Текст книги "Ее темные крылья (ЛП)"

Автор книги: Мелинда Солсбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Я едва ощущаю, как она приземляется. Но, когда она пытается отпустить меня, я не отпускаю, и ей приходится отцеплять мои пальцы от тонкой накидки. Я понимаю, что мы на твердой земле. Она опускается на тонкую полоску камня, в два фута шириной, такой же длины. В горе небольшое отверстие. Тисифона и Мегера пропали.

Я совершаю ошибку, глядя вниз, шатаюсь от того, как далеко земля, желчь подступает к горлу.

Алекто не дает мне упасть, опускает ладони на мои плечи, поворачивает меня к бреши в камне и толкает вперед. Я делаю крохотные шаги, боясь, пока не сжимаю края трещины.

– Что это за место? – спрашиваю я, глядя в отверстие.

– Эребус, – отвечает за мной женщина-птица. – Дом.

13

ЖИЛЬЕ

Внутри я остаюсь у входа, цепляясь за стену. Алекто проходит мимо меня, прыгает и взлетает. Я следую за ней взглядом и рассматриваю, где я.

Это большая пещера, почти круглая, вырезанная из камня, словно великан выскреб внутренности, создав длинную глубокую дыру в горе. Тут темнее, чем снаружи, крыши нет, но есть некий потолок из сети и ткани, спутанных вместе. В серых стенах вырезаны ниши, за некоторые можно уцепиться ладонью, в других можно сидеть нескольким людям, даже стоять.

Отдельно три большие ниши для Фурий. Мегера сидит на краю ниши напротив меня, ноги болтаются с края, ее ладони в змеиных волосах. Я смотрю, как она осторожно распутывает их, замирая, позволяя им тереться об нее, порой вытаскивая что-то и бросая на пол, усеянный камешками и – я склоняюсь, чтобы посмотреть, и понимаю – блестящими панцирями насекомых. Я кривлюсь и отворачиваюсь. Тисифона в позе лотоса справа, грызет то, что я не хочу опознавать, ее крылья приоткрыты над ней, словно прикрывают ее. В третьей нише, слева, Алекто на корточках смотрит, как я разглядываю их, ее голова склонена.

Эребус пахнет знакомо, кисло-сладко и затхло, я пытаюсь понять, почему, а Алекто спрыгивает со своего места, опускается тихо передо мной. Не говоря, она берет меня за талию, взлетает, крылья ударяют всего два раза, и она ставит меня в одной из больших ниш в стене.

Я отступаю, пока не ощущаю успокаивающий камень за собой. Она остаётся на краю, мы разглядываем друг друга.

Она такая странная. Мне приходится разделять ее на части, чтобы смотреть. Если я смотрю только на ее человеческое лицо, все хорошо. Или даже ее крылья или волосы. Но по отдельности. Едва мой разум пытается соединить части, увидеть ее целой, и зрение расплывается, в ушах звенит, словно мозг пытается перезагрузиться. Я закрываю глаза, даю себе перерыв. Она еще там, когда я открываю их.

– Тебе не нравится высота, – говорит она.

Я почти смеюсь, будто высота пугает меня сейчас сильнее всего. Потом я качаю головой.

– Не высота. Мне не нравится падать.

– Ты не падаешь.

– Нет… – она смотрит на меня, ждет, что я объясню, что не так в высоте. – У меня нет крыльев.

– Нет, – соглашается Алекто и утихает. Она разглядывает меня, оценивая, и мой желудок сводит от страха.

– Что будет со мной теперь? – спрашиваю я, стараясь звучать ровно. Я понимаю, что слезы или другая слабость не поможет против Фурий.

– Я видела тебя, – говорит она.

– Где? Когда? – спрашиваю я.

– В мире смертных. Ты стояла на холме, глядела на Получателя, высоко подняв голову. Ты не дрогнула, не тряслась. Ты смотрела в его глаза как равная.

Я помню фигуру в плаще в лесу, за Аидом. Не в плаще. В перьях.

– Это была ты?

– Да.

– Ты принесла меня сюда? – спрашиваю я.

Алекто смотрит на меня блестящими глазами и качает головой.

– Нет. Но мы хотели тебя тут. Мы надеялись, что ты придешь. Мы смотрели и ждали. Мы ждали так долго.

Я замечаю, что Мегера и Тисифона слушают нас. Мегера уже не трогала волосы, Тисифона закрыла крылья, села, как ее сестра, свесив ноги с края своей ниши. Обе смотрят на нас ониксовыми глазами.

– Она не знает, – говорит Мегера.

– Что я не знаю? – спрашиваю я.

Они не отвечают, смотрят друг на друга.

Холод, как холодные пальцы, играет на моей спине, и я дрожу, а потом понимаю, что дрожу не от страха, а от того, что была в Стикс и в небе, и моя одежда мокрая. Мои джинсы тяжелые, липнут к ногам, джемпер под плащом мокрый. Как только я замечаю это, зубы начинают стучать, и я обвиваю себя руками.

– Ей холодно, – говорит Тисифона. – И она мокрая.

Она взлетает со своего места и опускается рядом с Алекто. Через миг Мегера присоединяется к ним, в ее руке охапка черной ткани.

– Мы поможем тебе, – говорит Алекто.

Они подходят ко мне, и я пытаюсь пятиться, но идти некуда, за мной гора, впереди – пропасть. Я понимаю, что еще держу обмякший нарцисс, когда Алекто забирает его у меня, смотрит на него большими глазами, нежно опускает. Потом шесть ладоней начинают тянуть за мою одежду, нежно, но настойчиво, борясь с молнией плаща.

Я не двигаюсь, замираю от страха перед змеями Мегеры, но когда они расстегивают плащ, снимают его с меня и бросают на пол, открытость вдруг включает мои инстинкты выживания, и я отступаю, отбивая их руки.

Я будто бью по ветру. Фурии игнорируют меня, и Тисифона ведет когтём по моему джемперу, разрезая его, ее сестры снимают его с моих рук, оставляя меня полуголой.

– Хватит! – кричу я, пытаясь оттолкнуть их и закрытья.

Змеи Мегеры шипят от громкого звука, и я сжимаюсь у камня, зажмурившись.

– Что это? – говорит Мегера.

Я открываю глаза, они глядят на шрамы от молнии с шоком.

Мегера скалится.

– Кто сделал это с тобой? Зе…

Тисифона зажимает ладонью возмущенный рот сестры.

– Не говори это имя тут. Ты разозлишь другого, и он придет.

Мегера отталкивает Тисифону, ее змеи поднимаются, их рты открыты в угрозе.

– Не затыкай меня.

– Тогда не глупи, – рявкает Тисифона.

– Тише, – говорит Алекто сестрам, поднимая руки к ним. Она смотрит на меня. – Мы просто хотим согреть тебя. Мы не хотим вреда. Не тебе. Кто это сделал? – спрашивает она, кивая на шрамы.

Лучше соврать.

– Никто. Просто погода. Порой такое случается.

Они переглядываются.

– Это сухое, – Мегера протягивает черную тряпку. – Для тебя. Рука болит?

– Я… нет. Все хорошо. Спасибо. Я могу одеться сама. Прошу, – говорю я.

Они отходят и бесстрастно смотрят, как мои дрожащие пальцы расстегивают пуговицу джинсов, опускают молнию, сдвигают их до колен. Вряд ли я когда-то так стеснялась своего мягкого человеческого тела, даже с Али. Моя кожа багровая и красная, в пятнах, это вызывает мысли о трупах. Я начинаю плакать.

Они тут же подходят, гладят мою кожу и волосы, все урчат, воркуют. Алекто опускает мою голову на свое плечо, прикрывает крылом мою раненую руку, пока две другие прижимаются к моей спине и боку, их руки обвивают мою талию. Я ощущаю прохладную сухую чешую Тисифоны, слышу тихое шипение змей Мегеры где-то над моей макушкой. Когти нежно гладят мой скальп, ритмично массируют, будто я – испуганный зверек.

Когда я вдыхаю, я ощущаю запах Алекто, пыль в ее перьях, тот же кисло-сладкий запах, который я знаю – и я вспоминаю, что пахла так, когда перестала мыться после Фесмофории. Та же смесь дикого и девушки. Они пахнут как я, или я пахла как они, и от этого мне становится лучше. Не так страшно знать, что что-то в нас похожее.

А потом они отталкивают меня.

Я сжимаюсь на полу ниши, снова боясь, не могу понять, что я сделала не так, что они вдруг ударили меня.

– Мы не позволяли тебе приходить сюда, – шипит Алекто, и я ошеломленно поднимаю взгляд. Три Фурии отвернулись, создав стену между мной и пещерой. Они говорят не со мной.

– Мне не нужно ваше позволение, Алекто, – доносится спокойный голос. – Это мое царство.

Моя кровь холодеет.

Его ты любишь? Или она разбила твое сердце?

Это он. Аид. Он тут.

– Эребус – наши владения, – говорит Тисифона. – Ты согласился. Ты подписал договор. Ты остаешься в своих местах, а мы в своих. Это наше.

– Я хочу увидеть девушку, которую вы забрали с берега Стикс.

– Мы первые ее нашли.

– Мегера, – предупреждает Аид. – Спусти ее, или я поднимусь.

– Тогда ты нарушишь договор. А ты знаешь, что это значит.

– Вы уже нарушили его, принеся ее сюда. Ты знаешь, что это означает.

Я хватаю тряпки, которые дала Мегера, встряхиваю их, нахожу воротник и дыры для рук, натягиваю одеяние через голову. Оно ниспадает до ног, черная версия белого одеяния из сна, как у Оракула. Я снимаю джинсы, швыряю их в угол и нахожу порванный джемпер, набрасываю его как кардиган, прикрывая ударенную молнией руку. Я приглаживаю волосы и успокаиваю выражение лица.

– Посмотрим, хочет ли она говорить с тобой, – отвечает Алекто, оглядываясь. – Ты хочешь говорить с тем, кто зовет этот мир своим? – спрашивает она у меня.

Я качаю головой. Нет, если у меня есть выбор.

– Она не хочет, – сообщает Фурия Царю Подземного мира.

– Так тому и быть, – говорит он.

Я охаю, когда он появляется между мной и Фуриями, спиной ко мне. Он выше, чем я помню, его плечи шире, тени развеваются вокруг него, как дым.

Фурии поворачиваются, раздраженно шип, змеи, чешуя и перья поднимаются, но они не нападают на него, даже не пытаются снова встать между нами, а смотрят, злясь, что он не послушал их, но не в состоянии что-нибудь с этим сделать.

Он поворачивается ко мне.

– Здравствуй, – говорит он холодно и бесстрастно, будто я просто девушка с берега Стикс, и мы не виделись раньше. А мой язык приклеен к нёбу, а сердце грохочет между легкими.

За ним ждут Фурии, их черные глаза внимательны. По сравнению с ними, Царь Подземного мира кажется обычным.

Вблизи и без маски на части лица я вижу, что Аид не красивый. Его кожа белая, просвечивает, он выглядит почти болезненно, как тот, кто избегает солнца, что не удивляет, учитывая, кто он. Он похож на человека сильнее, чем Гермес, у него нет красоты серебристого бога. Брови Аида густые, глаза холодные, без огня, дарящего им тепло. Его нос чуть скошен влево, словно его ломали и плохо вправили. Его угловатое лицо окружают темные спутанные волосы, дикие, как тени, обрамляющие его, тянущиеся от его одежды, словно часть наряда. Только тени в нем примечательны.

И еще одно. Мой взгляд падает на его губы, в этот раз не золотые, и я отвожу взгляд. Его рот красивый. А не должен быть.

– Как ты попала сюда? – спрашивает он, глядя над моей головой.

Я стараюсь звучать ровно, отвечая:

– Я сорвала цветок и оказалась в Стикс, – он хмурится, и я ищу мокрый нарцисс, протягиваю ему. – Я не хотела сюда приходить, – добавляю я, на всякий случай.

Выражение мелькает на его лице, приподнятая рука опускается.

– Тебе не нужно больше страдать в моем мире, – он протягивает руку, отворачиваясь от меня. – Идем.

Я напрягаюсь от его тона. С каждого слова капает власть бога, привыкшего, что все вокруг слушается его. От этого возникает извращенное желание сказать ему, что я сама найду выход, спасибо, и посмотреть, что он сделает, но я беру себя в руки в последний миг.

Я тянусь к нему, и он качает головой.

– Нет, – он вздыхает.

Я застываю.

– Нет?

Он поворачивается ко мне.

– Ответ на вопрос, о котором ты думала. Нет.

Я растерянно моргаю.

– Я не знаю, о чем ты. У меня нет вопроса.

– Прошу, – он смотрит на меня темными глазами, верхняя губа изгибается. – Ты хочешь спросить, можно ли вернуть твою подругу.

– Нет.

– Этого все хотят, когда приходят сюда, – он улыбается горько, с пониманием. – Тебе не нужно притворяться.

Дела с бессмертными всегда кончаются плохо для людей. Нам не хватает сил. Я дрожу из-за правды того, что он пугает меня.

Но теперь я и злюсь.

Это обжигает меня: его наглость, их наглость. Зачем отвечать на молитвы, не помогать, когда нужно, когда сердце разбивается, и я не могу есть, спать или перестать плакать? Когда мне одиноко, и я хочу умереть? Тогда не нужно приходить. Зато когда я стала приходить в себя, он явился и делал меня злодейкой.

Он думает, что я отчаянно желаю, чтобы все вернулось к тому, как было: ходить в школу и смотреть, как Бри и Али держатся за руки под партой, и его большой палец трет ее, как делал со мной? Он думает, что я хочу оставаться после звонка, делая вид, что мне нужно поговорить с мистером МакКинноном, чтобы не идти домой за ними по дороге, замирая каждый раз, когда они целуются, чтобы не проходить мимо них? Он думает, что я хочу жить в маленьком месте, откуда не смогу уйти? Он мог хотя бы подождать, пока я скажу это вслух, а потом звать меня лгуньей. Он мог хоть дать мне говорить.

Мои ладони сжимаются в кулаки от его наглости.

– Прекрати это, – рявкаю я.

Тени вокруг него, тихо тянущиеся ко мне, застывают на месте, словно они не уверены. Глаза Аида расширяются, удивление мелькает там на миг, пока он смотрит в мои глаза, и я понимаю, что он не ожидал, что я буду спорить. Он читает не все мысли.

– Хватит читать мой разум и решать, что ты знаешь, что я хочу, – продолжаю я.

Он приподнимает бровь, и это раздражает меня еще сильнее. Я так не могу. Бри умела, а я никогда не могла, как ни пыталась.

– Я не читал твой разум, – говорит он. – Я слышал, как ты звала ее, со своего острова. Я видел, как ты смотрела на нее. И, как я сказал, люди, приходя сюда, просят меня только об одном. Ты хочешь знать, верну ли я Бри ее жизнь. И мой ответ – нет.

Меня мутит, когда он произносит ее имя.

– Я говорила, я не сама сюда пришла, – рявкаю я. Его рот сжимается, но я говорю, пока он не перебивает. – Но ты знаешь, если бы я пришла за ней, то по твоей вине, – добавляю я.

За ним Фурии переглядываются, и впервые Аид выглядит растерянно, глядя на меня.

– В чем тут моя вина? – он цедит слова.

– На Фесмофории. Когда мы… – я резко умолкаю, на его лице проступает ужас. Он использует мои колебания, чтобы тряхнуть головой, лишь раз, но этого хватает, чтобы я поняла: он не хочет, чтобы я продолжала, не хочет, чтобы я говорила, что случилось. Жар стыда подступает к моей груди и спине, ребра сдавливают легкие.

Его взгляд впивается в мои глаза, он говорит:

– Уверяю тебя, то, что случилось с Бри, не было связано с тобой, – он вежливо улыбается мне, не разжимая губы.

Мое горло горит от унижения, глаза саднит. Ему стыдно за наш поцелуй. Он жалеет, не хочет, чтобы Фурии знали. Он стыдится этого. И меня.

Я не буду плакать перед ним.

Предательская слеза катится из левого глаза.

– Оставьте нас, – он поворачивается к Фуриям, чьи рты – одинаковые «О» любопытства, пока они глядят на нас по очереди. – Сейчас же.

Я жду, что они откажутся покидать свой дом по его приказу, но они переглядываются, потом Мегера и Тисифона синхронно и чуть насмешливо салютуют, отходят к краю, раскрывают крылья и улетают из виду. Алекто подмигивает мне, а потом следует, и я понимаю, как дико то, что подмигивание Фурии успокаивает меня. Пару мгновений назад она была страшнее всего в мире, а теперь она мне как подруга. Я вытираю лицо потрепанным рукавом.

Аид смотрит на меня, тени сгущаются за ним.

– Ты должна понять, есть правила, – говорит он опасно тихим тоном. – Я не могу отменить то, что сделано. Ни для кого.

– Я не просила ничего отменять, – говорю я сквозь зубы.

Он смотрит мне в глаза.

– Так ты не хочешь ее вернуть?

Да. Нет. Не знаю.

Он приподнимает брови, ждет, что я заговорю, его красивые губы сжаты, и мой взгляд падает на них.

– Почему ты поцеловал меня? – говорю я, не сдержавшись.

– Я не… – думаю, он собирается отрицать это, но он продолжает. – Это была ошибка, за которую я извиняюсь.

Я знала, что он был смущен, раз он не хотел, чтобы Фурии знали, но его слова, его сожаление пронзают меня.

– Ого. Ты должен быть один из лучших, – говорю я, стыд сдавливает голос. Еще слеза катится, я не успеваю сморгнуть ее, и я в ярости, что он получил от меня вторую. Я не должна переживать, это был глупый поцелуй. Я не знала, кем он был, до этого утра. – Но ты не такой. Ты такой же плохой, как другие. Целуешь смертных и убиваешь их друзей. Классическое олимпийское поведение.

Цвет вспыхивает на его щеках, но его голос остается ровным, когда он говорит:

– Я извинился за свои действия, делаю это снова. Прости. Если поможет, я не думал, что мы снова встретимся так скоро, а то и вообще.

Ай. Моя кожа пылает.

– И я не убивал твою подругу, – продолжает он. – Хотя, если я правильно помню, ты желала ее смерти.

– Даже если это так…

– Это так, – он яростно смотрит на меня. – Тебе не нужно было говорить это вслух, Кори Оллэвей, твоя сущность кричала об этом. Я ничего больше не слышал, – слова падают из него в спешке, он отводит взгляд, словно я украла у него признание.

Я не говорила ему свое имя. Он не спрашивал. Она сказала. Я представляю, как они сидят вместе, тихо говоря, и огонь вспыхивает за моими ребрами.

– Тебе вообще позволено убивать – прости, забирать – смертных, когда тебе хочется? – спрашиваю я. – Или она была особенной? – другой, как сказал Али. Интересной.

Он говорит с нечитаемым лицом:

– Как ты это назвала? «Классическое олимпийское поведение». Скажи, ты думала, что я был лучше других?

Я окидываю его взглядом медленно, радуясь, когда его челюсть напрягается.

– Нет. Но, если честно, я не думала о тебе вовсе.

Он моргает, потом запускает ладони в свои волосы.

– Хватит, – он тянется ко мне, и я отшатываюсь.

– Не трогай меня.

Он вздрагивает, словно я ударила его по лицу. Мое дыхание вырывается с шумом, и я ощущаю жар, исходящий от меня, почти вижу туман от него в воздухе.

Он склоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются.

– Ладно, – говорит он. – Ты так сильно хочешь остаться, тогда оставайся. Наслаждайся.

И он исчезает.

14

ВЫРАЩИВАНИЕ

Я гляжу на точку, где он стоял, напряженная от шока. Он ушел. Бросил меня тут. Он бросил меня тут.

Мои ноги кажутся пустыми, и я опускаюсь на пол ниши, бросаю нарцисс и сижу на корточках, прижав кулаки к камню, пока сердце бушует. Я хочу домой, в свой сад, к своей земле – любой почве – хочу погрузить руки до локтей, чтобы прохладная земля успокоила меня. Тоска – настоящая и яркая боль под ребрами.

Адреналин выветривается, и я понимаю, что чудом жива – мне везет, что он бросил меня тут. Я дрожу от того, какой дурой была, как плохо все могло пойти. Он мог преклонить меня по щелчку пальцев. Я закрываю лицо руками, дрожу так, что зубы стучат. То, как я с ним говорила, что я ему сказала.

Что он сказал мне.

Я вскакиваю на ноги и отшатываюсь, темная фигура падает на край передо мной. Сияющие перья. Алекто.

Она складывает крылья, и я гляжу, снова привыкая к ее внешности. Даже за пару мгновений, пока я не видела ее, мой разум стер ее края, дал мне забыть, как она отличалась от меня, с ее черными кварцевыми глазами, когтями и перьями. Это проблема с Аидом, понимаю я. Он не выглядит так, как должен, его глупое лицо почти как у человека. Фурии хотя бы не дают забыть, что они другие.

– Я слушала, – говорит Алекто. – Он сказал уйти, но я не хотела бросать тебя с ним одну. Девушки не должны оставлять девушек одних с незнакомыми богами.

Я фыркаю. Я уже не верю в сестринство.

– Девушка, о которой ты говорила. Не-подруга. Она ранила тебя. И теперь она тут.

Я делаю паузу, потом киваю.

– Я пожелала ей смерти, и она умерла.

– Она ранила тебя первой, – говорит Алекто. Это не вопрос.

– Да.

– Так это было правосудием, – Алекто радуется, ее перья приподнимаются. – Тебя подвели, и ты ответила.

Вспышка таро. Тройка Кубков. Печальная одинокая девушка в шляпе, пронзенной мечом. Правосудие. Путь передо мной. Правосудие в конце.

– Не совсем. Вряд ли кража парня – повод для убийства.

Алекто не была убеждена.

– Она предала тебя. Ты могла отомстить и сделала это. Око за око. Кто она? – спрашивает Фурия раньше, чем я могу объяснить тонкости. – Девушка. Любимая? Сестра?

Я качаю головой.

– Не официально. Не по крови. Но мы были когда-то близки, как сестры. Она была моей лучшей подругой.

– Но она забрала то, что ты любила, – говорит Алекто. – Что-то твое. Украла у тебя.

Мой вздох вылетает из глубины.

– Он не был моим, – начинаю я. – Люди не принадлежат людям. Но я была с ним, и я думала, что мы были друзьями, втроем. Мне нравилось, что они дружили, это делало все проще. Пока они не полюбили друг друга больше, чем меня. И они бросили меня. Оба.

Каждое слово – маленький порез бумагой, жжётся. Я не объясняла это еще никому. Все на Острове знали, что происходило, сразу же, как это случалось, сеть сплетен работала лучше всех источников новостей, даже «Аргуса», и на Острове происходит мало событий, так что все – новости.

Я видела Кори Оллэвей, бегущую домой в слезах.

Она была ранее с Алистейром Мюрреем. Может, они поссорились.

Не просто ссора. Я прошла мимо Алистейра Мюррея и Бри Давмуа. Они держатся за руки у «Спар».

Корина Бри? С ее Алистейром?

Ой-ой.

Я ощущаю нечто горькое и сглатываю это.

– Она была последней, от кого я такое ожидала, – говорю я. – И я хотела ранить ее. Но я не думала, что она умрет.

– Что сделано, то сделано, – Алекто пожимает плечами, словно все решено, и садится, хлопает по полу рядом с собой. – Присаживайся.

Я качаю головой.

– Не могу. Слишком высоко.

– Я не дам тебе упасть.

Она может. Она может отвести взгляд, не успеть поймать. Я могу соскользнуть – и все. Или она могла сказать, что не даст мне упасть, но не всерьез. Слова ничего не стоят, я это уже поняла. Важны поступки.

Я снова качаю головой.

Алекто долго разглядывает меня. Она спрыгивает с края, и я паникую, что обидела ее, отказавшись сесть с ней, и теперь и она бросит меня. Но я едва делаю шаг вперед, она возвращается с охапкой тряпок. Она бросает их на землю и улетает снова без слов, через пару мгновений приносит еще гору ткани и бросает на первую. Фурия улетает еще раз, приземляется и складывает крылья.

Она садится перед горой и разбирает ее, вытаскивая длинные куски ткани, а я смотрю, как она умело сплетает их в толстый шнур. Я смотрю на потолок, гадаю, не сделала ли она и его.

Пока я росла на Острове, я училась управлять лодкой, вязать узлы, но не видела такие, как делала она: замысловатые, запутанные узлы. Я смотрю, как она проверяет каждый, тянет, чтобы убедиться, что они выдержат, и меня поражает, что я понимаю, что она делает.

Я приближаюсь, и она поднимает голову, издает щебет, словно ее радует мое внимание, а потом возвращается к работе. Вскоре она завязывает последний узел и встает, несет конец в глубину ниши.

В потрясенной тишине я смотрю, как она роет каменную стену, оставляя глубокую вмятину голыми руками. Гора для нее как тесто или глина, мягкая, и я понимаю, что Фурии, а не какой-то Титан создали Эребус, вырезали его из камня сами. Так они сильны. Достаточно, чтобы вырезать дыры в горе голыми руками. Конечно, Гермес не хотел помогать мне уйти от них.

Я резко вдыхаю, и Алекто поворачивается ко мне.

– Что такое?

Я лишена дара речи, слова не могут выразить, как невозможно то, что я тут и вижу это. Выразить то, как все запуталось после вчера, когда я была в спальне, нажала «да», когда стриминговый сервис спросил, смотрю ли я еще, потому что ясное дело, что еще мне делать, а теперь я вижу существо, которое до этого было словом в книге, режущее стену, с крыльями за спиной и перьями вместо волос. Словами не описать все чувства, этот ужас-разбудите меня-я хочу домой-прошу, не бейте-я хочу такую силу-я хочу-я хочу…

Я качаю головой.

Через миг Алекто поворачивается к стене и продолжает.

Вскоре она вырезала углубление, оставив ободок из камня. Там она продевает веревку, которую сделала, и завязывает несколько узлов.

Алекто вешает веревку на плечо и хитро улыбается мне. А потом проносится мимо меня, взлетает, веревка тянется за ней. Она останавливается, когда веревка кончается, а потом поворачивается, бьет крыльями и тянет за нее.

Я знаю, что она показывает. Что она сделала для меня.

Алекто летит ко мне и протягивает веревку. Я уверенно беру ее.

– Теперь не переживай. Это твое. Способ передвижения, защита от падения. Должно доставать до земли или примерно доставать. Можешь держаться за нее, или я могу обвязать тебя ею.

Я смотрю на ее подарок.

– Я буду держаться, – говорю я.

Она идёт к краю и садится. Я следую примеру.

Я не такая смелая, чтобы свесить ноги с края, но сажусь, оставаясь в паре футов от края, сгибаю ноги сбоку. Я крепко сжимаю веревку, обвив ею руку, сдавив в кулаке, костяшки белые.

– Я хочу задать вопрос, – говорит Алекто.

Я с опаской киваю.

– Как ты поцеловала его?

Вопрос удивляет меня. Я не думала, что ей есть дело до поцелуя.

Я пожимаю плечами.

– Я не знала, кем он был. Если бы я знала, что он такой гад, я бы не стала.

Алекто хитро улыбается.

– Но поцеловала. И ты не боишься его.

Я краснею.

– Боюсь. Просто… Он меня так разозлил, что я забыла, выходит?

Алекто качает головой.

– Нет. Мы чуем страх. Ты боялась нас, когда мы встретились. Но не его. В тебе нет страха к нему. Из-за поцелуя?

– Возможно, – говорю я. Я все еще думаю, что боюсь его.

– Расскажи, – говорит Алекто.

Я медлю. Теперь я смущена, ведь знаю, что он сожалеет. Это меняет поцелуй, превращает в еще одну ошибку ночи, полной ошибок. Еще одно плохое решение, которое лучше забыть.

– Я дала это тебе, – Алекто кивает на веревку в моей руке. – Сделала для тебя.

Я знаю, что она говорит. Дружба строится на историях – тайна за тайну, признание за признание, и все это сплетает невидимые нити между вами, связывая вас. Больше нитей – сильнее дружба.

Две девушки, сидящие бок о бок в лесу, где они не должны быть, но всегда оказывались.

Я целовала Али Мюррея прошлой ночью.

Да ладно. Я все гадала, станешь ли ты. Как это было?

Странно. Но, вроде, хорошо. Он хочет увидеть меня снова этой ночью.

О. Ты пойдешь?

Да.

Пауза: Вряд ли я поцелую кого-то, пока не покину Остров.

Удивление: Ты хочешь покинуть Остров?

Да. Но только если ты со мной.

Конечно.

И так далее. Плетение гобелена работает, если участвуют двое. Не обязательно одновременно, иногда нужно раскрыться одному, иногда – другому. Но все объединяется в конце.

Я шепчу в темноте Бри, что не думала, что меня полюбят, потому что, если моя мать не могла, если она просто бросила меня, то кто остался бы?

Бри говорит, что хотела брата или сестру, потому что родители любили ее слишком сильно, а ей хотелось свободы, как у меня.

Я в восторге, что папа женился на Мерри, крутой, знающей много о птицах, и ей нравилась я, и она любила его, и он нуждался в этом. Мы нуждались в этом.

Бри радуется, что ее мать была беременна, младший ребенок отвлечет родителей для ее независимости.

Мы, планирующие визит к Оракулу. Невесты Артемиды.

Я сплю с Али впервые, потом во второй и третий раз, но это разочаровывает. Бри признается, что ей нравится Ману, и она сделает шаг, но узнает, что он – гей и любит Ларса.

Я плачу на плече Бри, потому что Али стал далеким и холодным, его глаза не горят, и он не целует меня, не обнимает после секса, настаивая, что у него есть срочные дела.

Бри говорит мне, что я вела себя глупо и требовательно, может, мне лучше было дать ему шанс понять, чего он хотел.

Я думала, она помогала мне. Она помогала себе.

– И? – говорит Алекто. – Расскажи, как ощущается поцелуй с богом.

Я не могу сказать ей, что поцелуй дал мне ощутить надежду впервые за месяцы, словно разбудил Спящую Красавицу. Я не могу объяснить, как больно, что он стыдится этого. Меня. Но я должна рассказать ей что-то, ведь она права. Есть правила. Око за око.

– Хорошо, – говорю я Алекто, глядя на веревку вокруг запястья.

Я описываю, где были его ладони, как его губы прижимались к моим, потому что таким я могу поделиться – это было тем, что видели все на Фесмофории.

Я не раскрываю ей то, что никто не видел и не знает. Что я затерялась в поцелуе на миг. Я не говорю ей, как хотела увидеть его снова. Я не говорю, что надеялась. Я не говорю, что боюсь, что его стыд и сожаления разобьют меня.

Алекто не знает меня достаточно хорошо, чтобы видеть, что я сдерживаюсь. Только Бри заметила бы.

– Ты поцеловала бы его снова? – спрашивает Алекто.

Я качаю головой, словно я выбираю.

Она хлопает меня грубо по руке. Это неожиданно и мило. Это делает меня храброй.

– Ты поможешь мне уйти домой? – спрашиваю я.

– У нас нет такой силы. Мы не можем ходить в мир смертных.

Я беру нарцисс, обвисший и жалкий.

– А это? Или свежий? Это сработало бы?

Алекто качает головой.

– Цветы тут не растут. Тут ничего не растет.

– Другого способа нет? – говорю я, подавляя раздражение. – А Гермес может меня забрать?

Алекто качает головой.

– Он не может вмешиваться. Он поклялся.

– И все? Я застряла в Подземном мире? – я опускаю голову на ладони, тру лицо. Это не может происходить.

– Ты можешь остаться с нами, – мягко говорить Алекто. – Мы этого хотим.

– Я не могу, – я опускаю руки. – Я ценю предложение, но мне тут не место. Папа и мачеха будут переживать, если я не приду домой. Я не хочу пугать их. И у меня есть дела. Сад. Школа, – папа и Мерри уже, наверное, вернулись с перидейпнона. Прочли мою записку. Они будут ждать, что я вот-вот вернусь. – Ты не можешь вернуть меня домой?

Она качает головой.

Придется подавить гордость. Придется попросить Аида вернуть меня. Извиниться, умолять или что его тупое эго потребует.

– Хорошо. Ты можешь отвести меня к Аиду? – говорю я, свинец в моем животе.

Она выглядит задумчиво.

– Я могу пойти к нему. Я могу попросить, от тебя. Он скорее послушает меня – у нас договор.

Точно. Договор. Я киваю.

– Уверена? Я не хочу устраивать ссору. Это не твоя проблема, – это моя проблема. Мой глупый пыл. Как и сказал мой папа.

– Я рада помочь. И все будет хорошо. Поверь мне. Я ненадолго, – она хлопает меня снова и улетает.

Оставляя меня одну, в Эребусе.

Я двигаюсь от края к середине, где безопаснее и тверже, и я не вижу пол.

Так тихо. Я всегда думала об Острове как о тихом месте, но это не так. Там всегда есть звук моря, ветра, птиц, обрывки ТВ из домов, гул тракторов. Тут ничего. Тишина полная.

Я думаю о Бри в этой тишине. Навеки.

Ей не нравится тишина. Она всегда поет, напевает, включает музыку. Ей можно тут петь? Тут есть музыка?

Что я наделала?

Она заслужила это.

Два силуэта влетают через вход. Тисифона и Мегера вернулись, а я стою, пока они опускаются по бокам от меня. Я привыкла к Алекто, но чешуя Тисифоны и змеи Мегеры вызывают новые волны шока во мне; все те маленькие, змеиные головы повернуты ко мне, язычки шевелятся.

– Ты еще тут, – говорит Тисифона, улыбаясь мне и обнажая длинные клыки.

– Но где наша сестра? – Мегера хмурится, озираясь.

Я сглатываю.

– Она пошла к Аиду. Попросить его вернуть меня домой.

– Что случилось? – говорит Мегера, глядя на Тисифону. – Мы думали, он прибыл забрать тебя.

Я сглатываю.

– Мы поссорились, и он оставил меня тут, – говорю я. – Алекто ушла просить за меня.

Они смотрят друг на друга снова и улыбаюсь.

– Тогда подождем и узнаем, что решит Получатель Многих, – говорит Мегера.

Она и Тисифона опускаются на землю по бокам от меня, прижимая крылья за собой, и я тоже сажусь, пытаюсь вести себя так, словно это нормально, все хорошо. Я не знаю, что сказать им; я не могу придумать ничего, что не глупое или бессмысленное. Я не могу спросить, что они делают – я знаю, что они делают, и я не хочу знать, нравится ли им это. У них есть хобби? Свободное время? Надежды? Сны? Любимые?