Текст книги "Ее темные крылья (ЛП)"

Автор книги: Мелинда Солсбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Молния вспыхивает снова, гром грохочет следом. Буря надо мной.

Я поворачиваюсь и бегу.

Я скольжу, спускаясь с холма к Хай-Стрит, бегу так, словно гончие несутся за мной, чтобы утащить меня в Подземный мир.

Подземный мир. Аид.

Я перестаю бежать, в боку колет, ладони лежат на коленях, и я сгибаюсь, пытаясь перевести дыхание, дождь хлещет по спине, как кнут. Я не готова к таким нагрузкам.

Низкий гул проносится по небу, пугая меня, и я поднимаю взгляд, замечаю свое отражение в темном окне «Спар», волосы прилипли к лицу, дождь капает с носа.

За мной возвышается фигура: ледяная кожа, чернильные волосы, тени тянутся за ним как темные крылья.

Он тут.

Я разворачиваюсь, но улица пустая. Аида нет. Теней нет. Ничего. Я иду, вытянув руки, трогая воздух там, где он был. Он ощущается тепло. Заряженный.

Я чую озон, резче, чем хлор.

Волоски на моей шее встают дыбом, а потом волоски на всем теле, и я вспоминаю слишком поздно, что я стою снаружи в бурю.

Потом вспышка – и ничего.

7

КУЛЬТИВАЦИЯ

Когда ничто становится чем-то, я тут.

Тут – это Хай-Стрит в Дэли. Я стою, где была, возле «Спар», перед вспышкой. Но это неправильно. Я не знаю, почему, но вот так.

Дождь прошел. Улицы пустые, без признаков жизни, в окнах нет света. Может, было еще рано, но это не объясняет, почему коты не ходят по дороге – рыжий кот Ларс почти всегда был рядом – и птицы не летают. Деревня кажется заброшенной, будто все бросили вещи и убежали, пока я была на холме.

Я медленно иду вперед, жду, что случится. И замираю, поняв, почему все странно, и мой рот раскрывается в удивлении.

Будто кто-то построил копию Хай-Стрит, но только фасады зданий. Все было из фанеры и пластика – вся улица была фальшивкой, кабинет врача, чайная, почта, магазин секонд-хенда – все было декорациями. Я прохожу в переулок между магазином мясника и аптекой, гляжу на стойки, придерживающие фасады. Тут нет краски или попыток скрыть это, доску и гвозди могли видеть все.

Я поворачиваюсь к дороге и запинаюсь о край… Платья? Что?

Я смотрю на себя. Джинсы и ботинки пропали, как и плащ Мерри. Я в длинном белом платье или мантии, закреплённом на плечах, без рукавов. Без обуви, босые ноги на асфальте, который ни холодный, ни теплый. Воздух тоже странный, не буря в ноябре, где я была. Земля сухая. Луж нет. Ни следа бури…

Буря.

Вспышка.

Я застываю.

– О, черт, – шепчу я. – Я мертва.

– Ты – нет.

Я разворачиваюсь и снова запинаюсь о платье, врезаюсь в фасад фальшивой чайной, и он шатается. На миг я думаю, что он упадет, раздавив меня, но он замирает, и я с его помощью нахожу равновесие, поворачиваюсь к парню, прислонившемуся к фонарю на другой стороне дороги.

– Изящно, – говорит он, его улыбка тонкая и острая, как полумесяц. – Расслабься. Ты в порядке. Это сон.

Я ищу его тени. Я должна радоваться, не видя их, но нет, ведь он – не Аид, он один из них – его серебристая кожа делает это очевидным, она тускло сияет в утреннем свете. Блин.

Помимо острой улыбки и серебристой кожи, у парня-бога светло-каштановые волосы, ниспадающие свободными кудрями на плечи, изумленные ореховые глаза, глядящие на меня из-под приподнятых бровей. Он высокий и худой, вытянутый, как ириска: длинные конечности, длинный тонкий нос, длинная шея. Я тяжелее его на двадцать пудов, хотя он на фут выше меня. Как я, он в белом одеянии, хотя его достает до колен. И на его ногах я вижу сандалии. Крылатые. Мое сердце сжимается. Блин, блин, блин.

– Кто ты? – спрашиваю я, хотя уже знаю. Сандалии выдают сразу.

Гермес подтверждает это ответом:

– У меня послание для тебя.

Я заставляю себя сохранять спокойствие.

– От кого?

Его улыбка становится шире.

– Думаю, ты это знаешь.

Мои ладони становятся липкими.

– Где я? – спрашиваю я, сердце колотится в груди. – Где это? – я указываю на здания.

Он склоняет голову, все еще улыбаясь.

– Как я и сказал, это сон. Твой разум поместил тебя в последнее место, которое он помнит – его версию во сне. Ты дома, в своей кровати, спишь. Смотри.

Едва он сказал это, и мы оказываемся в моей спальне, стоим на пороге бок о бок.

Я прижимаюсь к раме, растерявшись из-за резкой смены сцены и вида меня на кровати, сжавшейся на боку с закрытыми глазами. Это странно.

– Это я? Сейчас? – я смотрю на Гермеса.

Он кивает.

– Спишь, как ребенок.

– Но как…? Это не настоящее, – бормочу я.

Он приподнимает бровь и смотрит на меня.

– Нет, это сон. Внимательнее, Кори.

Я делаю глубокий вдох.

– Я о том, что это не происходит. Не со мной, – я не видела тюленя. Я не видела, как махала гамадриада. Сны о богах с посланиями были в стиле Бри.

Я иду к кровати, смотрю на себя, подавляя дрожь, глядя на свое спящее лицо. Моя одежда мокрая от дождя, простыни пропитаны водой, волосы прилипли к лицу. Я жду, пока грудь поднимется и опадет, радуюсь, увидев это. Я выгляжу хорошо, но пяток на ботинках нет. Я вижу носки, обрамленные неровной резиной. Она будто растаяла…

– Меня ударила молния, – я вспоминаю заряженный воздух, как кожу покалывало, когда я увидела отражение Аида за собой. Резкий запах озона. Вспышка света. А потом я вспоминаю, как Аид смотрел на небо, и в голову приходит другая мысль. – Это было намеренно?

Гермес понимает мой вопрос.

– Отчасти, – он снова улыбается. – Но это не было попыткой убить тебя.

– Это должно меня успокоить?

Он не отвечает, и я поворачиваюсь. Он заглядывает в мой выдвинутый ящик с нижним бельем, на лице радость.

Абсурд того, что бог смотрит на мои лифчики, приковывает меня к месту, и я все еще первым делом думаю, что хочу рассказать Бри, потому что ей это понравится. А потом я вспоминаю, что не могу, что я видела ее в Подземном мире, и это приводит меня в чувство.

Я пересекаю комнату и задвигаю ящик бедром, скрещивая руки.

– Ты не против?

Ямочки появляются на его щеках, он лениво ведет плечом.

– Прости. Просто смертные вещи восхищают.

– Хм, – хмыкаю я. – Так, послание?

– Ах, да, – его глаза сверкают. – Я тут, потому что ты видела то, что не должна была. Ты заметила то, что дальше – спойлер на современном языке, – говорит он, склоняясь ко мне, словно раскрывает серьезную тайну. Приходится вытянуть шею, чтобы видеть его.

– Хорошо. Но как я увидела то, что не должна была?

– На это у меня нет ответа. Есть только послание.

– И что тогда?

Впервые улыбка пропадает с его лица, он почти с горечью говорит:

– Без понятия. Как я и сказал, я – только гонец.

Вот, что я знаю о богах: они своенравные; они не забирают свои дары и не могут снять свои проклятия; они защищают то, что для них священно, и их легко оскорбить.

Они любят судьбу.

Они любят лезть к смертным.

Так что я знаю, что с ними всегда есть уловка. Они не передают сообщения или предупреждения. Они превращают в деревья или зверей. Они проклинают всегда говорить правду, которой не верят, или говорить только в рифму, пока кто-то не разозлится из-за этого так, что убьет вас. Боги не знают тонкости. Или снисходительности.

Я изображаю недоверие.

– Клянусь, – он поднимает серебристые ладони. – На своей чести, как бог. Своим именем, как Гермес, сын Зевса. Я тут только для передачи предупреждения.

– После предупреждения я нормально проснусь и смогу вернуться к жизни, какой она была? – спрашиваю я.

– Ты будешь жить, как отмерили тебе богини судьбы.

– Это не ответ.

– Я могу дать только такой, – еще широкая улыбка. У него слишком много зубов.

Я взвешиваю это. Если бы Аид хотел мне навредить, он мог. Он мог послать Танатоса, а не Гермеса, утащить меня в Подземный мир, чтобы я была в его власти. А Зевс – если это он послал молнию – не медлил бы и убил меня, если бы он хотел мне смерти. Так что, может, Гермес говорит правду, и я как-то отделаюсь предупреждением. Только дура спорила бы с этим. Только дура спорила бы с ними.

– Хорошо, – говорю я, будто у меня есть выбор. – Что за предупреждение?

Его лицо тут же меняется, ямочки пропадают, выражение становится строгим и отдаленным, как лицо статуи. Его ореховые глаза бледнеют до янтаря, потом загораются алым. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Его игривость пропала, сгорела в огне бессмертного, и я становлюсь ледяной от страха.

– Я тут с предупреждением от Получателя Многих, Короля Подземного мира. Твоя подруга – уже не твое дело. С этого мига ты ничего не видела. Ты ничего не знаешь. Ты ни с кем не будешь об этом говорить, вычеркнешь это из своих мыслей.

Это должно быть глупо, плохой актер читал плохой сценарий, парень с кожей цвета металла в белом одеянии говорит жуткие слова в моей грязной смертной спальне. Это должна быть шутка. Это не должно происходить.

Если я думала миг ранее, что он был почти человеком, я понимаю ошибку теперь. Он не был, никогда не был и не мог быть. Если захочет, он сможет раздавить меня, как муравья, растолочь в жирный порошок под большим пальцем. Я для него – лишь миг. Хрупкое глупое создание.

Его голос – железный кулак на моем сердце, сжимающийся все сильнее с каждым словом.

– Ну? – спрашивает он, звон приказа пропал из его голоса. Он снова звучит как парень.

Я не могу шевелиться. Не могу говорить.

Его улыбка робкая.

– Я перегнул? Я давно не давал предупреждения.

Я умудряюсь покачать головой.

– Хорошо. Почему бы тебе не выпить воды? – он нежно касается моей руки и выводит меня из комнаты, и я позволяю это, не нахожу силы остановить его.

Мы спускаемся вместе, и я ощущаю его за собой весь путь, жар исходит от него, хотя он не очень близко, воздух пахнет апельсинами и гвоздикой. Я не знаю, что будет, если Мерри или папа выйдут из их комнаты и увидят нас, как это будет выглядеть для них – я выхожу с парнем на рассвете, но потом я вспоминаю, что он – не парень, а это – сон.

«Кошмар, – исправляюсь я. – Это кошмар».

– Как ты? – спрашивает Гермес, прислоняясь к шкафу, пока я иду к шкафчику за чистым стаканом.

– Нормально, – я нахожу слова.

– Рад слышать. Прости, если прозвучало сильно.

– Ничего, – говорю я, еще потрясенная. – Пожалуй, я должна быть польщена, что ты подумал, что я стоила всего шока и восторга.

Он смеется, а я открываю холодильник.

– Лучше воду, – говорит Гермес.

Я беру бутылку с дверцы и показываю ему.

– Это вода.

– Нет. Бегущая вода, – он кивает на рукомойник.

– Я не пью это. Не нравится вкус.

Он прищуривается, глядя на меня.

Тревога, мягкая, но настойчивая поднимается звоном в моем разуме. Он не улыбается.

– Это проблема? – спрашиваю я.

– Извиняюсь.

Я не успеваю узнать, за что, он бросается на меня. Стакан падает на пол, разбиваясь, его рука обвивает меня, ловит, а другая движется к моему лицу. Я открываю рот для крика, он толкает что-то внутрь, что-то горькое и гадкое. Он зажимает ладонью мои губы и челюсть, заставляя их закрыться.

– Глотай, – приказывает он.

Я качаю головой изо всех сил.

– Я не могу отпустить тебя, пока ты это не сделаешь.

Я пробую снова вырваться, но он неподвижен. Я будто бьюсь с деревом или горой.

Почему я не просыпаюсь?

– Просто глотай, – говорит он. Звучит как мольба.

Я глотаю, горло дергается у его большого пальца.

Он отпускает меня, и я отшатываюсь, хмуро глядя на него.

– Хорошая девочка. Теперь спи, – он дует мне в лицо, и мир пропадает.

8

УВЯДШИЙ

Я сажусь, охая, и тут же начинаю давиться, когда что-то влажное и растительное ударяет меня по горлу.

Я склоняюсь, сильно кашляя, пытаясь вытолкать это из трахеи, бью себя по спине, в глазах – звезды. Я решаю, что я в беде, но это вылетает в комнату, оставляя медный вкус крови во рту и слезы, текущие по лицу, сладкий воздух наполняет мои легкие.

Я падаю на кровать, тяжело дыша. Конечности тяжелые и болят, левая рука и плечо раздражены под рукавом, словно обгорели на солнце.

Ох…

Заставляя себя сесть на краю кровати, я опускаю застежку плаща Мерри, кривясь, когда ткань задевает мою руку. А потом я охаю.

Выглядит так, словно на моей коже нарисовали корни дерева красной ручкой. Метки покрывают плечо, как вены, как водоросли, спускаются по руке. Когда я осторожно прижимаю к ним кончик пальца, боль резкая, и приходится выругаться.

Я оставляю плащ на кровати и открываю шкаф, заглядываю в зеркало внутри, раскрываю рот в шоке. Те же метки тянутся по моей спине, пропадая под пижамой. Я поднимаю ее, метки заканчиваются в дюйме над бедром.

Молния.

Гермес… Я склоняюсь и поднимаю ком, который он пытался заставить меня проглотить.

Во сне я прилепила его к нёбу рта языком, сделала вид, что проглотила его. Я сделала это рефлекторно, не хотела быть отравленной.

Я не думала, что ком останется у меня во рту, когда я проснусь. Сны не так работают – из них вещи не приходят в реальность. Сны нереальны.

Ком, плотный в моей ладони, не согласен.

Я прислоняюсь к трюмо и сползаю на пол. Что это такое?

Мой мозг кажется слишком большим для головы, бьется в череп, словно хочет сбежать, бросить мое тело и опасности в нем. Вдруг я раскаляюсь, как печь, пот стекает по спине и под руками. Он жалит шрамы молнии, которые покалывают, словно электричество еще бежит по ним. Меня мутит, трудно дышать.

«Это паническая атака», – говорю я себе, хотя от названия не легче. Что делать при панической атаке? Какому богу молиться?

Забудьте это. Зная мою удачу, они появятся.

Это был не сон. Это не мог быть сон. Гермес, настоящий Гермес, бог хитрости и воров, стоял тут, в моей спальне. Он смотрел на мои лифчики. У него была серебряная кожа и ямочки, и он заставил меня пообещать, что я забуду, что видела его, видела хоть что-то.

А потом он попытался отравить меня.

Я смотрю на ком зеленых листьев, осторожно нюхаю, сжимаюсь от металлической горечи в запахе. Что это? Как это?

Я опускаю голову на колени, все тело дрожит.

«Соберись», – приказываю я. Я в безопасности, дома. Я еще жива. Я проснулась – я щипаю себя за голень, чтобы проверить, если это вообще работает. И Гермес явно верил, что я проглотила яд, или что это было, иначе он не ушел бы. В теории я в порядке. По крайней мере, пока. Я считаю пульс, пока сердце не замедляется, пока туман в голове не пропадает. Я ощущаю себя пустой, словно внутренности выскребли. Мне нужен кофе.

Я встаю, ноги дрожат. Я хочу пойти на кухню за кофеином, найти пакетик чая, но охаю, когда открываю дверь спальни и обнаруживаю Мерри с чашкой кофе в руке, другая поднята для стука. Она в хорошем черном платье, ее волосы в подходящем черном шарфе.

«Экфора», – вспоминаю я, в голове вспыхивает Бри на пляже. Я скрываю раненую руку за дверью.

– Что за… – ее рот раскрывается при виде меня: джинсы прилипли к ногам, волосы высохли соломой. – Кори? Ты была в саду? Вся мокрая, – она смотрит поверх моего плеча на кровать. – Это мой плащ? – она нюхает воздух. – Ты выпрямляла волосы? Или жгла свечи? Пахнет горелым.

– Я должна была… ходила… видела… да, – у предложений нет конца, и я замолкаю, надеясь, что «да» ответит на все ее вопросы.

– Стакан тоже ты уронила? Кухня была в стекле.

Мое дыхание вздрагивает, но я умудряюсь кивнуть.

– Прости. Я уберу.

– Я это сделала. Я не могла его так бросить.

– Прости. Мне жаль.

Мерри окидывает меня взглядом, ее лицо проницательное.

– Лучше прими душ, согрейся, переоденься в сухое, а эту одежду оставь в корзине для стирки, – говорит она. – И простыни, видимо, тоже. Прислони матрац к батарее. И повесь мой плащ.

Я киваю, но остаюсь на месте.

Она приподнимает брови, протягивает кофе, и я тянусь за ним правой рукой. Я вижу, что она не дает себе спросить, что происходит. Я знаю, что мне многое позволяют из-за Бри, но терпение Мерри на исходе, и я не виню ее.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Правда, прости, Мерри.

– Хорошо, – она улыбается, намекая, что это не конец, и идет к лестнице.

Я беру кофе с собой в ванную, чтобы вылить его после одного глотка, когда я снова начинаю дрожать, решая, что кофеин сейчас – плохая идея. Я пытаюсь отгонять панику, думая о каждой задаче: шампунь, ополоснуть, Гермес был в твоей спальне, кондиционер, ты видела Бри, вспенить, ополоснуть, ты видела Аида, ополоснуть, ополоснуть. Вода жалит шрамы от молнии, посылая по мне волны жара.

Я все еще дрожу, когда выхожу.

В спальне Мерри поменяла постельное белье и унесла матрац, и я ощущаю вину, когда забираюсь на кровать, все еще в полотенце, и сжимаюсь в комок на правом боку. Она оставила мой телефон заряжаться на краю подушки, и я тянусь к нему, но передумываю. Я слышу, что папа вернулся из маяка, слушаю его шаги на лестнице. Он замирает, когда Мерри спрашивает его, куда он идёт.

– За Кори.

– Оставь ее, Крейг.

– Она будет жалеть всю жизнь, если не попрощается.

– Крейг, – акцент Мерри усиливается в предупреждении, и следующая ступенька не скрипит под его весом. Их голоса уходят на кухню. Говорят обо мне. Я могу спуститься и прижать ухо к полу, послушать, но не хочу знать.

Через час, когда моя дрожь стала периодическими спазмами, и почти весь ужас угас в терпимый страх, Мерри поднимается и стучит в дверь.

– Кори, мы идем. Не знаю, когда вернемся, но я взяла телефон, оставлю его на вибрации в кармане. Если что-то нужно, звони, – она делает паузу. – Ладно, милая. Увидимся позже.

Я слышу, как она уходит, входная дверь открывается и закрывается. Я одна.

Может, я могу позволить этому быть сном. Может, если я усну сейчас, я смогу проснуться новой. Без листьев во рту, стакана на полу, богов в спальне. Шрамы от молнии будут проблемой, но зимой длинные рукава их скроют, и они станут светлее, да? Все выцветает со временем. Так все мне говорили. Время – целитель. Я подожду.

И все же…

Я сажусь.

Я ощущаю Его взгляд на себе, несмотря на расстояние и стены между нами. Как сказал Гермес, я увидела то, что не должна была, и это увидело меня.

Мне нужно поговорить с Оракулом.

9

ОБЛИЧЕНИЕ

Она – не Оракул, как известные в Афинах, Лондоне и Нью-Йорке, которые заявляют, что через них говорят боги – кто знает, после того, что я видела сегодня, это вполне возможно – но так Бри назвала ее, когда мы были маленькими, и кличка осталась. На самом деле, она – ведьма.

Настоящая, с заклинаниями, чтением карт, танцами под полной луной, ведьма. Я была одержима ею. Не из-за того, что она – ведьма, а потому что она живет на своем островке в трех милях от Острова, растит свою еду и делает, что хочет. Я хотела быть, как она, когда вырасту. А потом я встретила ее.

В первый раз я побывала у Оракула с Бри в том же году, когда мы прокололи уши, за пару дней до Фесмофории. Мы «одолжили» (украли) лодку кузена Бри и поплыли по бурному морю, потому что Бри решила, что ей нужно знать о будущем, и она была убеждена, что Оракул сможет ей рассказать.

– Кор, мне нужно знать, что есть в жизни, кроме Острова. Нужно.

Я поддержала идею, потому что и мне нужно было узнать свою судьбу.

На летних каникулах, которые он провел на континенте, Али Мюррей из раздражающей мелочи стал почти в два метра ростом, широкоплечий, а волосы, которые ему стригли дома, отросли, завивались на его шее. Он ворвался в комнату класса за секунды до звонка, сел на свое место, подмигнул мне, и я покраснела, поняв в тот миг, что он был красивым. Я два месяца потом молилась Афродите, чтобы он заметил меня, ощутил ко мне симпатию.

Это была моя первая тайна от Бри.

Во второй раз я отправилась к Оракулу почти два года спустя, когда я украла лодку кузена Бри ночью и направилась на островок одна, потому что мой парень почти не отвечал на сообщения и пропадал, и моя лучшая подруга пропадала, когда была мне нужна сильнее всего.

Оракул даже не достала карты в тот раз. Она окинула меня взглядом, покачала головой и сказала мне повторить слова. Не понимая, я сделала это, она медленно кивала в такт, словно я была глупой. А потом я поняла, что я была глупой.

Я назвала ее гадким словом и ушла. Через три дня я получила ответ от Али. Он предложил прогуляться к бухте, и…

Вряд ли Оракул будет рада снова меня видеть, но у меня нет выбора. Если кто и скажет мне, что это за листья, так это она. И когда я узнаю, что это, может, я пойму, в какой я беде. Гермес сказал забыть все, но он сказал, что наказания не будет, а потом попытался отравить меня. Мне нужна вся доступная помощь.

Повесив полотенце на батарею, я заворачиваю листья в салфетку. А потом надеваю чистые джинсы и джемпер, расчесываю волосы, распутывая колтун на макушке.

На кухне я обуваю садовые сапоги, беру бутылку красного вина из буфета для извинений за прошлый визит. Я оставляю записку папе и Мерри – Нужно выйти, не переживайте. Я в порядке – на случай, если они вернуться раньше меня, а потом хватаю свой плащ-дождевик из шкафа. Карманы шуршат, я запускаю в них ладони, вытаскиваю смесь семян. Я смотрю на них, пытаясь увидеть, что это, а потом решаю, что это может подождать, убираю их в глубины кармана. Я запихиваю сверху бутылку. Листья в салфетке аккуратно опускаются в другой карман.

Буря прошла, и улицы Дэли тихие, на дверях магазинов черные таблички – они закрыты из-за скорби. Если бы не они, лужи и тихое овечье блеяние, я переживала бы, что вернулась в сон, и утро началось снова, будто я поймана в ужасный Сизифов кошмар. Я была бы спокойнее при виде людей, но, похоже, все ушли на похороны.

«Никто не увидит, как я украду лодку», – думаю я, пока бегу по мокрым дорогам. И гавань пустая, здание темное и пустое.

Лодка Коннора маленькая, пришвартована в дальнем конце крохотной гавани напротив маяка моего отца. Летом Коннор катает гостей Острова, чтобы показать им тюленей и акул, которые охотятся в наших водах, намекая, что, если повезет, они могут увидеть русалок или сирен – это ложь, вода тут слишком холодная для них – но зимой лодка, как многие другие, грустно покачивается в гавани. Можно брать.

Я запрыгиваю в лодку и проверяю уровень топлива, потом ищу под баком ключ, который Коннор заботливо оставил там. Я выбираюсь, отвязываю ее, беру влажный канат с собой, запрыгиваю и поднимаю якорь. Проверив, что вокруг никого, я сжимаю руль, вонзаю ключ в зажигание и завожу лодку, медленно покидаю пристань и гавань, отравляясь в открытое море.

Островок Оракула на противоположной стороне от места, где я видела Подземный мир, что радует. Я выглядываю другие лодки и зверей, смотрю, как чайки летают надо мной и вокруг меня. Длинный тёмный силуэт в паре метров от меня под водой привлекает мой взгляд, и я тянусь за телефоном, сбавив скорость.

А потом вспоминаю, что он в моей комнате, все еще заряжается. Ругаясь, я жду, пока зверь – тюлень или, может, дельфин – всплывет, но он не делает этого, и становится не так обидно, что телефона с собой нет. Мне нужно носить его с собой, было бы проще, если бы я делала фотографии Подземного мира ранее. Я продолжила плыть быстрее, островок было видно на горизонте.

Я огибаю островок, направляясь к маленькой пристани, вижу другую лодку на открытой воде, гребущую к Острову. Весла привлекают мое внимание, море льется с них, падает в волны и толкает лодку вперед. Гребец очень сильный, раз движет в океане, и немного глупый, особенно в это время года. Я замедляю свою лодку, чтобы не мешать ему потоком, смотрю, когда мы оказываемся параллельно.

Я замираю, замечая бледно-серого пассажира на ноу лодки, голова опущена, ладони сцеплены на коленях. Веслами двигает фигура в капюшоне с сильными руками.

Нет. Ни за что.

Это Лодочник. Лодочник.

Словно ощущая мой взгляд, Лодочник поднимает голову, и я вижу красные глаза на вытянутом лице. Он замирает, поднимает ладонь, будто здороваясь, и я поднимаю руку в ответ, пальцы дрожат. Мы пролетаем мимо друг друга, ладони подняты, а потом он хватает весла, продолжает путь по бушующему морю. Когда я оглядываюсь, его нет.

Гермес сказал, молния не убила меня. И я говорила с Мерри, пила кофе, приняла душ.

Но Лодочника видели только мертвые.

Я прислоняюсь к рулю, прижимаю два пальца к запястью, ищу пульс. Я нахожу его, он бешеный, но там. Я проверяю горло: внутренние часы тикают. Я шумно выдыхаю, держа ладонь перед лицом, ощущаю дыхание. Хорошо.

Но мне это не нравится. Не нравится, как я увидела третьего бессмертного и вошла в контакт с четвертым, если считать молнию. Мне не нравится, что они лезут в мой мир.

Я разгоняюсь, направляясь к островку Оракула. Она поможет мне. У нее будут ответы. Должны быть.

Когда я добираюсь до крохотного причала, я направляю лодку вдоль мостика и бросаю якорь. Ноги шатаются, пока я привязываю лодку к ржавому столбу, проверяю узел. Древний канат держится. Я осторожно поднимаюсь по лестнице в склоне скалы, ведущей на вершину, где дом Оракула.

Я устала, когда дохожу до вершины, ноги горят от усилий, рука, ударенная молнией, покалывает под рукавом. В четверти мили видно дом Оракула, серый, как небо, низкий и скругленный, окна сияют золотом изнутри. Я ищу по дорожке, репетируя слова. Для начала – извинение. Потом я дам ей вино. А потом… разберусь.

Мне нравилось – все еще нравится – в ней то, что она тоже садовница. Как моя мама. Как я. Может, они встречались, когда моя мама была тут. Стоит спросить.

Когда я впервые прибыла на островок, было лето, и ее сад был полон цветов и растений, толстые пчелы пьяно покачивались среди цветов, бабочки порхали, но во второй визит я не помню сад: было темно, и я могла думать только об Али. Зимой сад не такой яркий, но не пустой. Я иду у двери Оракула и вижу лук толще моей руки на грядках, не рядами, как я выращиваю его, а тут и там среди капусты и другого растения с лиловыми листьями. Я не узнаю его и схожу с дорожки, чтобы приглядеться.

– Воровка, – говорит сильный голос, и я оборачиваюсь и вижу Оракула на пороге маленького сарая. Она смотрит на меня, рядом с ней черная собака виляет хвостом.

Когда я была тут в прошлый раз, когда обозвала ее, она была старушкой, горбилась над тростью, будто сделанной из камня. Когда нам с Бри читали предсказание, она выглядела чуть старше нас, хотя ее волосы были седыми. Я думала, что она выглядела круто, как девушки из интернета, которые опаздывают на ночные вечеринки. Я решила, что у Оракула была внучка, но она исправила меня, хохоча, как ворона, когда я спросила, где ее бабушка.

– Ты ищешь меня. Я – всегда она, не важно, какое у меня лицо.

Я была потрясена, не напугана. Как-то было логично, что она могла менять облик, менять возраст, если хотела. От нее такое ожидалось.

Она знала, кем я была, пригласила в дом по имени. Бри это не понравилось, пока я не напомнила, что обо мне могла рассказать Мерри. Мерри приходит сюда дважды в год, чтобы посмотреть на тупиков, и они с Оракулом дружат.

Сегодня Оракул возраста Мерри, ее волосы в густой косе на плече. Она в платье, похожем на мое из сна, до пола, без рукавов, раскрывающее коричневые сильные руки, но ее платье черное и без пояса на талии. Как у меня во сне, ее ноги босые. Я дрожу. Это просто совпадение.

– Я не собиралась ничего трогать, – говорю я. – Просто хотела увидеть, что вы выращиваете.

– Я не говорила о растениях. Ты во второй раз украла лодку Коннора Давмуа. Еще раз, и она – твоя.

– Вряд ли закон так работает.

– Что ты знаешь о законе? – отвечает она. – Мало, раз снова прибыла на украденном судне. Чего ты хочешь? Пришла снова оскорбить одинокую женщину?

Я краснею.

– Простите за мои слова в тот раз. Я не должна была так с вами говорить.

– Ты злилась, – говорит она, глядя не на меня, а за меня. – Ты все еще злишься. Ты – гнев, он исходит от тебя, как вино из треснувшей бутылки.

Ее слова смущают меня, близкие к словам папы, а еще напоминают о подношении, которое я взяла. Я вытаскиваю его из кармана и протягиваю.

– Кстати о вине, это вам. Извинение. Вы были правы. Я должна была послушать.

– Я всегда права. Это тоже украдено? – она кивает на бутылку.

– Это из моего дома, – говорю я.

– Значит, да, – она берет у меня бутылку и читает этикетку. – Хорошая бутылка. Ты явно сожалеешь. Или не знала ценность, когда брала, – она смотрит на меня и хмурится. – Что с тобой было? – она поднимает ладонь к моему рту.

Я отклоняюсь, и она разглядывает меня.

– Лучше заходи в дом.

Она проходит мимо меня, собака – за ней. Я иду следом в дом, сразу на кухню.

В углу древняя печь греет комнату, собака ложится перед ней. Сверху что-то сладкое булькает в сколотой чугунной сковороде. Пол в черно-белой плитке, большая шахматная доска, и я иду за ней, пешка за королевой, хотя смотрю на полки, грязь глубоко въелась в древесину, покрытую бутылочками и склянками порошками, травами, листьями и жидкостями. Единственное окно закрыто растениями, банки от варенья стали теплицами, защищая то, что растет внутри. В сказках дома ведьм ужасны, но я была бы рада в таком месте. Добавьте пару котов. Может, красивого лесничего. Я вдруг думаю о парне на Фесмофории, бабочки мечутся в моем животе.

Оракул опускает вино на пошарпанный дубовый стол, занимающий центр комнаты, и идет мыть руки. Я смотрю, как земля смывается, гляжу на свои ладони, под ногтями почти всегда полумесяцы грязи. Али сказал, сад – это скучно. Идиот.

Она поворачивается ко мне, вытирает руки об юбку и хитро улыбается.

– Скажи, Кори Оллэвей, что снова привело тебя сюда? Если мальчишка Мюррей, не трать мое время. Он не для тебя, я уже два раза говорила.

Мои щеки горят.

– Не это.

– Наконец-то, – улыбка становится хитрой, словно мы в сговоре. – Тогда расскажи.

Я глубоко вдыхаю, вытаскиваю из кармана салфетку. Она смотрит, я осторожно разворачиваю ее и показываю ей темную горку листьев в центре. Она берет ее у меня, смотрит, нюхает, потом смотрит на меня. Ее улыбка исчезает, взгляд пронизывает. Мы вдруг уже не заговорщицы.

– Где ты это взяла? – ее голос резкий.

– Что это? – спрашиваю я.

– Скажи, где ты это взяла.

Я медлю.

– У меня был сон, – начинаю я. – Но вряд ли это был сон. Не совсем, – звучит глупо, но Оракул кивает продолжать, ее выражение лица строгое. – Началось, когда я шла домой… из одного места, – говорю я. – И меня ударила молния.

Ее глаза расширяются.

– Покажи, – требует она. – Покажи, куда.

– Это, видимо, не должно было меня убить, – бормочу я, расстегиваю плащ и снимаю левый рукав. Я закатываю джемпер и поворачиваюсь, показывая спину.

Она водит холодными пальцами по ранам, обводит некоторые.

– Ты в порядке, – говорит она. – Поболит пару дней, в груди будет тесно, но тебе повезло. Я могу дать то, что поможет. Кто сказал, что это не должно было тебя убить?

Я опускаю джемпер и надеваю плащ, пока говорю:

– Тот, кто дал мне листья, – я боюсь называть его на случай, если он услышит. Мне уже хватает проблем. – Думаю, он отнес меня домой после молнии, пока я была без сознания, а потом ворвался в мой сон. В нем он попросил меня кое-что сделать. А потом попытался заставить проглотить эти листья. Но я не проглотила, а притворилась. И когда я проснулась, они были в моем рту, – заканчиваю я. – Так что вряд ли это был сон. Но я не понимаю, как это может быть реальным.