Текст книги "Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков"

Автор книги: Мэри Шеффер

Соавторы: Энни Бэрроуз
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Я так рассвирепела, что потеряла дар речи. Стояла, впившись побелевшими пальцами в тарелку, из которой ела кашу Кит. Чуть не швырнула в него, но сдержалась. Наконец совладала с голосом и шепотом процедила:

– Убирайся.

– Извини?

– Не желаю тебя больше видеть. Никогда.

– Джулиет? – Он искренне не понимал, о чем я.

Я растолковала. С каждой минутой чувствуя себя все лучше и лучше, объяснила, что никогда не выйду замуж за человека, который не любит Кит, Гернси и Чарльза Лэма.

– Чарльз Лэм-то тут при чем? – взвизгнул Марк (естественно).

Я решила его не просвещать. Марк пробовал спорить, уговаривать, целовать меня, затем снова спорить, но – все было кончено, и даже он понял. Впервые за миллион лет – с самого февраля, когда мы познакомились, – я впервые нисколько не сомневалась, что поступаю правильно. Как я могла думать о браке с ним? Один год в роли его жены – и я бы превратилась в смиренную идиотку из тех, что испуганно смотрят на мужа, когда к ним обращаются с вопросом. Всегда таких презирала, но теперь понимаю, как легко до этого дойти.

Через два часа Марк уже ехал на летное поле, не собираясь (надеюсь) возвращаться. А я с целехоньким, до неприличия не разбитым сердцем – пожирала малиновый пирог у Амелии. Ночью проспала сном праведника десять благословенных часов, и сегодня опять чувствую себя на тридцать два, а не на сто.

Днем мы с Кит идем на море искать агаты. Какой прекрасный, прекрасный, прекрасный день!

С любовью, Джулиет

P.S. Все это никак не связано с Доуси. Чарльз просто сорвался с языка. Случайно. Доуси даже не зашел попрощаться перед отъездом. Чем больше думаю о том, что между нами произошло, тем сильнее убеждаюсь: на утесе он повернулся ко мне затем, чтобы попросить у меня ещё и зонтик.

Джулиет – Сидни

27 июля 1946 года

Дорогой Сидни!

Я знала, что Элизабет взяли за укрывательство рабочего «Организации Тодта», но до недавнего времени понятия не имела о ее сообщнике. Несколько дней назад Эбен Рамси вдруг упомянул некого Питера Сойера, «который был арестован вместе с Элизабет».

– ЧТО?! – завопила я, и Эбен объявил, что разрешил Питеру все мне поведать.

Питер сейчас живет в доме престарелых в Вейле. Я позвонила туда. И услышала, что он будет очень рад меня видеть – особенно если я захвачу «капельку бренди».

– Всегда со мной! – воскликнула я.

– Отлично. Приходите завтра. – И он повесил трубку.

Питер – инвалид, но до чего лихо водит коляску! Носится как сумасшедший, срезает углы и способен развернуться на пятачке в шесть пенсов. Мы вышли на улицу, сели под деревом, и он стал попивать бренди и рассказывать. И на сей раз, Сидни, я записывала – не могла упустить ни словечка.

Питер уже был инвалидом, но еще жил дома в Сент-Сэмпсоне, когда нашел рабочего «Организации Тодта» Люда Яруцки, шестнадцатилетнего мальчика из Польши.

Многих рабочих выпускали из бараков после темноты искать еду – при условии, разумеется, что к утру они вернутся обратно, иначе за ними начиналась охота. Только с помощью такого «временного освобождения» немцы и могли прокормить рабочих, не особенно тратя на них продовольствие.

Почти все жители острова держали огороды, а некоторые еще курятники и крольчатники. Богатая пожива для воров. Кем и были рабочие «Тодта» – ворами. Большинство гернсийцев ночам стояли в дозоре, с палками и жердями защищали свои овощи.

Питер тоже караулил ночью курятник. Без жерди, но с большой железной сковородой на длинной ручке и металлической ложкой, своеобразным набатом для созыва соседей.

Однажды ночью он услышал – а затем увидел, – как Люд прокрался в просвет его живой изгороди. Питер ждал. Мальчик зашатался, упал, попытался подняться, не смог и остался лежать. Питер в коляске подъехал и уставился на него.

«Совсем ребенок, Джулиет. Обыкновенный ребенок. Лежал лицом в грязь. Тощий – не передать, кожа да кости, весь грязный, в каких-то тряпках! Вши так и лезли из волос на лицо, на веки. Бедолага их не чувствовал – валялся как мёртвый. И надо-то ему было одну чертову картошину, а сил не хватило выкопать. Подумайте, доводить до такого детей!

Как же я ненавидел этих немцев – всем сердцем! Я не мог наклониться проверить, дышит ли он, но снял ноги с педалей кресла и начал толкать его, и толкал, и толкал, пока не повернул к себе плечами. Руки-то у меня сильные. Втащил к себе на колени наполовину, кое-как завез на кухню, а там осторожно сгрузил на пол. Развел огонь, принёс одеяло, нагрел воды, вымыл бедолаге лицо, руки, поснимал и утопил вшей и гнид».

Питер не решился просить соседей о помощи – те могли на него донести. Немецкий комендант объявил, что за укрывательство рабочих «Организации Тодта» грозит концлагерь или расстрел на месте.

На следующий день он ждал Элизабет – она как медсестра приходила раз в неделю, иногда чаще. Он неплохо ее знал и был уверен, что она поможет выходить мальчика и никому ничего не скажет.

«Она пришла не очень рано утром. Я встретил ее у двери, говорю: в доме – неприятности, не хочешь, не заходи. Она поняла, что имеется в виду, кивнула и вошла без лишних разговоров. Опустилась возле Люда на колени, крепко сжав рот – попахивало от него будь-будь, – и мигом взялась за дело. Разрезала одежду, сожгла. Вымыла парня, голову вымыла дегтярным мылом, что вокруг творилось, не представляете, но мы смеялись. То ли от нашего смеха, то ли от холодной воды Люд очнулся. Испугался – пока не дотумкал, кто мы. Элизабет разговаривала с ним ласково. Он, конечно, ни черта не понимал, но успокоился. Мы оттащили его в мою спальню, потому что оставлять на кухне было нельзя, соседи могли увидеть. Потом Элизабет долго его выхаживала. Без лекарств, откуда их взять, зато раздобыла на черном рынке суповые кости для бульона и настоящий хлеб. Ещё яйца от моих кур. И вот мало-помалу мальчишка стал набираться сил. Спал много. Иногда Элизабет приходила уже по темноте, но до комендантского часа. Не хотела, чтобы видели, как часто она меня навещает. Люди тогда, знаете, доносили на соседей – выслуживались перед немцами за всякие выгоды, харчи какие-никакие и прочее.

И все же кто-то донес фельдполицаю – не знаю кто. Во вторник вечером пришли немцы. Элизабет купила курятину, потушила, кормила Люда. Я сидел у его кровати.

Дом по-тихому окружили, потом ворвались. Ну и… взяли нас с потрохами. С мальчиком не знаю, что сделали. Суда не было, нас назавтра же сунули на корабль до Сен-Мало. Последний раз я видел Элизабет, когда тюремный охранник вводил ее на борт. Она сильно мерзла, видно было. А во Франции я ее не встречал, понятия не имею, куда ее отправили. Меня – в федеральную тюрьму в Кутанси, но там инвалид не потребовался, и меня через неделю отослали обратно. Сказали: «небо благодари за нашу доброту».

Питер говорит, что Элизабет, когда ходила к нему, оставляла Кит у Амелии. Но никому не признавалась, что помогает выхаживать рабочего «Организации Тодта». Все вроде бы считали, что она выполняет больничные назначения.

Это, Сидни, лишь остов истории. Питер спросил, приду ли я еще. Я ответила: с радостью, и он даже не напомнил о бренди. Попросил принести иллюстрированные журналы, если есть. Хочет поглядеть на Риту Хейворт [20]20
  Рита Хейворт (1918–1987) – американская актриса и танцовщица, одна из наиболее знаменитых звёзд Голливуда 1940-х годов, ставшая легендой и секс-символом своей эпохи.


[Закрыть].

С любовью, Джулиет

Доуси – Джулиет

27 июля 1946 года

Дорогая Джулиет!

Скоро пора забирать Реми из хосписа, но еще есть пара минут, и я решил написать тебе.

Реми выглядит лучше, чем в прошлом месяце, но все равно очень слаба. Сестра Тувье отвела меня в сторонку и дала наставления: Реми должна хорошо питаться, остерегаться сквозняков и не нервничать. И больше бывать с людьми – желательно веселыми.

Что Реми у Амелии не останется голодной, и не замерзнет, не сомневаюсь, но вот веселье. Лично я его предоставить не могу. Шутки и прочее подобное – не моя стихия. Я не знал, что ответить, заулыбался и закивал с бодрым видом. Кажется, получилось неубедительно, потому что сестра посмотрела с подозрением.

Я сделаю все, что в моих силах, но думаю, ты, Джулиет, твоя солнечная улыбка и лёгкий характер для Реми намного полезней. Она непременно полюбит тебя, как полюбили мы, и общение с тобой поможет ее выздоровлению.

Обними и поцелуй за меня Кит. Увижу обеих во вторник.

Доуси

Джулиет – Софи

29 июля 1946 года

Дорогая Софи!

Пожалуйста, забудь все, что я наговорила о Доуси Адамсе. Я идиотка.

Только что получила от него письмо, восхваляет целебные свойства моей «солнечной улыбки и легкого характера».

Солнечная улыбка? Легкий характер? Меня никогда еще так не оскорбляли. Легкий характер в моей шкале ценностей находится рядом с безмозглостью. Клоун – вот что я для него такое.

Я так унижена – пока мы шли сквозь лунный свет и меня влекло к нему всей душой, он думал о Реми и о том, как ее позабавит моя болтовня!

Нет, ясно: то было помрачение. Доуси нет до меня никакого дела.

Я сейчас слишком зла, даже не могу писать.

С вечной любовью, Джулиет

Джулиет – Сидни

1 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Реми наконец приехала. Она маленькая, невероятно худая, с короткими черными волосами и почти черными глазами. Я представляла её калекой, но это не так, она лишь чуточку прихрамывает, будто у нее нерешительная походка, и неловко поворачивает шею.

По описанию получился какой-то беспризорный ребенок, что совсем не соответствует действительности. Издалека – может быть, но не вблизи. В Реми есть странная, суровая, обескураживающая напряженность. Она не холодна и точно не враждебна, но, похоже, боится всего внезапного. Думаю, доведись мне пройти через её ад, я была бы такой же – отстраненной от реальности.

Однако все меняется, когда Реми общается с Кит. Вначале она лишь следила за Кит, не заговаривала, но потом Кит предложила научить Реми шепелявить. Реми изумленно согласилась, и они ушли в теплицу Амелии заниматься. Правильно шепелявить Реми мешает акцент, но Кит не ругается, напротив, великодушно дала ей несколько дополнительных уроков.

В день приезда Реми Амелия устроила небольшой праздничный ужин. Все вели себя до крайности благопристойно. Изола явилась с огромной бутылкой тоника под мышкой, но, раз глянув на Реми, не стала его и предлагать. «Как бы не окочурилась», – шепнула она мне на кухне и сунула бутылку в карман пальто. Илай нервно пожал Реми руку и ретировался – видно, боялся нечаянно сбить ее с ног. Я порадовалась, что Реми спокойно, уютно с Амелией. Но очевидный фаворит – Доуси. Когда он вошел в гостиную (он задержался и пришел позже всех), она совершенно успокоилась и даже улыбнулась ему.

Вчера было холодно и туманно, но мы с Кит и Реми тем не менее решили построить песчаный замок на крошечном пляже Элизабет. Мы его возводили, получился великолепный образец дворцовой архитектуры. Я захватила термос. Мы сидели, пили какао и нетерпеливо ждали прилива – когда он разрушит замок.

Кит бегала по берегу, приманивала волны. Реми дотронулась до моего плеча и улыбнулась:

– Элизабет, наверное, была такой же. Морской владычицей.

Она словно подарила мне подарок, ведь даже такой крохотный жест требует доверия. Я чуть не лопнула от счастья: ей со мной хорошо!

Кит резвилась у воды, а Реми говорила об Элизабет. Та собиралась вести себя тихо, сохранять силы и как можно скорее после войны вернуться домой.

– Мы думали, что получится. Знали о вторжении, видели бомбардировщики союзников над лагерем. Знали, что происходит в Берлине. Охранники не могли скрыть свой страх. Каждую ночь мы лежали без сна и прислушивались, не идут ли танки союзников. Шептались: вдруг нас освободят? Не верили в смерть.

После этого говорить сделалось, по сути, не о чем, но я все думала: если бы Элизабет продержалась еще несколько недель, она могла бы вернуться домой к Кит. Зачем, зачем в самом конце войны она бросилась на надзирательницу?

Реми смотрела на волны. Затем произнесла:

– Лучше не иметь такого доброго сердца.

Для Элизабет – да, но не для нас. Тут пришел прилив. Мы закричали ура, и замка не стало.

С любовью, Джулиет

Изола – Сидни

1 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Я новый официальный секретарь гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Вот и подумала, что будет любопытно взглянуть на мой первый протокол. Вам ведь интересно все то же, что Джулиет. Вот он:

30 июля 1946 года, 19.30. Погода холодная. Океан шумный. Заседание в доме Уилла Тисби. Пыли нет, но занавески надо постирать.

Миссис Уинслоу Доббс прочитала главу из собственной автобиографии под названием «История жизни и любви Делии Доббс». Все слушали внимательно – но после молчали. Кроме мистера Уинслоу. Он хочет развода.

Всем было неловко, поэтому Джулиет и Амелия подали заранее приготовленный десерт – чудесный слоеный торт со сливками на тарелках из настоящего фарфора, обычно мы его не достаем.

Встала мисс Майнор. Коль скоро мы занялись личным творчеством, не желаем ли послушать кое-что из ее афоризмов? Сочинение называется «Книга житейской мудрости Мэри Маргарет Майнор».

Все и так давно знают, что и по какому поводу думает Мэри Маргарет, но, естественно, дружно вскричали: «Да, да!» – потому что очень ее любим. Уилл Тисби, правда, не преминул выразить надежду, что в книжке Мэри Маргарет свои мысли отредактировала, – оно бы к лучшему.

Я предложила на следующей неделе созвать специальное внеочередное заседание, чтобы не оттягивать мой доклад о Джейн Остин. Доуси меня поддержал! Все сказали: «Да, да». Заседание перенесли.

Мисс Изола Прибби, официальный секретарь гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков

P.S. Благодаря новой должности могу, если хотите, записать Вас в члены клуба. Это против правил, Вы не здешний, но я потихоньку и никому не скажу.

Ваш друг Изола

Джулиет – Сидни

3 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Кто-то из «Стивенс и Старк» – представить не могу кто – прислал Изоле подарок, книгу середины девятнадцатого столетия, «Новый иллюстрированный справочник по френологии и психиатрии, с таблицами форм и размеров черепа и сотней иллюстраций». Казалось бы, и этого более чем достаточно, но там еще есть подзаголовок: «Френология: определение характера человека по выступам на черепе».

Вчера вечером я, Кит, Доуси, Изола, Уилл, Амелия и Реми ужинали у Эбена. Изола явилась с таблицами, рисунками, линованной бумагой, измерительной лентой, циркулем и чистой тетрадкой. Откашлялась и зачитала с первой страницы книги: «И вам под силу научиться определять характер людей по шишкам на их головах! Удивите друзей и смутите врагов доподлинным знанием их достоинств и недостатков». Потом шумно плюхнула книгу на стол и объявила:

– К празднику урожая обязательно стану экспертом.

Она уже предупредила пастора Элстона, что больше не будет изображать хиромантку, кутаясь в шали. Отныне ее удел – заглядывать в будущее по-научному, через шишки на голове! Так церковь заработает даже больше, чем на мисс Сибил Беддоуз с ее будкой и конкурсом «ПОЛУЧИ ПОЦЕЛУЙ ОТ СИБИЛ».

Уилл тут же согласился: мисс Беддоуз и целоваться-то не умеет, ему, к примеру, это давно надоело, пусть даже за-ради благотворительности.

Сидни, ты понимаешь, какие силы выпустил на свободу? Изола успела изучить голову мистера Сингтона (они торгуют рядом на рынке) и не преминула сообщить ему, что у него провал в точке любви к братьям меньшим. Видно, поэтому он так плохо кормит свою собаку?

Ты отдаешь себе отчет, к чему это может привести? Однажды кто-нибудь с шишкой потенциального убийцы ее пристрелит – если мисс Беддоуз не опередит.

Но твой подарок послужил причиной одного замечательного, неожиданного события. После десерта Изола измеряла голову Эбена и диктовала результаты мне. Я записывала. И вдруг посмотрела на Реми: как ей нравится происходящее? Картинка ведь была та еще: Изола с сосредоточенным видом копается во всклокоченной шевелюре Эбена. Реми с трудом сдерживала смех, но в какой-то момент все-таки рассмеялась. Мы с Доуси совершенно обомлели и уставились на нее!

Реми очень тихая, мы и знать не знали, какой у нее смех. Как ручеек. Надеюсь его еще услышать.

Мы с Доуси общаемся не так свободно, как раньше, хотя он по-прежнему часто навещает Кит и приходит к нам, гуляя с Реми. Когда она засмеялась, мы впервые за две недели взглянули друг другу в глаза. Может, он просто восхитился, что на неё постепенно переходит мой легкий характер. У меня ведь, как утверждают некоторые, легкий характер, Сидни. И солнечная улыбка. Не знал?

Билли Би прислала номер «Звезд экрана» для Питера с подборкой фотографий Риты Хейворт. Питер в восторге. Правда, он несколько удивился, что мисс Хейворт позирует в ночной сорочке. К тому же стоя на коленях в кровати! Куда катится мир?

Сидни, Билли Би еще не устала бегать по моим поручениям?

С любовью, Джулиет

Сьюзан Скотт – Джулиет

5 августа 1946 года

Дорогая Джулиет!

Не поверишь, но Сидни не хранит твои письма у сердца, а бросает на столе как попало, и всякий может их прочитать. Что я, разумеется, и делаю!

Относительно Билли Би. Сидни даже не приходится ее ни о чем просить. Она сама вымаливает возможность сделать что-нибудь для него, для тебя или для «той прелестной малютки». Они воркует над ним, как над младенцем, а я, глядя на нее, разеваю рот. Билли Би носит маленькую шапочку из ангоры, которая завязывается на бантик под подбородком, – примерно в такой выступает на льду Соня Хени [21]21
  Норвежка Соня Хени (1912–1969) – легенда фигурного катания, единственная трёхкратная олимпийская чемпионка (1928, 1932, 1936). Уйдя из спорта, Соня Хени стала сниматься в кино, самый известный её фильм – «Серенада Солнечной долины» (1941), в финале которого она катается на чёрном льду.


[Закрыть]. Еще нужны подробности для ясности?

Сидни уверен, что она ангел с небес, однако вопреки этому его убеждению, Билли Би все лишь секретарша из агентства, изначально приглашенная как временная. Теперь уже, правда, она так основательно окопалась в издательстве, что стала незаменимой и постоянной. Пожалуйста, Джулиет, соври, что Кит мечтает о каком-нибудь животном с Галапагоссов! Билли Би поднимет паруса, дунет за ним и исчезнет на много-много месяцев. Лучше бы, разумеется, навсегда – пускай ее кто-нибудь слопает.

Обнимаю тебя и Кит, Сьюзан

Изола – Сидни

5 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Я знаю, это Вы прислали «Новый иллюстрированный справочник по френологии и психиатрии, с таблицами форм и размеров черепа и сотней иллюстраций». Очень ценная вещь, спасибо. Я усердно занимаюсь и сейчас, когда изучаю голову, заглядываю в книгу не больше трех-четырех раз. Надеюсь, что на празднике урожая смогу хорошо помочь церкви. Кому ж не захочется постичь свою природу с помощью науки френологии? Всем захочется!

Наука френология – настоящее чудо. За последние три дня я узнала больше, чем за всю прежнюю жизнь. Например, миссис Гилберт всегда была дрянь, так вот теперь выяснилось, что она не виновата! У нее в точке благожелательности глубокая вмятина. Маленькой свалилась в каменоломню, там и повредила благожелательность и с тех пор злобится на мир.

Со старыми друзьями тоже сплошные сюрпризы. Эбен, оказывается, словоохотлив! Никогда бы не подумала. Но у него под глазами мешки, и тут толкование однозначное. Я ему деликатно намекнула – чтоб знал. Джулиет сначала не хотела показывать свои шишки, но потом, когда я сказала, что она стоит на пути развития науки, согласилась. Так вот, наша Джулиет полна эротизма. И супружеской любви. Я удивилась, что ж она не замужем при таких крупных шишках.

Уилл захихикал: «Джулиет, да мистер Старк – счастливчик!»

Джулиет покраснела как помидор, а меня так и потянуло за язык, чуть не ляпнула: мало ты, темнота, понимаешь, мистер-то Старк наш – гомосексуалист! К счастью, вовремя опомнилась и, как обещала, сохранила секрет.

Доуси тогда встал и ушел, и его голову я изучить не успела, но обязательно вскоре поймаю и осмотрю. Иногда я его не понимаю. То болтал без умолку, а теперь двух слов не вытащишь.

Еще раз спасибо за чудесную книжку.

Ваш друг Изола

Сидни – Джулиет

Телеграмма

6 августа 1946

КУПИЛ ДОМИНИКУ В ГАНТЕРСЕ МАЛЕНЬКУЮ ВОЛЫНКУ. КИТ НЕ НУЖНО? ДАЙ ЗНАТЬ СКОРЕЕ, ОСТАЛАСЬ ОДНА. КАК ТЕБЕ ПИШЕТСЯ? С ЛЮБОВЬЮ К ВАМ С КИТ, СИДНИ

Джулиет – Сидни

7 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Кит волынке обрадуется. Я – нет.

Пишется вроде бы замечательно, но я хочу послать тебе первые две главы – не успокоюсь, пока ты не прочтешь. Найдется время?

Биографии надо писать, пока живо поколение, знавшее этого человека, пока еще свежи воспоминания. Представь, как бы я написала об Энн Бронте, будь у меня возможность пообщаться с её соседями. Может, она была вовсе не доброй и тихой, а наоборот, стервой и регулярно раз в неделю колотила посуду.

Каждый день узнаю что-то новое про Элизабет. Очень жалко, что мы не были знакомы! Пишу – и ловлю себя на том, что думаю о ней как о подруге, вспоминаю ее поступки так, словно видела все своими глазами. Элизабет полна жизни. Приходится напоминать себе, что она умерла. И от этого вновь и вновь щемит сердце.

Сегодня мне рассказали нечто такое, что захотелось просто лечь и заплакать. Мы поужинали, а после Илай и Кит отправились копать червяков (это лучше всего делать при свете луны). Мы с Эбеном вынесли кофе во двор, и он впервые заговорил со мной об Элизабет.

Дело было в школе, где Илай вместе с другими детьми ждал прихода эвакуационных кораблей. Эбена внутрь не пустили, но Изола обо всем рассказала ему в тот же вечер.

Помещение было забито детьми. Элизабет застегивала Илаю пальто, и он признался, что боится корабля, который увезет его из дома от мамы. Если корабль разбомбят, с кем он попрощается перед смертью? По словам Изолы Элизабет хорошенько обдумала вопрос, а потом задрала свитер и отстегнула с блузки планку медали, которую ее отец получил на Первой мировой войне, – она ее постоянно носила.

Держа планку в руке, Элизабет объяснила, что это волшебный талисман и он убережет Илая от любого несчастья. Велела Илаю дважды плюнуть на него – для наведения заклятия. Изола через плечо Элизабет видела лицо Илая и сказала Эбену, что оно светилось тем волшебным светом, каким светятся лица детей, пока они ещё верят в чудеса.

Страшно – отправлять детей одних в неизвестность для их же защиты! Как родители пережили такое? Ведь это насилие над инстинктом, повелевающим защищать потомство. Я, например, рядом с Кит становлюсь как медведица. И слежу за ней, даже когда она не со мной. И если ей что-то угрожает (а при ее любви карабкаться куда не следует это происходит часто), у меня шерсть встает дыбом на загривке (а ведь раньше жила, не ведая, что у меня есть загривок), и я бегу ее спасать. У Кит есть враг, племянник священника. Он бросался в нее сливами. Так я на него нарычала! Странно, но интуитивно я всегда знаю, где Кит, чувствую ее, как собственные руки, но если бы вдруг потеряла из виду, сошла бы с ума от беспокойства. Очевидно, природа так устроила для выживания новых поколений, но война это искорежила. Как гернсийские матери жили, ничего не зная о своих детях? Не представляю.

С любовью, Джулиет

P.S. Может быть, лучше флейту?

Джулиет – Софи

9 августа 1946 года

Милая Софи!

Какая прекрасная новость – ребенок! Вот счастье! Очень надеюсь, что на этот раз тебе не придется бесконечно жевать крекеры и сосать лимонные дольки. Знаю, вам, родителям, безразлично, кто, что и почему родится, но мне хочется девочку. Из этих соображений я вяжу крохотную кофточку и шапочку из розовой шерсти. Александр, разумеется, счастлив. А Доминик?

Я поделилась твоей новостью с Изолой и боюсь, что тоника для беременных тебе не избежать. Софи, заклинаю, не пей его и не выливай там, где бегают собаки. Думаю, отравы в нем нет, но рисковать все же не стоит.

Твои расспросы о Доуси следует перенаправить Кит, лучше – Реми. Я его почти не вижу, когда же вижу, он молчит. Не романтически-задумчиво на манер мистера Рочестера, но сурово и строго, даже неодобрительно. В чем дело, не знаю, честно. Раньше мы дружили. Беседовали о Чарльзе Лэме, гуляли по острову. Мне было с ним хорошо, как со всеми моими друзьями. А после случая на утесе он вдруг перестал разговаривать – я имею в виду, со мной. Грустно. Я скучаю по нашему невероятному взаимопониманию, но начинаю думать, что оно мне только почудилось.

Меня молчаливой не назовешь, поэтому молчуны мне невероятно интересны. Поскольку сам Доуси о себе ничего не говорит (и вообще не говорит – со мной), я докатилась до того, что пристала к Изоле с расспросами насчет его шишек, чтобы выведать подробности о его прошлом. Но Изола постепенно разочаровывается в шишках, ей кажется, они все-таки врут. Например, у Доуси центр жестокости не так бы велик, как надо, а ведь он чуть не до смерти отходил Эдди Мирза!!!

Восклицательные знаки мои. Изола, кажется, не видит в этом ничего особенного.

Эдди Мирз, гнусный и здоровенный тип, был осведомителем у немецких властей, за что получал разные блага. Об этом все знали, но он плевать хотел, лишь бы побахвалиться в баре богатством: буханкой белого хлеба, сигаретами, шелковыми чулками – девчонки за них бывают о-о-очень благодарны.

Через неделю после ареста Элизабет и Питера он хвастался серебряным портсигаром, намекая, что это вознаграждение за донесение о кое-каких делишках в доме Сойера.

Доуси узнал и на следующий вечер отправился к «Чокнутой Иде». Подошел к Эдди Мирзу, схватил за ворот, приподнял с барного стула и начал молотить головой о стойку. Говорил, будто сплёвывал: «Гад, сволочь, скотина, дерьмо», и с каждым словом бил. Затем стащил Эдди со стула на пол, и они начали драться.

По словам Изолы, Доуси отделали как котлету. Нос, рот были в крови, один глаз заплыл полностью, ребро треснуло. Но Эдди Мирзу досталось больше: фонари под обоими глазами, два сломанных ребра, швы. Суд приговорил Доуси к трем месяцем гернсийской тюрьмы, однако уже через месяц его выпустили. Требовалось место для более важных преступников – спекулянтов с черного рынка и тех, кто сливал бензин из армейских грузовиков.

– Эдди до сих пор как увидит Доуси у «Чокнутой Иды», так не знает, куда деваться от ужаса. Глазки бегают, руки ходуном, аж пиво расплескивается. Минут пять вытерпит и линяет, – заключила Изола.

Я, с растопыренными от изумления глазами, принялась умолять рассказать что-нибудь еще. Шишки у Изолы теперь не в чести, поэтому она решила обойтись простой фактографией.

Детство у Доуси было не слишком счастливым. В одиннадцать лет он потерял отца, а у матери, миссис Адамс, никогда не отличавшейся крепким здоровьем, появились странности, страхи. Сначала она боялась выходить в город, потом – к себе во двор и, наконец, за пределы дома. Сидела, раскачиваясь, на кухне и глядела в пространство. Она умерла вскоре после начала войны.

Мать, хозяйство и к тому же (в то время) жуткое заикание – все это сделало Доуси очень застенчивым. С людьми, кроме Эбена, он почти не общался. Изола и Амелия были с ним знакомы, но не более.

Все изменилось с приездом Элизабет. Она подружилась с ним и буквально вынудила вступить в клуб. Там, по словам Изолы, он расцвел! У него появилась возможность обсуждать не свиную холеру, а книги, причем с друзьями. И чем больше он говорил, тем меньше заикался.

Загадочная личность, правда? Наверное, он, как мистер Рочестер, все-таки прячет сумасшедшую жену на чердаке. Правда, во время войны ее трудно было бы прокормить на одну продовольственную карточку… Боже, как я хочу, чтобы мы опять подружились (с Доуси, а не с его сумасшедшей женой).

Я собиралась потратить на него пару скупых фраз, а вышло несколько страниц. А сейчас надо срочно приводить себя в порядок к сегодняшнему заседанию. У меня, замарашки, буквально одна приличная юбка. Вот Реми, с ее хрупкостью и худобой, в чем угодно умудряется выглядеть очень стильно. И как француженкам это удается? Скоро еще напишу.

С любовью, Джулиет

Джулиет – Сидни

11 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Счастлива, что ты счастлив тому, как у меня продвигается работа над биографией Элизабет. Но об этом позже. У меня есть другая новость, которая попросту не может ждать. С трудом осмеливаюсь верить, но, кажется, все правда. Видела собственными глазами!

Если – еще раз подчеркиваю: если – я права, «Стивенс и Старк» опубликует сенсацию тысячелетия. О ней напишут диссертации, за нее получат ученые степени, а за Изолой будут гоняться литературоведы, университеты, библиотеки и до омерзения богатые частные коллекционеры Западного полушария.

Итак. На вчерашнем заседании клуба Изола собиралась рассказывать о «Гордости и предубеждении», но Ариэль прямо перед ужином сжевала ее записки. Поэтому вместо «дорогой Джейн» Изола в отчаянной спешке схватила письма, адресованные ее дорогой бабуле Финни (сокращенное от Джозефины) и имеющие интересную историю.

Изола достала их из кармана. Уилл Тисби, увидев розовый шелк и атласную ленточку, вскричал:

– Любовная переписка, разрази меня гром! Секретики? Интимные тайны? Джентльменам покинуть зал?

Изола велела ему угомониться и сесть на место. Сказала, что письма писал бабуле Финни один очень добрый человек – незнакомец, когда та была совсем маленькой девочкой. Бабуля хранила их в жестяной коробке из-под печенья и часто читала Изоле на ночь вместо сказок.

Сидни, писем восемь, и я не стану их пересказывать – все равно не получится.

Бабуле Финни было девять лет, когда отец утопил ее кошку Пышку. Кошка залезла на стол и вылизала масленку. Чудовище папаша взбесился, сунул Пышку в мешок, набросал туда камней, завязал узел и выбросил Пышку в океан. Затем, встретив Финни по дороге из школы, сообщил о содеянном. Мол, туда твоей кошке и дорога. И, шатаясь, отправился в таверну. Бабуля осталась сидеть посреди дороги, плача навзрыд.

Проносившаяся мимо карета чуть не переехала девочку. Кучер соскочил с козел и принялся ругать ее, но пассажир – очень крупный господин в темном пальто с меховым воротником – выпрыгнул из кареты. Приказал кучеру замолчать, склонился над Финни, спросил, чем ей помочь.

Бабуля Финни воскликнула: ничем! Ей никто не поможет! Ее кошка мертва! Папа утопил Пышку, ее больше нет! Она погибла, ушла навсегда!

Мужчина сказал:

– Глупости! Пышка вовсе не умерла. Разве тебе не известно, что у кошек девять жизней?

Финни признала, что слышала о таком, и человек продолжил:

– Я совершенно случайно знаю, что у Пышки то была лишь третья жизнь, то есть осталось еще шесть.

Финни спросила, откуда ему это известно. Он ответил, что, дескать, известно, и все, у него такой дар от рождения. Почему, отчего, он понятия не имеет, но кошки часто являются ему и беседуют с ним. Не словами, конечно, – картинками.

Затем господин сел рядом с Финни на дорогу и велел замереть – не шевелиться. Вдруг Пышка захочет с ним пообщаться? Несколько минут они посидели молча, а потом мужчина схватил Финни за руку:

– Ага, вот она! Прямо сейчас рождается заново! В каком-то особняке… нет, в замке! По-моему, это Франция. Да, да, точно. Маленький мальчик гладит ее по шерстке. Он уже полюбил её и собирается назвать… хм, Соланж. Как странно. Необычное имя для кошки, но… что уж там. Соланж проживет долгую, славную, полную приключений жизнь. Она такая храбрая и отчаянная, эта кошка, я вижу!