Текст книги "Ее темные крылья (ЛП)"

Автор книги: Мелинда Солсбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Ага, – согласился Али. – Он словно хотел подружиться.

– Ого, – сказала я, голос сдавила зависть, но они не заметили, или им было все равно. Они погнались друг за другом, и я отклонилась и покачивалась, глядя на небо.

Тюлень не вернулся, и я задумалась, может, они выдумали это, пытаясь дразнить меня. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком удобно, что это случилось в то время, когда меня там не было, но они настаивали, что это было, говорили об этом остаток дня. Не только в тот день, но и недели спустя: «Помнишь, как мы плавали с тюленем?».

Думаю, в тот день у них все началось. Когда они увидели тюленя вместе.

Знала ли Бри, что происходило с ней в озере? Боролась она или сдалась? Говорили, когда тонул, перед глазами проносилась вся жизнь.

Частичка меня гадала, думала ли она обо мне.

Потому что я думала о ней. Я почти всегда думала о ней.

4

БЫСТРЫЙ УРОЖАЙ

Вряд ли я убила ее. Нельзя желанием убить людей, как и нельзя так заставить их любить тебя или добыть желанием кучу денег. Я знаю, это просто ужасное совпадение, что она умерла после того, как я подумала об этом, но я ощущаю себя странно, вспомнив это, невольно ощущаю вину.

Что хорошо, говорю я себе, потому что если бы я не ощущала вину, я была бы монстром, а я не такая. Я – жертва.

«Ты все еще жертва, если враг мертв? – прошептал голос в моем разуме. – Разве это не делает тебя победителем?».

Плевать на все. Мне нужно в мой сад.

Мерри расхаживает в гостиной, судя по ее лицу, говорит по телефону со своим научным руководителем, и она нервно машет мне, когда я прохожу, направляясь к кухне. Я забираю джемпер из стопки чистой одежды, натягиваю его поверх пижамы, обуваю сапоги, ждущие у задней двери, и выхожу.

Воздух холодный, резкий шок после спертости спальни, и он щипает мою кожу сквозь джемпер. Я замираю, чтобы вдохнуть его, запахи смешиваются: дым из костров на Острове, соль моря и гниющие водоросли. И за всем этим мягкая земля моего сада.

Почти все, что я растила, поспело рано в этом году, и я уже накрыла грядки, но на одной еще осталось немного пастернака, и я ждала, что он станет крепче, а еще три красные капусты, которые я растила для Мерри. Я хочу, чтобы они были готовы к пиру Халоа в следующем месяце – Мерри добавляет пряности и карамелизует их, и это очень вкусно – но когда я проверяю их, они выглядят маленькими и хрупкими, борются с погодой.

– И я, – шепчу я и ощущаю себя глупо.

Я глажу их и оставляю.

А потом копаю. Это грязная, скучная и тяжелая работа – я сожалею каждый раз, когда начинаю копать грядку – но нельзя просто бросить яму. Нужно или доделать, или наполнить ее, и с такими вариантами лучше продолжать. И приятно вонзить лопату в землю, когда злишься.

Моя мама тоже была садовницей, по словам папы. Может, все еще такая – мы говорили последний раз около четырех минут на мой шестнадцатый день рождения. Она позвонила, пожелала мне счастья, спросила, хотела ли я остаться на Острове. Я думала, что она намекала, что мне стоило приехать к ней, но она зазвучала напугано, когда я предложила это. Может, тот, с кем она сейчас, не знает, что у нее есть ребенок. Может, у меня есть братья и сестры.

Когда она переехала сюда, она основала бизнес с органическими фруктами и овощами, что было амбициозно, ведь людей тут мало, и почти все выращивают что-то свое. Но не как она – папа говорит, у нее были теплицы, полные ананасов и персиков, инжира и оливок, такое тут обычно не растёт. Так она встретила его, он ехал к маяку, и она остановила его у дороги и предложила попробовать июньскую клубнику. Через девять месяцев родилась я.

И через три года она бросила нас и не оглянулась.

От работы становится жарко, и я снимаю джемпер, бросаю его за себя. Холодный воздух приятный на горячей коже, и я замираю, ощущая его на себе. А потом смотрю на ямку и понимаю, что она по форме как могила.

Бри не любила сад в это время года. Говорила, что он выглядел депрессивно, как мертвый. Я пыталась объяснить, что даже голые части не были мертвыми, просто спали, но она не понимала. Ей нравилось, когда там было много цветов.

Я упираюсь в лопату и закрываю глаза.

– Я думал, ты оставила эту часть для моего барбекю?

Мой отец, все еще в защитном комбинезоне, в каком он работает на маяке, идет ко мне с двумя горячими чашками. Он высокий, всегда немного сутулится, словно его тело извиняется за то, что нужно задирать голову. Пожалуй, я унаследовала и низкий рост от мамы.

– Так и было. Но зимой ты его строить не будешь, а тратить землю нельзя, мистер.

Он не смеется.

– Ради любви Зевса, Кори, ты в пижаме? – он кивает на мою футболку и шорты. – Девять градусов. Ты хочешь пневмонию?

Я беру джемпер, натягиваю через голову, сбивая пучок волос. Я оставляю его кривым, жир пяти дней удерживает волосы на месте. Я беру чашку, которую он протягивает, и нюхаю ее.

– Из бутилированной воды, – вздыхает папа.

Когда мне было восемь, я отказалась ее пить, даже не чистила с ней больше зубы, потому что на вкус было как металл, и он отвел меня к врачу, который сказал, что у меня было нечто, названное «кедровый рот», хотя я ни разу не ела кедровые орехи. Она сказала, что это пройдет через пару недель, но это не прошло. Через пару недель папа поменял все трубы на новые, пластиковые, но я все еще не пила ту воду. Вода Острова была из источника глубоко под землей – за такую воду, напомнил он мне, богачи платили хорошо. Пускай. Мне она не нравится.

– Поговори со мной, Кор, – он садится на край грядки с капустой, действуя осторожно. Я сажусь рядом с ним, прижимаю свободную ладонь к почве и тру ее. Она ощущается приятно между пальцами. Мягкая и теплая. Я прижимаю ладонь сильнее, погружаю руку по запястье.

– О чем?

Он смотрит на меня.

– Я виделся с Давмуа.

– Мерри говорила.

– Мик спрашивал о тебе. Кроха Энгус тоже.

Я опускаю чашку и смотрю на него.

– Как они?

– Мик держится. Пытается быть сильным для Эллы и мальчиков. Элла разбита, конечно. Ты знаешь, как она была с Бри. Думаю, для них станет проще после этой ночи и завтра. Они начнут исцеляться. Он хотел, чтобы ты знала, что можешь прийти в любое время.

Мне всегда нравился папа Бри.

– Кроха Мик не понимает, что Бри нет, – продолжает он, серые глаза мягкие и печальные. – Мик сказал, что они отправят его и Энгуса к кузенам на континенте на время после похорон, – он делает паузу. – Думаю, тебе стоит пойти. Может, не на протезис, но на экфору завтра – точно.

– Не знаю, – я пожимаю плечами. Этикет позволял прийти на похороны бывшей лучшей подруги? – Между нами все было плохо.

– Думаю, ты пожалеешь, если не пойдёшь. И это будет важно для Мика и Эллы, ты была им как их ребенок, пока… – он умолкает от моего мрачного взгляда. – Я не одобряю поступок Бри. Или его. Они оба предали тебя, и ты имеешь право злиться и обижаться. Но… она мертва, Кор. Это все меняет.

Раздражение вспыхивает.

– Это ничего не меняет для меня. Она все еще су…

– Не говори плохо о мертвых, – рявкает отец.

В тот миг я снова желаю Бри смерти, гнев – молния в моих венах, потому что теперь всегда так будет.

Я знаю – ясно, будто пророчество озвучила Кассандра – что то, что Бри и Али сделали со мной, уже не будет никому важным. Мне не позволят ненавидеть ее. Или даже его. Она всегда будет юной и красивой, умершей слишком рано, и это затмит все. Все гадости, что она сделала и сказала, были стерты. Это так несправедливо, и я не смогу это сказать, потому что я хотя бы жива, да?

Я кусаю язык, чтобы не кричать. Я ненавижу ее. Я всегда буду ненавидеть ее.

– Эй, – говорит мой отец, когда я опускаю недовольный взгляд, боясь поднимать голову, ведь могу сказать ему то, что не смогу забрать. – Я знаю, что тебе было тяжело. Я на твоей стороне, ты же знаешь это?

«Так будь на моей стороне, – думаю я. – Пойми, почему я не могу пойти и плакать над ней или смотреть, как Али отрезает над ней прядь своих волос. Пойми, почему это ничего не изменит для меня, только сделает хуже».

Я сжимаю кулак в земле и держусь изо всех сил.

Он потирает мое плечо, а потом встает, колени щелкают при этом.

– Ладно, дитя, я пойду. Что будет тут?

Я не сразу понимаю, что он говорит о новой грядке.

– Цветы, – шепчу я, а потом передумываю. – Нет. Я еще не знаю.

– Хорошо. Подумай о завтра, – говорит он и возвращается в дом.

Мой гнев угасает, я вытаскиваю ладонь из земли и встряхиваю ею. Немного земли отлетает на капусту, и я склоняюсь, чтобы стряхнуть ее, понимаю, что капуста куда больше, чем я думала. Если они так продолжат, будут готовы к Халоа.

Я поворачиваюсь к грядке и думаю, как ощущалось бы, если бы я залезла в нее.

5

ЭНТРОПИЯ

Я ожидаю, что не усну той ночью, так что ворую таблетку снотворного у Мерри, привезённого из США в прошлый раз, когда она была там, и пытаюсь отключиться, ведь они вернулись с протезиса.

Это не работает.

Стены нашего дома тонкие, и я слышу каждое их слово в ванной, пока они чистят зубы. Папа настаивает, что я должна пойти на похороны, потому что мне нужно закрыть это дело. Мерри не соглашается, говорит, что мне нужно время.

– Ей нужно не только время, – отвечает папа.

Я сажусь, прислушиваюсь.

– Например?

– Не знаю. Надлежащая помощь. Она злая в последнее время. Видела бы ты ее раньше. Злость исходила от нее волнами. Я почти ощущал ее.

– Ее парень ушел к ее лучшей подруге. Она имеет право злиться, – говорит Мерри.

Я ощущаю вспышку благодарности, которую папа стирает, говоря:

– Но это не Кори. Она всегда была такой спокойной. И теперь она кричит на людей по телефону и хлопает дверями.

– Она раз кричала по телефону, и она ждала ту сеть вечность. Они ее обманули. Если у них этого нет, они должны были вернуть ей деньги.

– Она не говорила так с людьми. И на прошлой неделе она сказала Кэлли Мартин отвалить, когда та спросила, как она справляется. Я все еще горюю от этого.

– Кэлли Мартин нужно отвалить. Она слишком приставучая, Крейг.

Я смеюсь в темноте, пропускаю ответ папы.

– Кори – подросток, – говорит Мерри, и хоть я люблю ее, я закатываю глаза, когда она добавляет. – Перепады настроения – часть процесса.

– Я просто… – мой папа делает паузу, и мое сердце странно вздрагивает. Я прижимаюсь ближе к стене, чтобы слышать его тихий голос. – Я переживаю, что, если она не возьмёт себя в руки, попадет в беду. Попадет в темное место, откуда не сможет вернуться.

– Ты перегибаешь. Она все еще Кори, ей не поменяли личность, она не стала вместо садоводства принимать наркотики. Она просто горюет, работает с проблемами. И смерть Бри не поможет ей исцелиться.

– Я знаю это. Но я не хочу, чтобы дошло до того, чтобы ей нужна была помощь, которую легко не получишь на Острове. Ты читаешь о детях и психологическом здоровье…

– Не думаю, что у Кори срыв. Но мы будем приглядывать за ней, ладно? Она в порядке. Она – хороший ребенок.

– Надеюсь.

Они все еще тихо спорят, когда закрывают дверь спальни.

Я ложусь, сжимаюсь на боку, желудок мутит. Я не думала, что у меня был срыв. Просто так я переживала последствия порванного и растоптанного сердца тем, кто не должен был никогда это делать. Так бывает, когда весь мир переворачивается.

Я ложусь на спину, опускаю ладони на живот и закрываю глаза, глубоко дышу, успокаиваясь, представляя лес. Что-то спокойное. Море или озеро…

Нет.

Потому что тогда я думаю о Бри, которая лежала в той же позе в гробу.

Интересно, как она выглядит. Люди всегда говорят, что мертвые выглядят спокойно, словно спят, но я ходила с Бри на протезис ее бабушки несколько лет назад, и миссис Давмуа не выглядела мирно или как во сне. Она выглядела мертвой, то, что делало ее собой, ушло. Она уже не была бабушкой Бри, просто пустая оболочка.

Я паникую, понимая, что не помню, как именно выглядела Бри живой, все мои картинки с ней в голове искажены образом Бри в озере.

Я выбираюсь из кровати и выдвигаю ящик трюмо, ищу телефон. Я бросила его туда в ночь субботы, после того, как Мерри привела меня домой, не желая говорить с кем-нибудь или кого-то видеть. Батарея разрядилась, и я несу телефон к кровати, включаю заряжаться и включаю его.

Всплывают уведомления: от Астрид, Ларс, из группового чата, куда меня добавила Астрид. Я игнорирую их, открываю фотографии, листаю, пока не нахожу ее, нас, историю Кори и Бри во всех цветах: в моем саду, моей спальне, на пляже, в школе. Дальше и дальше, пока я не нашла фотографию прошлого года. Я перестала листать. На фотографии она сидела на коленях у ручья в лесу, старая сеть была намотана на ее голове, на лице было наигранно серьезное выражение, за миг до смеха.

Это была еще игра, в которую мы играли в восемь или девять лет. Мы звали ее Невесты Артемиды. Это началось, потому что нам нужно было выбрать бога для особого проекта в школе. Мы выбрали Артемиду, потому что у нее были лук и стрелы, она могла говорить со зверями и не любила мальчиков – мы такое поддерживали.

Мы узнали, что до 1980-х девушек нашего возраста посылали в один из ее храмов служить ей год, и нам понравилась идея, мы представляли пещеру, полную девушек, как мы, бегающих, охотящихся, воющих на луну. Я помню, как спросила у папы – в дни до Мерри – могла ли я отправиться служить Артемиде на континенте. Я знала, что ее храмы были на юге, и наш учитель сказал, что некоторые девочки еще туда ходили, хотя уже не были обязаны. Он сказал нет, почти разозлился, что было странно, ведь он никогда не говорил мне нет.

Мама Бри тоже сказала нет, но это не удивило, ведь ее мама всегда говорила нет.

И это никогда не останавливало нас.

Я украла шторы из сетки для вуалей, и Бри дала два длинных светлых хлопковых платья, которые ей купила мама, и мы тайно посвятили себя Артемиде.

Наше служение было глупым: мы собирали дождевую воду в банки от варенья, добавляли лепестки, делая «духи» для нее, танцевали, пели, делали луки и стрелы из веток и украденной шерсти, пытались говорить с белками. Дела детей. Мы прятали все в пластиковую коробку, которую хранили в корнях дерева. Мы никому не говорили, что делали, нам нельзя было играть в лесу.

Как-то раз Бри сказала, что увидела, как гамадриада улыбнулась нам, а потом пропала в дубе, где мы прятали вещи, и я отказывалась возвращаться неделю, боясь, что женщина выйдет из дерева и накажет девочек, играющих в лесу без присмотра. Но, когда я сказала Бри, почему не возвращалась, она сказала, что не видела гамадриаду, и мне это приснилось. Конечно, она врала, чтобы вернуть меня. И это сработало.

Мы перестали со временем – я не помню, почему, но однажды мы не пошли в лес наряжаться и больше так не делали. Кроме раза в прошлом году.

Мы были в моей комнате, пока я убиралась. Бри красила ногти в красный, а я запихивала вещи в шкаф, когда нашла книжку с проектом Артемиды внутри.

– Помнишь это? – я бросила ее в нее.

– Ногти! – закричала она. – Боги, – сказала она, полистав книгу. – Ты помнишь Невест Артемиды?

Это была спичка у фитиля. Мы побежали в лес, нашли ящик в дереве, сети и луки были внутри. Они были немного влажными и затхлыми, но это не помешало Бри испортить ногти, накинуть на голову старую вуаль. Я сделала ее фотографию, а она сфотографировала меня. Мы принесли ящик с собой и выбросили все в урну возле почты. Игра закончилась.

Я удалила все фотографии Али, даже где я выглядела хорошо, но ни одной с ней.

Я не успеваю подумать о том, что делаю, встаю с кровати, нахожу на полу джинсы. Они загрубели, земля сыплется на деревянный пол, когда я натягиваю их поверх шорт пижамы, но они подойдут, она все равно не сможет их увидеть.

И Бри сказала мне как-то раз, что джинсы не стирают, а натирают губкой и замораживают. И хоть мы позже обнаружили, что это не так, я все равно ощущала вину, запихивая свои в стиральную машинку, только если они не были в ужасном состоянии. У нее не было джинсов, так что я не знаю, где она о таком слышала.

Тихая, как могила, я покидаю комнату, осторожно спускаюсь по лестнице, избегая ступени, которые меня выдадут. Я хватаю первую куртку, какую находит рука в шкафу – Мерри, судя по запаху розовой воды, когда я просовываю руки в рукава и застегиваю поверх пижамы – и ищу обувь. А потом я выбираюсь из дома в ночь.

Я три раза почти разворачиваюсь, но заставляю себя идти по серебристым тихим улицам. Ночь холодная, воздух – как крохотные ножи.

Двадцать минут спустя я у храма Острова, ищу запасной ключ, который жрица прячет у крыльца под карнизом, потому что мы с Бри и Али не раз использовали его, чтобы забраться туда, когда шел дождь, а мы не хотели домой. Так тихо, что я слышу шелест моря, набегающие волны на камни за холмом Линкея, а еще ветер среди кипарисов на кладбище.

Я не знаю, что там делаю, или почему я пришла. Может, дело было в словах отца – мне нужно было закрыть это дело. Но не на глазах у всего Острова. А потом я буду мирно ненавидеть ее.

Щелчок замка звучит как выстрел, когда я прохожу внутрь.

Я мою руки в миске у двери, потом озираюсь. Храм озарен свечами, которые мерцают в странном ритме. Они окружают гроб – гроб – и я в шоке: а если они упадут, если порыв ветра донесет искру до баночки масла, какие стоят вокруг гроба, и все вспыхнет?

– Ау? – зову я, голос разносится эхом среди колонн. Кто-то должен быть, следить, чтобы ничего не произошло. Никто не отвечает.

Нужно отогнать их. Нельзя оставлять. Не у ее гроба – ее настоящего гроба – если она и будет гореть, но в Подземном мире, не тут.

Ее гроб на платформе перед алтарем. Слева кто-то поставил копию последней школьной фотографии Бри на подставку, цветы и кипарис были сплетены вокруг нее. Мое сердце вздрагивает, я смотрю в ее глаза на фотографии, и я иду и гробу – гробу Бри, Бри мертва, это ее гроб, о, боги.

Приближаясь, я понимаю, почему свечи странно трепещут, и почему никто не следит за возможным пожаром, – они просто на батарейках, и я ощущаю себя глупо и радостно. А потом я забываю о свечах, ведь вижу ее.

Бри.

В ее волосах больше полевых цветов, и она в бледно-голубом платье с рукавами три четверти. Рукава-фонарики, выглядящие старо, длинное хлопковое платье – в стиле Бри. Ее ладони сцеплены низко на животе, ногти выкрашены в бледно-розовый. Бри любила красный или черный, а три лака, которые она так хотела забрать у меня, были оттенками красного, она наносила его и смывала перед тем, как шла домой.

Она лежит на лоскутном одеяле, в стиле миссис Давмуа. Я приглядываюсь, и все во мне сжимается, я узнаю часть ткани. Квадрат белого хлопка с вышитыми желтыми цветами как на наряде, в котором Бри была на десятый день рождения Астрид, я помню, как она жаловалась, что одна была в платье, пока все были в джинсах. Серый квадрат подозрительно совпадает с нашей школьной формой. Нежный, розовый и потертый квадрат точно от одеяла, в котором она была в детстве. Я пытаюсь вспомнить, как оно называлось, а потом ответ приходит: одеяло-реликвия. Его делают, пока ребенок растёт, из старой одежды, а потом отдают ему в день свадьбы или на рождение первенца. У Бри ничего этого не случилось.

Горло горит, и я сглатываю.

Макияж гробовщика хорош, но ее щеки лишились пор, наверное, из-за праймера, а основа или корректор только сильнее выделили пятна на ее подбородке, засохнув на них. Они были у нее каждый месяц перед месячными, и меня потрясает, что она умерла с ними, потому что это означает, что мы все еще были синхронизированы, хотя так уже не должно быть.

На ее губах монета для Лодочника.

До этого я не знала, что часть меня считала это фальшивкой. Переправа мертвых казалась шуткой в конце всех шуток, способ отвлечь всех от того, что она сделала со мной. Я не верила, что она была мертва и ждала следующей части истории. Но монета – доказательство. Монета и одеяло. Она мертва.

О, Бри.

И, раз никто не узнает, я беру крохотный перерыв в ненависти к ней ради прошлого, опускаю ладонь на ее руку.

Ее ладонь холодная, восковая, и я отдёргиваю руку, а потом набираюсь смелости и пробую снова. Я делаю это ради двух девушек, которые звали себя Невестами Артемиды, чьи месячные совпадали. До того, как она стала худшей, кого я встречала, когда любить ее было просто, как дышать.

Я стою долго, и когда я не хочу уже стоять, я сажусь, отклоняюсь к подставке гроба. Я уйду домой через минуту. Еще минуту.

6

ТЕРПИМОСТЬ

Мои глаза открываются, когда кто-то касается моего плеча.

Жрица Логан сидит передо мной на корточках, все еще в обычной одежде, ее шок от вида меня заметен на лице.

И не в свете сотни электрических свеч, понимаю я, а в свете слабого зимнего солнца.

Рассвет.

– Кори? Что ты тут делаешь? Кто тебя впустил?

Я вскакиваю и бегу.

Я добираюсь до вершины холма за храмом, падаю на землю, тяжело дыша, ноги дрожат от подъёма. Я обвиваю руками колени, гляжу на море.

Звук колоколов доносится до холма, и я считаю их. Шесть. Папа и Мерри скоро проснутся. Мне нужно добраться домой до этого.

Я поднимаюсь и выглядываю наш дом, проверяю на свет. Его легко найти, он на краю Дэли, недалеко от полей, где проводят Фесмофорию. Мой взгляд движется к озеру, и я резко отворачиваюсь.

Я не была там какое-то время. Мы приходили в дни праздников, на выходных, бросали вызов оглянуться на запад. По легенде можно было заметить вход в Подземный мир. Родители говорили не делать так, даже не думать об этом, и потому мы это делали. Бри всегда бросала вызов первой, но и первой смотрела. Ее тут уже нет, и я бросаю вызов. Я смотрю.

За моим левым плечом, на западе. Я не жду, что это будет там.

Но оно там.

Каждый дюйм моей кожи покалывает от вида островка, где миг назад был просто океан.

Я не шевелюсь, словно могу это спугнуть, но остров, появившийся из ниоткуда, не тает, не опускается в море. Он остается плотным, будто всегда был там. Я медленно поворачиваюсь к нему, боясь моргать.

Это настоящее. Настоящее.

Не может быть.

Я закрываю глаза, считаю до трех, открываю их, ожидая, что это пройдёт, надеясь на это.

Но он еще там. Я вижу теперь даже четче, словно смотрю в бинокль.

Я смотрю, как молочные пузыри моря набегают с волнами на берег, вижу, как водоросли танцуют от соленой воды. Пляж в гальке, ведет в густой лес. Я даже вижу отдельные деревья, все вечнозеленые, так детально, словно они в паре футов от меня, а не в милях от меня.

Я ищу телефон в кармане – нужно сделать фотографии или видео, нужны доказательства – и вспоминаю, что он все еще заряжается дома. Тихо ругаясь, я смотрю туда, пытаясь запомнить все детали. Я больше всего хочу сбежать с холма в храм и сказать Бри, что видела это, а она нет…

А потом она там.

Она выходит из леса в том же наряде, что и на Фесмофории: плащ в клетку, сапоги на каблуках, новая стрижка – сияющие каштановые волны. Я смотрю, во рту пересохло, а она идет к линии воды, опускается на гальку, загребает горсти влажной гальки, волны набегает на ее колени.

Сначала я не понимаю, как она может лежать в храме и быть тут. Как она может быть в двух местах сразу? А потом я понимаю: это Подземный мир. Я вижу не Бри, а ее тень. Я смотрю на то, что происходит дальше.

Я жду, сердце колотится. Я жду, что она оглянется, увидит меня. Я хочу кричать, привлечь ее внимание. Я отчаянно желаю этого, но не могу пошевелиться. Я не могу говорить. Я – статуя на вершине холма, как Ниоба, запертая со своими печалями.

Движение в тенях леса за Бри, и мое сердце замирает, фигура появляется из-за деревьев.

Мужчина. Он медлит, глядя на нее, скрестив руки. Он в чёрном, футболка с длинным рукавами или джемпер – смертная одежда, его тёмные волосы треплет ветер из моря. Он не такой старый, как я думала, понимаю я, на пару лет старше меня. Парень, а не мужчина.

Когда парень идет к ней, двигаясь плавно, как змея, по каменистому пляжу, тени текут из него как масло, накрывают камни.

А потом я знаю, кто он, невозможно ужасный.

Аид.

Я смотрю на настоящего бога. Худшего из богов.

Я смотрю, как он подходит к ней, его тени обивают ее, и я хочу предупредить ее, что он там, что ей нужно бежать. В тот миг не важно, что она сделала со мной, я спасла бы от него всех, если бы могла.

А потом Бри поднимается на ноги лицом к нему. Они смотрят друг на друга, его лицо нежное, печальное. Что-то сжимается в моей груди. Почему она не кричит? Почему он так на нее смотрит?

Он протягивает руку, и она поворачивается и бросает на Остров последний взгляд, но не видит меня. Когда они касаются друг друга, то, что держит меня в плену, пропадает, мое сердце безумно бьется об ребра, и я кричу:

– Бри!

Мой голос обрывается над морем, но не долетает до Бри.

Он слышит.

Он ведет Бри перед собой, хотя поворачивается, ищет источник крика.

Я бросаюсь на землю, делая себя плоской, чувство внутри говорит, что он не должен видеть меня, не может знать, что я его видела, что я там. Мое сердце колотится у холодной влажной траве, я лежу, считая секунды, желая узнать, обманула ли я смерть.

– Что ты делаешь?

Я думаю минуту, что это он. А потом я понимаю, что это Али.

Я сажусь, повернувшись к воде.

Подземный мир пропал.

Я оглядываюсь, проверяю со всех сторон, но его уже нет. Он пропал.

– Кори? Ты в порядке? – он окидывает меня взглядом, смотрит на мои джинсы, грязную обувь, пока я поднимаюсь на ноги.

– Как ты сюда попал? – говорю я, ошеломлённая его неожиданным появлением.

– Я иду в храм наполнить лекитос для миссис Давмуа, но я увидел, что ты… что-то делаешь.

Я разворачиваюсь снова и снова, но остров не появляется снова, оставляя мне неприятное ощущение, что мне привиделся Подземный мир, Аид и моя бывшая лучшая мертвая подруга. Может, дело в нехватке сна или таблетке снотворного. Может, у меня срыв, и папа был прав.

– Ты идешь на экфору? – говорит Али. – Потому что, без обид, но тебе стоит переодеться. И, может, принять душ.

Я игнорирую его и быстро поворачиваюсь, словно могу заметить вдруг остров, словно мы играем. Это не работает, и я пробую снова, поворачиваюсь в другую сторону, оглядываюсь за левое плечо. Ничего. Точно галлюцинация. Я смеюсь, понимая, что не знаю, хорошо это или нет. Что лучше: потерять разум или увидеть мир мертвых?

– Кори? – Али хватает меня за руки и заставляет повернуться к нему. – Что с тобой такое?

Я отодвигаюсь от его рук, поднимаю руки, чтобы отогнать его.

– Не трогай меня.

На миг он потрясен, словно я ударила его. Потом он хмурится.

– О, ради Зевса. Серьезно? Бри там в гробу, а ты еще дуешься на меня.

– Дуюсь? – потрясенно повторяю я.

– Из-за произошедшего, – говорит он, словно думал, что я могла забыть. – Мы порвали летом. Я думал, ты это уже прошла. На Фесмофории так выглядело, – добавляет он хмуро.

Горький триумф, что Астрид была права, и он злится, что я целовалась с кем-то еще, тут же перекрывается моим гневом.

Я забываю о Бри, Подземном мире, всем, моя кровь ревет.

– Ты серьёзно? Ты думаешь, я должна быть в порядке, потому что прошло время? Ты забываешь, что ты сделал, Али? Что я сделала? – он сглатывает, и я склоняюсь в восторге от бледности его кожи. – Ты пришел в мой дом и сказал «давай прогуляемся». И ты ничего не сказал – ни слова о разрыве, когда мы шли в бухту. Ты болтал о школе, о глупом фильме, который посмотрел, а потом дал мне…

Я замолкаю, дойдя до того, что произошло дальше, теряя накал, думая о том, чему он дал произойти перед тем, как сказал, что все было кончено. Как я верила, что все было в порядке, потому что думала, что он все еще хотел меня. Мой голос срывается, когда я говорю:

– Ты ждал, пока я не закончила, а потом бросил меня. Помнишь, Али? Я – да.

Он смотрит на землю.

– Я не просил тебя ничего делать.

– Но ты не остановил меня. Ты дал мне думать, что между нами все нормально. Ты сказал ей? Когда ты пришел в ее дом, ты сказал об этом?

– Ты заткнешься? – он оглядывается, словно проверяет, что никто не слышит нас, и знаю, что он не сказал ей. Взял последнее у меня, потом бросил, и моя злость вспыхивает высоко и ярко.

– Почему, Али? Почему она? – слова вылетают изо рта раньше, чем я могу остановить их. – Из всех на Острове, в мире, почему это должна была стать она?

Он не может смотреть мне в глаза.

– Не знаю. Она была просто другой.

– В чем? – я цежу слова. – Чем она отличалась?

– Не знаю, – повторяет она.

– Ты не знаешь? – рявкаю я, и он вздрагивает, брови удивленно поднимаются.

Я помню папу в ванной, как он говорил, что я была спокойной, и почти улыбаюсь: больше нет, ребята.

– Ну? – говорю я.

Шок явно прошел, потому что Али прищуривается, лицо становится подлым.

– Она была веселее. На многое готова. Ты не хотела ничего делать или пробовать. Ты была в своем саду. Это было скучно.

Это ударяет, как кулак, выбивает из меня гнев так, что я сжимаюсь, скрещиваю руки и отворачиваюсь. Я слышу, что он уходит, и я не поднимаю головы. Я не хочу смотреть, как он уходит. Не снова.

Я остаюсь сжавшейся. Его слова звенят в ушах. Ты не хотела ничего делать. Ты была в своем саду. Я думаю снова, как отец говорил, как спокойна я. Спокойная. Глупая. Флегматичная. Скучная.

Я сажусь на колени в траве, прижимаю ладони к земле, вонзаю пальцы во влажную почву. Мне тут же становится лучше.

«Садоводство – не скучное», – говорит яростно во мне голос.

Мою кожу снова покалывает.

Я встаю и выпрямляюсь, и когда оглядываюсь через левое плечо, я не удивлена, увидев, что Подземный мир вернулся.

Как и Аид.

Даже на расстоянии я ощущаю ярость в его глазах, от пыла мою кожу покалывает. Он ненавидит то, что я его вижу, что я видела Бри. Его гнев несется ко мне волнами, и я отчаянно рада морю между нами, молюсь, чтобы этот маленький барьер не пустил его ко мне.

А потом я вспоминаю, что он – бог.

Я не верила в богов. Но и не отрицала их – я живу на Острове, только дурак не верил бы. Но я верила в них, как верила в Антарктиду и Марианскую Впадину. Я знаю, что они там, но я вряд ли их увижу. Они ничего мне не сделают.

Так я думала.

Мы смотрим друг на друга, игра: один должен отвести взгляд или убежать первым. Мы оба знаем, это буду – должна быть – я, но я не шевелюсь. Не моргаю. Я не могу отвести от него взгляда.

Небо вспыхивает, и я вздрагиваю, уверенная на миг, что он сделал мою фотографию. Но за светом раздается гром, он сотрясает меня так, что кости дрожат, и я понимаю: началась буря. Я оглядываюсь на Аида, он смотрит на небо, чуть хмурясь.

Молния разветвляется между нами, ударяет по океану неоново-розовым залпом, свет озаряет поверхность, и мы снова соединяемся взглядами, темный жар его глаз впивается в мои.

– Иди домой, – говорит он. Я слышу его четко, словно он стоит рядом со мной, и понимаю, что я знаю его голос. Я слышала его раньше.

Дождь начинает падать, и я замечаю другую фигуру, в капюшоне, у деревьев. Я замираю. Это Бри? Ждет его?

– Кори, иди домой. Сейчас, – он не звучит недовольно. Он звучит встревожено.