Текст книги "Земля твоих грёз"
Автор книги: Майя Тобоева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Я же по вечерам валилась с ног, но это была приятная усталость – осознание того, что я таким образом хоть немного помогу Эйгэру, взвалившему на плечи непосильную ношу, делало меня почти счастливой. Отправив в Дагнаб первую партию книг с присовокупленной к ним денежной суммой, я опять почувствовала пустоту внутри и пошла в парк, где снова и снова перечитывала письма кузена. Ветер о чем-то шептался с листвой, по небу медленно проплывали облака, и незнакомые горы тянулись к ним в ожидании мимолетной ласки.
Как выяснилось, успела я вовремя: вскоре в нескольких провинциях вспыхнула эпидемия ашуккской лихорадки, и возникла опасность, что она дойдет до столицы – в пору правления Саргаха IV подобный мор выкосил почти половину Эрруха, но такое случалось и раньше, точно дымный, задыхающийся от переизбытка населения город стремился облегчить свое бремя. Правитель распорядился вывезти принца в место под названием Рухан. Мне оно, конечно, ни о чем не говорило, но спешный отъезд запомнился надолго – достаточно сказать, что из книг я успела захватить лишь подаренные Эйгэром «Записки…», с которыми не согласилась бы расстаться и под страхом смерти.
Дворец мы покидали ночью. Холодный ветер пробирал до костей и будто гнал: прочь отсюда! Факелы во тьме трещали: прочь! Колеса грохотали по булыжной мостовой, но дамы мои, несмотря на это, сразу захрапели, а я под их рулады уснуть не могла, тем более что в пути мы то и дело останавливались, – черный город словно не хотел отпускать нас, хотя и остался далеко позади.
– Что случилось? – спросила я во время очередной остановки.
– Его Высочество лишился чувств.
Ждать, пока принц придет в себя, пришлось долго. Потом пошел дождь, и дорогу основательно размыло – то одна, то другая карета, а то и несколько разом увязали в непролазной грязи. При свете дня стало видно, как растянулся наш «обоз». Я уже потеряла счет остановкам, когда мне сказали:
– Решено не ехать в Рухан, Ваше Высочество.
– Там тоже стало небезопасно?
– Его Высочество не в состоянии продолжать дорогу.
По оконному стеклу хлестали дождевые струи, и невозможно было разглядеть, что там, впереди…
6.
На ночлег остановились в летнем дворце прежнего правителя, забывшем о людях так же, как люди забыли о нем. Выглядел он удручающе: стены в потеках влаги, сырость, затхлый запах – трудно было найти более неподходящее место для тяжелобольного. Правое крыло для жилья вовсе не годилось, и половину челяди отослали, при этом у меня возникло ощущение, что отослали всех.
Вселение в заброшенный дворец прошло ни шатко ни валко. Дело в том, что лучшим средством от ашуккской лихорадки, пока она еще не развилась, считались разного рода наливки и настойки, до которых дасхарцы были большие охотники. Их ядреный дух во время пути из карет не выветривался, и по прибытии при выгрузке вещей то тут, то там раздавался грохот роняемых ящиков, звон разбитой посуды, свирепая брань и звуки щедро раздаваемых пощечин. Казалось, этому не будет конца, но когда и господа, и слуги худо-бедно обустроились в отведенных им комнатах, я пожалела, что все стихло. Долго прислушивалась к всхлипываниям дождя и доносившимся откуда-то шорохам, а поняв, что не усну, выбралась из-под одеяла, – ночной холодок тут же забрался под рубашку, кожа покрылась мурашками, но только ли от холода? Безотчетный, поистине животный страх завладел мной. Какие темные силы притаились здесь, чьи заблудшие души? Вцепившись одной рукой в загривок Глазастика и взяв в другую свечу, я кое-как открыла дверь и, дрожа, двинулась вперед по безлюдному коридору. Зябко дрожа и спотыкаясь, брела – куда? – и в конце концов оказалась возле покоев, как мне показалось, Волчицы. Постучала – никто не отозвался. Постучала еще раз – тишина. Мелькнула мысль: повернуться и уйти, однако пальцы помимо воли легли на холодную ручку – такую холодную, словно никто никогда не касался ее. Дверь со скрипом открылась, и я увидела просторную комнату, посреди которой высилась огромная кровать. Я была бы рада увидеть здесь хоть графиню, хоть любую из моих дам, но это был несчастный принц.
Он лежал совершенно один среди наплывающего со всех сторон мрака. В колеблющемся пламени оплывшей свечи его профиль напомнил мне те, с мраморных надгробий в усыпальнице. Не зная, что делать, стояла я у порога, вдруг раздался не то вздох, не то стон, и принц открыл глаза. Растрескавшиеся губы с выступившими на них капельками крови шевелились, как у выброшенной на песок рыбы. Склонившись к нему, я долго и мучительно прислушивалась к хриплому захлебывающемуся шепоту, прежде чем смогла разобрать: «Пить… Воды…»
С каким трудом он глотал! Внезапно надсадный кашель сотряс тело, глаза закатились, голова беспомощно запрокинулась. Я бросилась за дверь, чтобы позвать на помощь. Никого не было. И Глазастик не пошел со мной – остался с умирающим – а может, уже мертвым – принцем. Уняв дрожь, заставила себя вернуться и была вознаграждена тем, что услышала его дыхание. Глазастик сидел рядом с кроватью, и мне стало стыдно за свое малодушие. Сев на краешек постели, отважилась взять принца за руку. Какая она была холодная! Что-то мне подсказывало: сейчас нельзя молчать, нужно говорить с ним. Я и говорила. Что – не помню. Говорила до тех пор, пока он не забылся, и не заметила, как уснула сама.
Разбудило меня хлопанье дверей, слуги копошились вокруг незнакомого мне человека, с ног до головы заляпанного грязью, – как оказалось, это был доктор, умудрившийся отстать по дороге и добравшийся до нас только сейчас. Сбросив плащ и наскоро умывшись, он немедля занялся больным, а меня поспешили передать на руки подоспевшим дамам, пришедшим в ужас, когда я предстала перед ними в одной ночной рубашке с наброшенным на плечи грязным докторовым плащом. Глазастик невозмутимо взирал на эту суету.
Дворец напоминал сонное царство: на всех креслах и кушетках почивала утомленная переездом свита, а ко мне сон не шел, и на рассвете я тишком выбралась на прогулку. Парк, окружавший старый дворец, за минувшие десятилетия совершенно одичал, и все вокруг, умытое прошедшим ночью дождем, радовало взор, а в небе сиял радужный мост – Златокудрый сошел к Белоликой. С самого приезда, видя над головой тяжелые тучи, источавшие холодную морось или извергавшие потоки дождя, я думала, что в этой стране никогда не восходит солнце, а сейчас, глядя, как на листьях дрожат прозрачные капли, отражая тысячи радуг, я чувствовала себя очнувшейся от тяжелого сна. И хотя пришлось продираться сквозь заросли, стараясь при этом не порвать юбку, дышалось здесь не в пример легче дворцового парка в Эррухе.
Но, как выяснилось, не мне одной не сиделось во дворце: у давно заглохшего фонтана я наткнулась на дочь Волчицы в объятиях кавалера, которого не разглядела. Погруженная в свои мысли, я не сразу поняла, что это она – увидела лишь в беспорядке рассыпавшиеся по плечам темные локоны, и мужские руки, крепко обхватившие девичий стан. Лишь когда до меня долетел смешок, заглушенный поцелуем, я узнала ее. Отскочив назад, метнулась обратно, а вымокший в траве подол не давал бежать быстро, и когда за очередной купой буйно разросшихся кустов вдруг выросла беседка, сердце у меня чуть не выскочило из груди – вдруг и там какая-нибудь парочка? К счастью, она была пуста. В боку немилосердно кололо, и я остановилась перевести дух и оглядеться.
Если природе отсутствие человека идет на пользу, то творения его рук без присмотра ветшают и гибнут: столбики и крыша беседки, некогда белые, позеленели от времени, пошли трещинами. Вдруг среди травы, пробившейся сквозь каменные ступеньки, блеснуло что-то, оказавшееся миниатюрным портретом юноши в изящной серебряной рамке. Судя по решительному подбородку и сдвинутым к переносице бровям, их обладатель привык добиваться своего, не отступая ни перед чем. «Типичное дасхарское лицо», – подумала я и сунула миниатюру в карман, чтобы по возвращении предпринять розыски ее владельца или, скорее, владелицы, но не успела пройти и десяти шагов, как увидела спешащую мне навстречу княжну Герен Гебри-Гираз из моей свиты. Волчица ела бедную девушку поедом – как она говорила, за нерасторопность и отсутствующий вид (будь я на ее месте, мне бы, пожалуй, доставалось не меньше), поэтому сначала я подумала, что она сбежала от нашей мучительницы, но приглядевшись, поняла, что графиня на этот раз ни при чем: княжна задыхалась от быстрого бега, пряди волос выбились из прически, а блуждающий по траве взгляд не оставлял сомнений в том, чью пропажу я обнаружила. Вспыхнувшее лицо девушки лучше всяких слов сказало, как дорог ей потерянный и вновь обретенный портрет, точнее, тот, с кого он был написан.
Долго сидели мы с ней в беседке, укрывшись от любопытных глаз и ушей, и она все говорила о том, кого любила давно и не могла забыть – своем кузене. Родители не давали им благословения, вынудили его уехать и перехватывали все письма, приходящие с гэнарской границы, где он служил. Я утешала ее теми словами, которые хотела услышать сама, и слезы, обильно струившиеся из ее глаз, иссякли, а я все не могла остановиться, находя в этом утешение и для себя. Тех, кто вынужден долго таить любовь, она жжет изнутри.
Отныне здесь у меня был не только нулур в дворцовом парке Эрруха. У меня появилась подруга.
Все последующие дни небо было ясное, и мы с княжной исходили весь парк вдоль и поперек. Графине это было не по нраву, но неожиданно для всех (хотя не для меня) ее дочь высказалась в пользу как можно более частых прогулок, и она махнула на нас рукой. Из дворца начали выносить и принца – в первые дни выносить, потом вывозить в кресле.
– Что с ним такое? – задала я Герен давно мучивший меня вопрос.
Она ответила не сразу:
– Когда умерла его мать, он долго болел. С тех пор несколько раз в год случаются странные припадки, когда он лежит пластом. Говорят, при этом у него сильные боли. Один раз я проходила мимо его покоев и слышала, как он кричит, хотя двери были закрыты…
Герен хотела еще что-то добавить, но вдруг запнулась:
– Его Высочество смотрит в нашу сторону.
Он, скорее, смотрел на Глазастика, который поодаль гонялся за бабочками, но я на всякий случай решила пойти после обеда в другое место, подальше отсюда. Однако еще до обеда погода испортилась, равно как и мое настроение, когда мне передали, что принц желает меня видеть.
Я отправилась к нему с тем же чувством, с каким пошла бы навестить в темнице узника, и подходя к его покоям, замедлила шаг: не хотелось входить в мрачную комнату, успевшую пропитаться запахом болезни и одиночества, и первым в распахнутые передо мной двери заскочил Глазастик. Тотчас раздался хриплый лай, перешедший в настоящую истерику. Лаяла крохотная седенькая собачонка на руках у Его Высочества. Сам он сидел в кресле у камина: тонкая, как у цыпленка, шея торчала из ворота мешком висевшей на нем рубашки, топорщились коротко стриженные волосы. «Тише, Лисенок, тише», – призвал принц к порядку собаку, но она и без того уже выдохлась и замолчала, вывалив длинный язык. Бока ее ходили ходуном. Глазастик, не обращая на престарелого Лисенка внимания, уселся на ковре.
Принц молчал, а я, воспитанная в анламских традициях, не смела первой заговорить с мужчиной. Та ночь, когда мне показалось, что он умирает, была не в счет. Довольно долго тишину нарушало лишь потрескивание огня в камине, наконец, Хагнан, глядя куда-то мимо меня, тихо спросил:
– Вы хорошо устроились?
– Благодарю вас, – церемонно ответствовала я, потому что ничего другого мне в голову не пришло.
Он перевел взгляд на Глазастика:
– Это гэнарец?
Мне показалось, я ослышалась:
– Что?
В карих глазах под насупленными бровями мелькнула досада:
– Ваша собака – гэнарский волкодав?
– Это дагнабская пастушья собака. Я привезла его с собой.
– Я знаю. Просто я таких раньше не видел. Из Анлама привозили собак, но они выглядели иначе. А эта похожа на волкодава, вот я и спросил.
– В равнинном Анламе собаки другие. Этих только горцы держат.
Глазастик, чувствуя, что говорят про него, приосанился, а успокоившийся было Лисенок сварливо зарычал, и принц снова погладил маленького ревнивца.
– Как его зовут?
Я сказала.
– Что это значит?
– Сестры назвали его Четырехглазиком, но мне это показалось слишком длинным, и я решила – быть ему Глазастиком.
Он с удивившей меня горячностью воскликнул:
– Это имя ему не подходит!
Кто бы говорил! И я не без ехидства поинтересовалась, глядя на задыхающегося от ярости принцева питомца:
– Почему вы назвали его Лисенком?
– Это мама ее так назвала.
– Ее?
– Ну да, ее. А что вас так удивляет?
– Да нет, ничего.
В конце концов, у людей тоже глубоких стариков не всегда можно отличить от старух. Когда Лиса уснула, и молчание, нарушаемое лишь собачьим храпом, затянулось, я стала украдкой поглядывать на дверь. Но принц и не думал меня отпускать:
– Я хочу побольше узнать об этих собаках.
Сказать ему, что четырехглазые «пастухи» отпугивают злых духов? Что-то мне подсказывало: он ждет совсем другого. И вдруг счастливая мысль пришла в голову – «Записки»! Их принесли, и я начала читать ему то, что было написано о дагнабских собаках, перемежая рассказами о проделках Глазастика. Все это время Лиса спала беспробудно. Когда глава о собаках подошла к концу, и принц, заинтересовавшись книгой, захотел сам пролистать ее, к нему подошел слуга с корзинкой – почти такой же старой, как Лиса, – переложил храпунью туда и поставил возле камина. Она и тогда не проснулась. Проследив за моим взглядом, принц печально сказал:
– Она теперь все время так спит.
Знакомство с «Записками» он начал с рисунков. Каждый разглядывал подолгу, а дойдя до изображения доргойского кинжала, вздохнул:
– У меня был такой. Отец подарил. Первый мой кинжал. А я его потерял на охоте.
– На охоте? – вырвалось у меня.
– Не веришь? – он не заметил, как перешел на ты. – Я же не всегда был таким.
Должно быть, потеря этого кинжала надолго отравила существование мальчишки, в чьей последующей жизни было так мало радостей… Я даже пожалела о своей затее с «Записками», но, к счастью, на следующем рисунке красовались гинкаранские лошади. У принца заблестели глаза:
– Гинкаранские иноходцы! Они что, и белыми бывают?
– Белых коней в Гинкаране считают священными, на них нельзя ездить. Их отпускают в степь, и никто не смеет их тронуть. Моя сестра Аткан, когда вышла замуж, писала, что по пути во дворец видела одну – она стояла в лучах солнца, и метелки ковыля вокруг нее казались серебристыми. Свита сказала, что это благоприятный знак.
– Еще бы! – он не мог оторваться от созерцания прекрасных созданий, и вечером, когда я уходила к себе, сказал, что книга останется у него. Я согласилась скрепя сердце – это ведь была память об Эйгэре, я никогда с ней не расставалась…
На следующее утро принц опять послал за мной и чуть не с порога засыпал вопросами по тем главам, которые успел прочесть. Хагнана интересовало все, вплоть до сроков сбора плодов гибира, и его сердило, если я чего-то не знала, а не знала я, как выяснилось, очень многого, разве что про поэтов могла ему рассказать, но поэты его не интересовали. Вот уж не думала я, что затворническая жизнь в отцовском дворце выйдет мне здесь боком!
Когда внесли обед, принц помрачнел еще больше.
– Вы должны хоть немного поесть, Ваше Высочество, – уговаривал доктор, но увещевания не возымели действия. Глядя на это, я решила действовать по-другому, велев и мне принести обед сюда. Может, его удастся раздразнить, как Волчицу? Сначала он молча наблюдал за тем, как я макаю в свой соус охотничьи колбаски, но когда я проделала то же самое с булочкой, не выдержал:
– Что это?
– А вы попробуйте.
Он попробовал и сказал: «Ничего особенного». Потом попробовал еще – видимо, чтобы убедиться, и таким образом съел с соусом около трети того, что было у него на тарелке. Доктор просиял.
После того, как принц поел, мы вернулись к книге – вернее, к гинкаранским скакунам. Смотреть на них и слушать о них ему решительно не надоедало.
«Записки» он читал несколько дней, и скоро все привыкли, что я завтракаю, обедаю и ужинаю вместе с ним. Время от времени, если погода позволяла, Хагнана вывозили в кресле «на воздух», останавливаясь, понятно, неподалеку от дворца, но мне этого было мало, Глазастику тоже, и как-то раз мы с княжной, встав пораньше, отправились на прогулку. Я собиралась вернуться до завтрака, но опомнилась лишь тогда, когда до нас добрался один из высланных на поиски слуг: «Его Высочество тревожится, почему вы так долго не идете».
Хагнан лежал с застывшим лицом – устремленный в одну точку взгляд, нетронутый завтрак на столе. Не глядя на меня, сказал сквозь зубы:
– Явилась? Думаешь, я тебя тут заждался? Ошибаешься! Можешь убираться! И не приходи больше. Ты что, оглохла? Не слышишь, что я сказал?
Выскочив за дверь, услышала за спиной звон бьющегося стекла. А потом раздался чей-то испуганный вскрик, я кинулась обратно и увидела, как доктор и слуги пытаются удержать бьющегося в конвульсиях принца. Из-под неплотно прикрытых век виднелись белки закатившихся глаз…
Хагнан долго не приходил в себя. Он лежал совершенно неподвижно, и я, вслушиваясь в еле слышное дыхание, вспоминала ту ночь, когда его здесь бросили совсем одного, хотя он и на помощь не мог позвать. Даже Лисы с ним не было. И вдруг что-то кольнуло меня. Чего-то не хватало. Трещали поленья в камине, вздыхали слуги. Но не было слышно собачьего храпа.
– Лисенок, – позвала я.
Она лежала в своей корзинке скрюченная, с остекленевшими глазами. «Приняла смерть за хозяина», – с суеверным страхом подумала я. Доктор, глядя красными от недосыпания глазами, велел одному из слуг вынести собаку в парк и похоронить, запомнив место: «Его Высочество спросит, когда очнется». А я думала: только бы очнулся.
На рассвете запекшиеся губы дрогнули, мне пришлось наклониться очень низко, чтобы разобрать, – еле слышный шепот был похож на шорох облетающей листвы: «Холодно…» Его обложили грелками, укутали, пожарче растопили камин – не помогало. И вдруг Глазастик запрыгнул к нему, слуги кинулись было сгонять его, но доктор остановил их: «Животное тепло в таких случаях лучше всего».
Согревшись, принц уснул, а Глазастик, оставшись рядом, охранял его сон. Снова зарядил дождь, и мне казалось, что я сойду с ума, слушая, как неутомимо барабанят капли по оконному стеклу. Остальных сморил сон: доктор храпел в кресле подле постели больного, слуги – кто на стульях, кто на подоконнике, кто и вовсе стоя, привалившись к стене. Не знаю, сколько времени прошло, вдруг – шмяк! – Глазастик спрыгнул с постели, заставив меня вздрогнуть, но еще больше я опешила, когда заметила, что Хагнан проснулся и смотрит на меня. Мой взгляд испуганно метнулся в сторону камина, принц проследил за ним и все понял.
– Где Лисенок?
– Ее… ее унесли.
– Она умерла?
Губы его скривились, подчеркнув горькую складку у рта. Я потупилась:
– Когда дождь кончится, вам покажут это место. А я не знаю, где ее похоронили, я была здесь. С Глазастиком. Вам было холодно, и он вас согревал своим теплом. Вы чувствовали?
– Я еще не труп.
Я не нашлась, что ответить на это. Угрюмый взгляд и резкий тон принца сковали мне язык. Он тоже замолчал – и надолго. В этой гнетущей тишине Глазастик вопросительно посмотрел на меня, как смотрел всегда, собираясь на прогулку. Я встала и довела его до двери: «Иди погуляй сам». Он вильнул хвостом и зарысил по коридору. Как мне хотелось устремиться за ним! Обернувшись, натолкнулась на напряженный взгляд Хагнана и почувствовала угрызения совести: я-то могла отсюда уйти, а он – нет. Если вдуматься, его положение было намного хуже: предки моего жениха не сходили с седла, завоевывая все новые и новые земли, а он, наследник дасхарской короны, был заперт в четырех стенах без малейшей надежды когда-нибудь увидеть хотя бы часть своих владений.
Вернувшись на место, я обреченно приготовилась молчать дальше, но принц вдруг спросил:
– Что это за камень?
Смотрел он на мой талисман. Как я могла объяснить ему! Я и родным-то никогда не говорила о даре Эйгэра.
– Дайте посмотреть.
Чужие руки никогда не касались его. А Хагнан ждал, и делать было нечего: я неохотно придвинулась к нему, чтобы он мог рассмотреть.
– Нет, снимите.
– Я никогда не снимаю его.
– Это ваш амулет?
– Не амулет. Память о… доме.
Голос мой предательски задрожал, и разговор увял, толком не начавшись. Неизвестно, сколько продлилась бы эта пытка, если бы не вернулся Глазастик. Нагуляться за это время он, конечно, не мог, но, должно быть, почувствовал, что нужен здесь. Очень нужен. Наверное, тогда я и решила отдать его принцу, ведь Хагнан после смерти Лисенка остался совсем один, к тому же я не забыла сказанное няней в день прибытия Глазастика из Дагнаба. А может, это решение принял он сам, снова запрыгнув на постель принца, и тот судорожно прижал его к себе. Никогда не забыть мне этого неловкого движения…
– Мне говорили, что дагнабские пастушьи собаки сами выбирают себе хозяина. И, кажется, он выбрал.
Принц недоуменно посмотрел на меня.
– Мои сестры очень хотели заполучить его. А я не отдала, думала, он меня признает, хотя няня мне сразу сказала, что этой собаке нужен хозяин – именно хозяин, не хозяйка.
Две пары карих глаз – человеческих и собачьих – внимательно смотрели на меня.
– Вы на самом деле хотите отдать его мне?
Я кивнула. Он помолчал. Потом, почесывая Глазастика за ухом, сказал:
– Мне не нравится его имя.
– Тогда дайте ему другое, – как можно спокойнее произнесла я.
– Он похож на волка, и я назову его Волком.
Слышала бы это няня! Принц внимательно наблюдал за выражением моего лица:
– Вы против?
– Нет, почему же. И потом – теперь это ваша собака, значит, решать вам.
Он вглядывался в мои глаза, стараясь определить глубину моей печали по больше не принадлежавшему мне псу, и вдруг задал мне совершенно неожиданный вопрос:
– А что любят ваши сестры? Когда мы вернемся, я велю послать им подарки. Взамен Волка.
С запоздалым раскаянием я вспомнила просьбу Дэси о дасхарской шапочке – я ее так и не отправила, занятая покупкой книг для Эйгэра.
– Одна обожает собак. Другая хотела шапочку – такую, как у меня. Только, конечно, без этого, – показала я на вуаль.
– Она вам не нравится? Здесь вы можете снимать ее.
– А разве можно?
– Я же сказал.
– Меня Волчица съест.
– Это вы про старую графиню?
– Кто вам…
– Никто. Просто из вашей свиты на волчицу похожа только она. Не бойтесь, графиня ничего не узнает. Сюда никто не ходит, если вы до сих пор этого не заметили.
Я вспомнила ту вспышку ярости перед припадком. Брошенный всеми, никого, кроме доктора и слуг не видевший, Хагнан был уверен – я тоже покину его, и думал утешить себя хотя бы тем, что сам прогнал меня.
Разрешением снимать надоевшую вуаль я, разумеется, пользовалась всякий раз, бывая у него. К сожалению, ее приходилось надевать обратно, если принца вывозили в парк.
– Вот бы она надежно лицо закрывала, я бы хоть всю жизнь ее носила, так ведь нет же, всем все видно, – сказала я однажды в сердцах.
– Краса Анлама изволит скромничать?
Я подумала, что ослышалась:
– Как вы сказали? Но я вовсе не краса Анлама. Так называют не меня, а мою старшую сестру Аткан.
У него вырвался тихий смешок:
– Значит, мне не ту всучили?
Я решила ему подыграть:
– Определенно, не ту. Ваше Высочество, вас самым бесчестным образом ввели в заблуждение. Это Аткан – краса Анлама и гордость Гинкарана.
– На портрете, где вы с сестрами, она самая высокая? И косы такие длинные? Я даже думал – настоящие или нет.
– Настоящие, не сомневайтесь.
В его глазах зажегся насмешливый огонек:
– А вы там такая маленькая, что и смотреть не на что.
– Да будет вам известно, я вообще позировать не хотела, когда сказали, что это для женихов.
– И чем вам… женихи не угодили?
Я почла за лучшее оставить вопрос без ответа:
– А где сейчас этот портрет?
– Не знаю. Его привезли в Дарсан. Когда мама была жива, мы каждый год уезжали туда на все лето. Но я давно там не был.
Впоследствии он не раз рассказывал мне об этом месте. Там прошло его детство, и у принца сохранились самые светлые воспоминания о том времени – он был здоров, была жива его мать. Доктор же превозносил дарсанские целебные источники и климат, и я думала: а если бы эти поездки не прекратились после смерти матери Хагнана? Может, это пошло бы ему на пользу. А может, и сейчас еще не поздно? Да и метания его деда, всю жизнь рвавшегося прочь из столицы, не казались мне пустой блажью: кто знает, не слышал ли он темными ночами под дворцовыми сводами то, что не хотел вспоминать и был не в силах забыть – смех своей мятежной сестры, ради которой шли на дыбу и плаху отпрыски знатнейших семей Дасхара? Мысль о пугающем сходстве судеб принцессы-бунтарки и Хагнана, внука ее единокровного брата, не оставляла меня: она, отгороженная от всего мира глухой стеной обители молчальниц и погибавшая там от чахотки ли, от яда или какой другой мучительной смертью, и он, запертый в подобном склепу дворце черного города, выпивавшего из него все соки.
В конце концов, заручившись поддержкой доктора, я написала правителю письмо с просьбой привести в порядок дарсанский дворец и позволить нам переехать туда, особо напирая на то, что здесь невозможно жить из-за сырости и того, что потолок того и гляди рухнет на наши головы. Мор от Эрруха к тому времени отступил, и я боялась, что в ответ мы получим повеление возвращаться, но разрешение отбыть в Дарсан привез главный советник собственной персоной.
– Вы уверены, что у Его Высочества хватит сил на столь дальнюю дорогу? – губы советника при разговоре со мной превращались в узенькую щель, он еле-еле цедил слова.
– Если везти его в карете – нет. Но если вызвать носильщиков…
– Носильщики такое расстояние не преодолеют.
– Если почаще устраивать привалы в пути – преодолеют. К тому же можно выписать из Анлама носильщиков-горцев.
Носильщиков вскоре выписали. Анламцы привезли с собой и шатры, подобные тем, с которыми мои братья выезжали на охоту. Дабы всесторонне изучить его устройство и сравнить со здешними, один из них установили прямо под окнами, и Хагнан не мог не заметить это сооружение, а так как я ранее ни словом не обмолвилась ему о поездке – не хотела понапрасну обнадеживать, пришлось потратить битый час, чтобы он поверил мне. Шатер, кстати, принцу очень понравился: однажды он велел специально задержаться, чтобы увидеть, как его разбирают, и вынес вердикт:
– Возни с ним почти никакой, не то что с нашими.
До Дарсана мы добрались без происшествий. По сравнению с тем местом, которое мы покинули, это было небо и земля – хотя бы потому, что солнечных дней тут было намного больше. Волчица сразу велела вынести игральные столы из дворца, подав пример всем остальным. Вслед за игральными последовали обеденные, и повара валились с ног – во время партий на свежем воздухе у игроков разгорался зверский аппетит. Даже принца не приходилось уговаривать отобедать или отужинать, а заказы в гиандорские лавки приправ на ингредиенты для полюбившегося Его Высочеству соуса выросли втрое.
С момента приезда ни припадков, ни сильных болей у него не было, а однажды мы с княжной, возвращаясь с прогулки, чуть не выронили свои зонтики, когда он вышел нам навстречу – сам, без посторонней помощи, и с того дня в сопровождении одного только Волка стал понемногу углубляться в парк, с каждым днем увеличивая расстояние. Доктор пробовал навязать принцу свое общество, но отпор был таким резким, что ему пришлось пойти на попятную.
Пользуясь случаем, я попыталась вернуть себе «Записки», но и тут Хагнан заупрямился, не желая их возвращать. Я всегда видела эту книгу открытой на одной и той же странице… Именно потому мне и пришла в голову мысль купить для него иноходца, правда, меня удерживало одно обстоятельство: слишком хорошо я помнила, как пострадал в свое время кузен. Но ведь это был Эйгэр, а не Хагнан, сходивший с ума от одного вида гинкаранских скакунов! Промаявшись несколько дней, я посвятила в свою тайну Герен, однако она меня не поняла:
– Дарить коня тому, кто не в состоянии сесть в седло?
– Но ему же лучше.
– Не настолько, чтобы ездить верхом.
– А вдруг именно этот подарок внушит ему такое желание?
– Одного желания мало, нужны силы.
Так-то оно так, но откуда взяться силам, если его столько времени держали в четырех стенах, почти отбив желание жить? Врачуя исстрадавшееся тело, никто не задумывался о душе, желавшей и отчаянно требовавшей одного – свободы!
После долгих раздумий я все же написала советнику, что, истосковавшись по родине, мечтаю купить в Гинкаране коня. Вскоре пришло ласковое письмо от Аткан: она писала, что ее муж прямо-таки разгневан моим предложением о покупке иноходца из его конюшен, и чтобы умерить царский гнев, я должна согласиться принять означенного скакуна в дар. Но хорошо ли я помню визит нашего дорогого кузена на дворцовую конюшню? Читая эти строки, я не могла удержаться от улыбки: сестра нашла способ передать мне, как она удивлена моей просьбой, ведь после происшествия с Эйгэром я к лошадям и близко не подходила, но умница Аткан догадалась, что спрашивать напрямую не следует. К тому же это явно она уговорила своего мужа подарить, а не продать мне коня. Меня, конечно, смущала высокая цена подарка, но в глубине души я радовалась, что не придется урезать помощь обители Эйгэра.
В день, когда мы принимали драгоценный дар гинкаранской степи, на небе не было ни облачка. Стройный жеребец настороженно косил на нас агатовым оком, и в свете полуденного солнца был весь окутан золотистым сиянием, которое только усиливалось от немого восхищения множества глаз, устремленных на него. Аткан написала мне, что это отпрыск любимой кобылицы ее супруга. Но глядя на светлогривое чудо, можно было поверить, что не на конюшне гинкаранского правителя он был взращен, а на Небесных лугах – для самого Златокудрого.
Хагнан, увидев его, лишился дара речи. Я потом иногда думала: если бы судьба сложилась так, что этот иноходец принадлежал бы не ему, а кому-то другому, он никогда бы с этим не смирился и не успокоился, пока не заполучил бы его в единоличное владение. Это была любовь с первого взгляда. Будь его воля, он бы переселился к своему любимцу и спал рядом на охапке сена. Ревность Хагнана была столь велика, что он, не подпуская конюхов, сам чистил Рыжего, получившего свое дасхарское имя довольно неожиданно – пока придворные изощрялись, предлагая имена одно вычурнее другого, у принца вырвалось: «Ах ты, красавец, ах ты, рыжий», – и конь отозвался тихим ржанием.
А жизнь текла своим чередом. Однажды Герен попыталась научить меня любимой игре дасхарцев, но я оказалась никудышной ученицей.
