Текст книги "Земля твоих грёз"

Автор книги: Майя Тобоева

Удалившись, няня оставила поднос с травами, а сестры, отослав служанок, сами сняли с меня серьги, подвески с кос, кольца, только браслеты я почему-то решила оставить. Аткан обняла меня с одной стороны, Эрилгин – с другой, и так мы сидели на моей постели, когда в дверь тихо проскользнули Рума и Дэси. Рума, потянув носом, покосилась на нянин поднос и выпалила:

– Я никогда не выйду замуж!

И после небольшой заминки добавила:

– За дасхарца.

Эрилгин с Аткан рассмеялись, а девчонки недоуменно смотрели на них: с вами, мол, не поймешь – то ли смеяться, то плакать. Аткан шутливо погрозила Руме пальцем:

– Не говори так, глупышка. Никто не знает своей судьбы. Да оно и к лучшему. Если бы я знала, что моих детей будут сажать в седло раньше, чем они научатся ходить, я бы в сторону Гинкарана и не посмотрела.

– Не слушайте вы ее, – встряла Эрилгин. – Она от гинкаранских всадников всегда млела. И радовалась, что уздечку вытянула, когда мы на женихов гадали.

При упоминании о гадании у Румы и Дэси заблестели глаза:

– А ты что вытянула? – хором спросили они у Эрилгин.

– Как что? Доргойский кинжал. Ну и крику было! Я думала, Эккир мне этим кинжалом голову снесет.

Видимо, представив разгневанного Эккира, Дэси громко икнула, и все потонуло в дружном смехе.

– А почему Эккир на тебя сердился?

– Я у него кинжал утащила! А уздечку Аткан на конюшне раздобыла. Мы тогда втроем прямо с ног сбились: подслушали у нянек, как гадают в канун Йалнана, и давай искать всякую всячину – перстень, тапочки…

– А их зачем?

Эрилгин легонько щелкнула девочек по носам:

– Кто тапок вытащит, у того муж будет старый.

– Налу все мечтала перстень вытянуть, – улыбнулась Аткан.

– Почему?

– Вытянешь перстень – за красавца замуж выйдешь.

– И что она вытянула?

Аткан вопросительно посмотрела на Эрилгин. Та пожала плечами:

– Не помню.

– И я не помню.

Рума и Дэси повернули головы ко мне:

– А ты что вытащила?

Эрилгин хлопнула в ладоши:

– Любопытства на четверых, а слушаете вполуха! Я же сказала: мы втроем гадали. Нийри маленькая была.

А те наматывали сказанное на ус:

– Гадать только в Йалнан можно?

– Лучше всего в Йалнан. Хотя и в другое время тоже, если невтерпеж. Но учтите, вещи должны быть настоящими: если тапки – то не нянькины, а какого-нибудь старика, если кинжал – то не со стены, а который мужчина при себе носит.

– И куда все это складывать?

– Да куда угодно. Выбираешь-то с завязанными глазами. А самое трудное… – и Эрилгин с загадочным видом умолкла.

Дэси опять икнула, и вновь все зашлись от хохота, но Рума намерена была прояснить все до конца:

– И что самое трудное?

– После гадания вернуть все незаметно на свои места. Так что заимствовать кинжал у Эккира не советую.

Таким запомнился мне последний вечер в отчем доме: пропитанные запахом дагнабских трав покои и лица сестер, старавшихся при помощи милых сердцу воспоминаний рассеять царивший в моей душе мрак.

А ночью я прощалась с няней. От моих слез платок на ее груди стал совсем мокрым, и она, прижав меня к себе, бормотала:

– Что ж поделаешь, детка, судьба твоя такая.

Как в детстве, уснула я, уткнувшись в ее плечо, но, и в полусне продолжая всхлипывать, услышала сквозь дремотную тяжесть: «Ты вернешься домой. В алом цвету вернешься…» Нянины ли это были слова? И, прозвучав наяву или во сне, что они значили?

Потом наступило утро – утро расставания со всеми, кто был мне дорог. С тем, кто был всех дороже, я распрощалась раньше. Так же, как он, брала на руки племянников, обнимала плачущих сестер, а сама плакать уже не могла. И не могла оглянуться, чтобы в последний раз посмотреть на тех, кого оставляла навсегда. «На что обернешься, то потеряешь», – говорила мне няня. Но и не оглядываясь, я знала: вот закрылись главные ворота, вот остался позади храм Трех богов, вот исчезли из виду верхушки деревьев парка… Вдали синели вершины гор, где Эйгэр просыпался и засыпал под шум вековых нулуров.

Белая Дева, храни его ради своей любви к Златокудрому! Храни его…

Эту молитву я шептала про себя снова и снова.

Прощай, любимый! Сердце мое осталось с тобой.

4.

Не видевшая в жизни ничего, кроме отцовской столицы, по дороге я воспринимала все обостренным до предела чутьем.

 
«Сосны шумят,
В родном краю моем сосны шумят.
Там меня милая ждет,
В родном краю меня милая ждет…»
 

Эти протяжные песни, хоть я не слышала их до сих пор ни разу, были знакомы мне по строкам Йару: «Там, в краю, где сосны шумят, – там оставил я сердце свое». И вспоминался голос Эйгэра, его лицо над раскрытой «Песнью», наш с ним разговор: «Это он о вере сказал!» – «Это он о любви сказал». Но не было бы ни любви, ни веры без этой земли.

В одном селении мое внимание привлекла толпа, собравшаяся вокруг грубо сколоченного помоста с натянутым над ним канатом, и я обратилась к возглавлявшему свиту троюродному дяде Гадару:

– Хочу посмотреть.

– Принцесса, свет Небесных лугов, на что ты собралась смотреть?! Оставь простолюдинам их убогие развлечения!

Я была непреклонна, однако горько пожалела об этом, когда он распорядился отогнать зрителей подальше. Перед помостом остались съежившиеся от страха артисты, и среди них бросались в глаза два неотличимых друг от друга подростка в ярких одеждах: один держал в больших не по возрасту, натруженных руках белую маску, второй – маску красного цвета, над которой топорщился самодельный парик из золотистой конской гривы. Позади близнецов стоял, судя по всему, их отец, рядом топтались три бедно одетых музыканта – старик с большим старым барабаном и двое мальчишек с трещотками и дудками. За ними прятались странные фигуры в черно-красном рванье. У всех – сузившиеся спины, сгорбленные плечи, потерянные лица…

Дядя с брезгливой миной махнул рукой: начинайте, мол. Робко ухнул барабан, с отчаянием обреченных завыли дудки, и парнишка в красной маске медленно двинулся по канату. Он шел, а сотни глаз были устремлены на одинокую хрупкую фигурку, такую беззащитную, между землей и небом. Вдруг он пошатнулся, и вздох сорвался с сотен уст, сотни сердец замерли… Дойдя до шеста, венчающего конец пути, канатоходец остановился, и к небесам полетел юный голос, – один из мальчиков-музыкантов, отведя от лица дудку, запел:

 
«Тоскливо мне здесь без тебя,
Земли вешний цвет и краса,
Страдаю в разлуке, любя,
О встрече молю небеса.
Поднимись ты ко мне, поднимись!
Вознесись ты ко мне, вознесись!»
Другой вторил ему – нежно, звонко:
«Как я поднимусь к тебе, я ведь не птица,
Крыльев нет у девушки земной,
Если бы ты мог ко мне спуститься,
Я пошла бы всюду за тобой!»
 

Мою грудь теснили рыдания, а губы беззвучно повторяли: «Я пошла бы всюду за тобой», когда под тревожный бой барабана и плач дудок спускался Он к Ней с неба:

 
«Отпустил своих резвых коней,
Чтобы свидеться с милой моей.
Бег коней по Небесным лугам
За улыбку любимой отдам».
 

Но едва ступил Златокудрый на землю, бешено загрохотали барабаны, и на помост выскочили темные тени: черные и красные полосы ткани метались вдоль худых гибких тел танцоров, налетавших друг на друга и сшибавшихся в яростной схватке, не давая влюбленным соединиться. Внезапно все стихло: можно было услышать дыхание зрителей – если бы они дышали. Юноша с золотыми кудрями медленно оседал на помост. Голос – замирающий, уходящий – пропел:

 
«Разделила нас темная вода.
Не увижу я больше никогда
Твой прекрасный лик,
Свет любимых глаз…
Темная вода разделила нас».
 

Он лежал – недвижный, бездыханный, а Она, держа его голову на коленях, обратила бледное лицо с черными провалами глаз к опустевшему небу, перечеркнутому натянутым канатом. Исполненный скорби голос стенал:

 
«Отец Небесный, грозен ты во гневе!
Умерь, умерь свой гнев! Умерь, Владыка!
Отец Небесный, разве Ты не видишь:
Погасло в небе солнце, закатилось,
Ячмень, пшеница на полях погибли,
Земля наша во мраке не рождает,
Иссякло молоко у матерей,
Голодным плачем их исходят дети!
Отец Небесный, разве Ты не видишь?
Отец Небесный, разве Ты не слышишь?»
 

Отовсюду неслись всхлипывания, зрители утирались – кто рукавом, кто кулаком, а по моим щекам катились запоздалые слезы, так и не пролитые при прощании с родными, и я, всю жизнь чувствовавшая себя отделенной от окружавших меня людей невидимой стеной, вдруг поняла, что человек на земле не одинок, если может смеяться и плакать со всеми. Как же прав был Эйгэр! «Люди отгораживаются друг от друга, возводят стены, придумывают себе разные границы, а сердце у всех болит одинаково и радуется одинаково».

Тем временем на помосте появился ребенок: маленькая «птичка» в белом одеянии, покружив вокруг распростертого тела, коснулась его крылышком, и божественный юноша ожил. Но глухо рокотал барабан. Над помостом, подобно облаку, взметнулось грубое полотнище и поглотило окаменевшую Деву, оставив взору очертания горестно застывшего тела, протянутых к любимому рук, а златокудрый бог, вернувшийся из мрака, в отчаянии обратил взор к недвижной скале, и вновь полетел к небесам тоскующий голос:

 
«Я у птиц спрошу,
У зверей спрошу,
У людей спрошу:
Вы не видели, птицы, мою милую?
Вы не видели, звери, мою милую?
Вы не видели, люди, мою милую?
Мою милую, чей лик бел, как снег?
Где ты, милая! Куда скрылась ты!
Или горный дух заковал тебя,
Заковал тебя, держит пленницей?»
 

Молчала белая скала. Однако стоило птичке-невеличке дотронуться до холодного камня, как чары спали: под торжествующий бой барабана, ликование дудок и щебет трещоток соединили Белоликая и Златокудрый руки, подняв на них к небу пташку-спасительницу.

С окончанием представления в один миг волшебство исчезло: сотни только что сиявших глаз погасли, и снова перед нами стояли, вжав головы в плечи, понурые музыканты и танцоры, мальчишки-близнецы теребили свои маски. Но потешный «птенчик» нисколько не боялся моей свиты: круглые карие глаза с любопытством скользили по лицам. Сходство с близнецами было очевидным. Я спросила:

– Мальчик?

Со всех сторон на меня устремились остолбенелые взгляды, словно заговорил оживший камень.

– Моя повелительница, это девочка.

Что бы подарить ей? Тут я вспомнила про браслеты – те, что не дала сестрам снять с себя. Они, конечно, велики для ее ручонок, но время летит быстро. Когда я надела их на запястья малышки, у дяди было такое лицо, будто он сейчас лопнет. Еще больше он вознегодовал, когда я отправила служанку за шкатулкой, чтобы заплатить артистам за представление:

– Платить этим дикарям за их бездарное кривлянье?!

Моя рука казалась крошечной по сравнению с мозолистой ладонью отца близнецов и кареглазой малышки, а в его расширившихся при виде монет глазах была не радость – изумление и страх.

Негодование дяди Гадара имело далеко идущие последствия. Проезжая через очередное селение, я увидела, как наша охрана разгоняет людей, среди которых были дети в подобии костюмов Белоликой и Златокудрого. Бросившись к дяде, услышала:

– Принцесса, ты хочешь, чтобы бродяги со всей страны толпились вдоль дороги! Может, ты и в столицу Дасхара явишься, увешанная гроздьями нищих?

В пыли лежала маленькая белая маска. Детям даже не дали подобрать ее.

На пятый день мы почуяли дыхание моря. Это было оно – море, являвшееся мне во снах. Море слез и скорбей человеческих. Над ним с пронзительными криками летали птицы, то взмывая в поднебесье, то камнем падая вниз, чтобы на миг прильнуть к волнам, а волны стремились к берегу – слиться с ним в кратком лобзанье, отхлынуть и соединиться снова. Не так ли и жизнь человеческая? За разлукой следует встреча, за встречей – разлука. Но нет разлуки горше той, что навечно…

Здесь свита покинула меня, уступив место дасхарцам, и первым делом приставленные ко мне дамы перешнуровали мое платье, недостаточно, по их мнению, затянутое, так что я едва могла дышать. Но намного мучительнее было слышать их голоса, ведь говорили они на том же языке, что Эйгэр. Другим мучением была постоянная головная боль, вызванная тем, что в своей любви к благовониям эти дамы не отставали от мужчин, умащивая ими не только тела и одежду, но и все вокруг, вплоть до обивки мебели и занавесей.

«Ваше лицо до свадьбы должно быть прикрыто», – сказали мне, набросив вуаль. «Точно сеть паучья». Глядя сквозь нее на удаляющийся анламский берег, я чувствовала, как между мной и миром снова вырастает стена. Вокруг жил своей жизнью огромный человеческий муравейник – раздавались команды, сновали матросы, Глазастик путался у всех под ногами, оглушительно облаивая толстого самодовольного корабельного кота, а я, стоя на палубе, ощущала лишь пустоту в сердце. Пустоту в сердце – и бездну под ногами.

5.

Дасхарский берег встретил неприветливо: низкое небо было затянуто тучами, холодный ветер бил в лицо, норовя сорвать с головы вуаль, и я поняла, что никогда не буду здесь счастлива. Безразличие к собственной судьбе, охватившее меня на корабле, усилилось, и погода весьма способствовала такому настроению: если не лило, как из ведра, то моросил мелкий дождь, нагоняя черную хандру. Дни и ночи мерного покачивания кареты, безысходной тоски и унылого молчания, нарушаемого лишь храпом моих дам – рычащим, урчащим, тонким с присвистом. Впрочем, время от времени они просыпались, чтобы попотчевать меня какой-нибудь историей – чаще всего об отце нынешнего правителя, менявшего дворцы и фавориток быстрее, чем с деревьев облетает листва. Истории эти разнообразием не отличались: ни одно здание, даже самое великолепное, не могло надолго удержать его в своих стенах, и ни одна женщина, даже самая обольстительная, – в своих объятиях, и скитания эти кончились тем, что он перенес столицу в Гахан. Отношение дам к давно почившему монарху было не сказать чтобы очень почтительным, но в их глазах человек, затеявший подобную чехарду, другого не заслуживал: Эррух испокон веков был сердцем этой страны. Только он.

Приближение к стольному граду Дасхара ощущалось издалека: нечто бескрайнее, как море, и темное, как непроходимая чаща, властно притягивало к себе, подавляя и маня одновременно. Но я и представить не могла, каким огромным он был – таким огромным, что вся отцовская столица, сияющая белизной под ослепительно-синим небом, заняла бы одно из его предместий. А этот город был черный – дома с закопченными стенами нависали над большой рекой, теснились по ее берегам, а она, закованная в цепи мостов, нехотя несла свои свинцовые воды, словно изнемогая от обилия снующих по ней барок, лодок и прочих неизвестных мне судов. По вымощенным же булыжником улицам текли людские потоки, грохотали бесчисленные повозки, телеги, кареты, а надо всем этим возносился к серому небу храм – тот самый, который мне когда-то показал на рисунке Эйгэр. Меня придавило его мрачное великолепие, овеянное дыханием былых веков, когда правители Дасхара, щедро оросив далекие и близкие земли кровью покоренных народов, воздвигали над завоеванными городами храмы по образу его и подобию.

Под стать ему было и жилище земных владык: громада из темного камня напоминала неприступную крепость, а о том, что это все-таки не крепость, свидетельствовало великое множество окон, от которого у меня зарябило в глазах. Украшений же не было вовсе, если не считать ощеренных морд никогда не существовавших в природе чудищ, располагавшихся над оконными проемами и карнизами. Спросив: «Зачем это?» – услышала в ответ: «Чтобы зло не вошло в дом, Ваше Высочество». «Или не вышло из него», – промелькнуло в голове.

На площади перед дворцом высились конные статуи: каменное спокойствие на лицах всадников оттенялось бешенством вздыбленных лошадей, а глядя на застывшие в воздухе огромные копыта, я вспомнила Эйгэра и свои слезы у его постели.

Затем свита препроводила меня туда, где прежде всего надлежало побывать невесте дасхарского принца, – в усыпальницу его предков. Не жениха я увидела первым, а прах давно минувших веков.

– Преклоните колени, Ваше Высочество.

Вслед за мной опустились на холодные каменные плиты остальные. Смежив веки, слышала я старческое кряхтенье и хруст суставов ближайших ко мне вельмож, их сиплое дыхание вперемежку со словами молитв. Кто-то рядом перебирал четки, их костяной стук был как поступь неотвратимого рока, – будто кто-то незримый отмерял отпущенное судьбой время. Быстрокрылой птицей пролетит оно, чужие руки закроют мне глаза, перенесут мое тело в этот склеп, положат здесь и задвинут тяжелой плитой – чужую среди чужих…

Перед тем, как представить правителю Дасхара, меня переодели, зашнуровав туже прежнего, и едва не теряя сознание, шла я в окружении многочисленной свиты по коридорам, галереям, лестницам: все здесь было в два, в три, в четыре раза больше и выше того, к чему я привыкла дома. Украшенные витражами огромные окна, искусно расписанные потолки и стены либо славили Святую Троицу, либо переносили на поля сражений: взмыленные кони – снова они! – с обезумевшими глазами вставали на дыбы, а багровое зарево пожаров пылало еще жарче на фоне холодного блеска клинков в воздетых руках дасхарских воинов, шагающих по распростертым телам поверженных врагов.

Торжественно распахнулись огромные, как городские ворота, двери в тронный зал, и глашатай возвестил:

– Ее Высочество принцесса Анлама Нийри!

…Столько людей разом я видела лишь в Ночь плача. Со всех сторон – лица, лица, лица: молодые, старые, женские, мужские, красивые, безобразные – с одинаковым выражением жадного любопытства. В первый и единственный раз пожалела я о том, что вуаль на моем лице могла быть поплотнее. Но не успела я войти, как с левой стороны ближе к окну какая-то особа лишилась чувств: страсть дасхарских дам к затягиванию платьев и неумеренная любовь обоих полов к благовониям при таком стечении народа были способны свалить с ног кого угодно. Я чувствовала себя так же, как эта бедняжка, но, в отличие от нее, упасть не имела права – на меня смотрели сотни глаз. Смотрел и владыка Дасхара, которого я знала по портретам, теперь же, удостоившись счастья лицезреть его воочию, поневоле вспомнила о няниных дахпи: тяжелый, сверлящий взгляд налитых кровью глаз под нависшими бровями, заросшее густой бородой лицо. Не хватало только железного клюва, – его с успехом заменял крючковатый нос. «В диком Дагнабе живут камнееды». Похоже, на самом деле они живут в столице Дасхара. Не то что камень – человека живьем проглотят и не подавятся.

Рядом с троном отца стоял бледный худосочный сын, и не верилось, что этот пышущий здоровьем великан дал жизнь столь жалкому заморышу. Взгляд венценосного родителя сквозь прозрачную вуаль проникал, казалось, за шнуровку платья – он изучал меня со знанием дела, как опытный барышник – племенную кобылу.

От резкого, тяжелого запаха благовоний меня мутило, голова раскалывалась, и следующие дни прошли, как в тумане, тем более что ко всему прибавились и муки голода: взятые из дома припасы подошли к концу, а после легких, тающих во рту анламских блюд дасхарская кухня с обилием мяса, буквально утопленного в приправах, от которых и рот, и внутренности жгло огнем, казалась изощренной пыткой.

Единственной радостью были прогулки по парку, к которому я поначалу тоже не могла привыкнуть: у нас уродовать творения природы считалось грехом, а здесь подстриженные деревья соседствовали с кустами, которым ножницы садовника придали совершенно невероятные формы; высаженные рядами цветы напоминали колонны солдат; даже птицы, казалось, пели по раз и навсегда установленному распорядку. Но все же это было не дворцовое заточение, и, взяв с собой Глазастика, я надолго уходила туда к неудовольствию своих дам – любительниц пеших прогулок среди них не было, а потому они сильно отставали. Как-то раз, ускорив шаг, чтобы еще больше от них оторваться, я увидела прямо перед собой невесть откуда взявшийся здесь нулур – он тянулся к небу, не тронутый варварской рукой, и шелест его листьев был словно далекий родной голос, долетевший из-за моря. Однако побыть с ним мне не дали: запыхавшиеся дамы со страдальческим выражением на раскрасневшихся лицах стенали, призывая немедленно вернуться во дворец. Пришлось подчиниться. Но в ту ночь я впервые засыпала спокойно. Теперь я была не одна.

Каждое утро меня проворно зашнуровывали, запрятывали мои волосы под высокую шапочку, обильно украшенную золотым шитьем, засим мои дамы водружали на стол что-то вроде широченного подноса, выкладывая на него ряды черных, белых и красных костей, и начиналась бесконечная игра, от которой их не могла оторвать никакая сила. А так как дворцовый этикет запрещал выходить в парк без сопровождения, я засела за пяльцы и, чтобы умерить тоску по дому, начала вышивать нулур, а дамы полагали, что дасхарский дуб был бы уместнее.

Вскоре, однако, работу пришлось оставить: на торжествах по поводу 20-летней годовщины со дня восшествия на престол Его Величества Саргаха V мне открылась тщательно скрываемая тайна Дасхара. Можно было узнать ее и раньше, прислушивайся и приглядывайся я к окружающим, но к сплетням дам я относилась так же, как к треску игральных костей – пропускала мимо ушей. Приязни ни к кому из них я не испытывала, особенно к самой старшей, графине Тави-Наба, управлявшей всеми железной рукой. Дед графини был родом из Гэнара, откуда пришли когда-то в Анлам «убийцы лютые», и ее называли Волчицей – разумеется, за глаза, так как, выйдя во время оно замуж за родного брата главного советника правителя, она вознеслась на недосягаемую высоту. Странно, но она даже внешне походила на вожака серой стаи – особенно жуткими были желтые глаза, которые, казалось, видели всех насквозь. Обвести графиню вокруг пальца могла лишь ее дочь, также входившая в мою свиту. Остальные боялись Волчицу до дрожи, так что радость в мои комнаты не заглядывала.

Нетерпение, с каким они ждали торжеств, удивляло меня – неужели в этом дворце возможно веселье? Безнадежное уныние въелось в лица людей, как сажа. И лишь однажды, проходя по галерее, увидела я то, что заставило меня изумленно застыть перед портретом запечатленной без малого полвека назад девушки, – улыбку! Живую человеческую улыбку. Как я узнала потом, это была единокровная сестра Саргаха IV, оспаривавшая у него право на трон. Раскрыв заговор, принцессу заставили присутствовать при пытках и казнях сообщников, а потом насильно постригли в монахини, упрятав в обители, где сестры хранили обет молчания. Стражу часто меняли, дабы она не прониклась сочувствием к узнице, а через три года несостоявшаяся правительница умерла, как сообщалось, от скоротечной чахотки, причем похороны были поспешными и тайными. Разумеется, в смерть от чахотки никто не поверил: кто говорил – удавлена, кто – отравлена. В галерее, тем не менее, портрет ее висел: среди горделиво застывших лиц цвела юная дерзкая улыбка, озаряя по-мальчишески резкие черты принцессы, недолго освещавшей или, вернее, возмущавшей ею мрачный дворец. После того, как эта улыбка угасла, в нем вновь воцарилось спокойствие, больше похожее на неподвижность заросшего тиной пруда, – мятежный дух был загнан под маску приличия. Не отсюда ли проистекало пристрастие дасхарцев к охоте, войне, перенасыщенным ароматам и жгучим приправам, в погоне за которыми они завоевали полмира?

Их излюбленным цветом был красный. В первый день торжеств накрапывал дождь, и бархат королевских штандартов казался набухшим кровью, алая дорожка, устилавшая путь от дворца до храма, смотрелась на булыжной мостовой, как зияющая рана, а по обе стороны от нее с саблями наголо выстроились гвардейцы в шлемах с волчьими хвостами. То, чем пугали меня в детстве, стало явью, но не мертвые воины из Мертвого города пришли в мой дом, а я сама очутилась в их логове. В восторженном реве толпы мне слышалось не ликование – угроза. Жених был бледен как полотно и, выходя из кареты, качнулся. Показалось? Нет, не показалось: стоя подле него в храме, я увидела покрытый испариной лоб, услышала прерывистое дыхание. Он же болен! Умах главного храма Трех богов благословлял правление монарха, хор мощно, слаженно возносил благодарственные молитвы, а рядом со мной едва не падал с ног наследник престола. На обратном пути дюжие слуги подпирали его с обеих сторон. Что-то похожее на жалость шевельнулось тогда в моей оцепеневшей душе.

По завершении торжеств меня посетил главный советник правителя. Высохший тонкогубый старик, похожий на хищную птицу, явился в сопровождении молодого и такого же почти бесплотного секретаря, с поклоном вручившего мне два письма. Оба были распечатаны, я узнала каракули своих младших сестер и почерк Эйгэра. Чужие глаза прочли их раньше. Старый стервятник сверлил меня испытующим взглядом. В гробовой тишине раздался скрипучий голос, похожий на злорадное карканье:

– Ваше Высочество, все письма, прежде чем попасть к вам, будут просматриваться. Ответы писать не трудитесь, их за вас подготовит наша коллегия.

Странно, что он и его коллегия не взяли на себя труд дышать за меня. Я еле дослушала: письма жгли руки. Как бы я обрадовалась им при других обстоятельствах! Но мысль о том, что весточки, присланные из дому, прежде побывали в руках владыки Дасхара и его присных, была невыносима. Вернувшись к себе, я не сразу смогла заставить себя прочесть их – особенно письмо Эйгэра. Поэтому, отложив его, развернула послание сестер.

«Дорогая Нийри!»

Слезы закапали на щедро покрытый кляксами лист, чернила расплылись.

«Как ты поживаешь? Мы живем хорошо, но очень по тебе скучаем. Когда ты уехала, мы гадали. Я вытянула тапочек с перстнем, он туда закатился, и Рума сказала, что я выйду за красивого старика. Я не хочу за старика, разве они бывают красивыми? Пришли мне дасхарскую шапочку. Я тебя очень люблю. Дэси».

Ниже Рума прибавила несколько строк: «А я вытащила книгу. Налу говорит, мой муж будет книжник, как тот монах с лошадиным лицом. Вот тоска-то! Ты когда приедешь? Я тебя очень, очень, очень люблю. Р.» Ей не хватило терпения вывести свое имя полностью.

И вот передо мной письмо Эйгэра. Закусив губу, чтобы не разрыдаться, я взяла его. Кто знает, сколько глаз шарили по этим строчкам, чтобы выведать обо мне то, чего не могли доложить соглядатаи.

«Здравствуй, сестренка! На днях мы достроили молельню, где до возведения храма будут проводиться службы. Первый молебен в ней был о тебе…»

Чтобы не залить письмо слезами, я отвела его в сторону. В храме Трех богов полагалось проводить молебны о правителе, а никак не об одной из принцесс. Конечно, молельня – не храм, наверное, потому ему и позволили такую вольность, хотя сопротивление наверняка было серьезным, однако я никогда не узнаю подробностей, ведь он не напишет. Может быть, это и к лучшему: чужие глаза не прочтут.

«Единственное, что огорчает – с библиотекой пока ничего не получается, так что довольствуюсь теми книгами, что привез с собой. Но временное помещение для нее я подобрал, вернее, его подобрали для меня, мое же решение поселить там книги было встречено ропотом, поддержала меня лишь одна живая душа – наш первый послушник-анламец по имени Тэрим. Это юноша из соседнего селения. Полгода назад, когда его свалил тяжелый недуг, и все вокруг думали, что дни его сочтены, меня призвали к нему – разумеется, не как служителя веры, а как одного из принцев: люди здесь до сих пор пребывают в уверенности, что правитель и его потомки могут исцелять прикосновением.

Вся братия дружно восстала против этой затеи из опасения, что его смерть если не погубит обитель, то, во всяком случае, серьезно осложнит наши дела здесь. Дабы вразумить меня, использовали все возможные средства, даже не дали осла для поездки, благодаря чему я совершил замечательную пешую прогулку. Мое появление на своих двоих произвело в селении большой переполох, но впоследствии я осознал, что, явившись туда на ревущем ишаке, оскорбил бы жителей в лучших чувствах: по их разумению, принцам крови положено гарцевать на гинкаранских скакунах, лошадь попроще уже не годится, а осел и подавно.

Больному я дал снадобье от злокачественной лихорадки, признаки которой были налицо, и пробыл с ним до утра, молясь о его исцелении. Домочадцы при сем не присутствовали. На следующее утро, покидая их жилище, я увидел, как дюжие братья болящего вносят туда небольшую жаровню, какие здесь используют для изгнания злых духов. Надо полагать, на этот раз в роли злого духа выступил я. К счастью, больной вскоре пошел на поправку, а едва поднявшись на ноги, объявил родным о решении отправиться в нашу обитель, на что ему сказали: «Для тебя лучше будет погибнуть по дороге, чем оказаться у дулхуров».

Эти слова Эйгэр написал по-анламски, а дальше продолжал на дасхарском: «Несмотря на крайнюю слабость, Тэрим благополучно добрался до нас. Народ тут, по моим наблюдениям, на редкость терпеливый и выносливый – ты бы видела, какие тяжести таскают здешние носильщики, и на какие расстояния! Эти качества и помогают им стойко переносить невзгоды». Заканчивалось письмо пожеланием: «Будь дух твой крепок, как скалы Дагнаба».

Я знала: в письме он не написал всего, что довелось ему пережить. Если бы этот мальчишка умер, обитель запылала бы той же ночью. Дагнаб – священная земля Белой Девы, служителей чужих богов, случись что, горцы не пощадят. Принялись же они окуривать жилище, считая, что потомок Белоликой и Златокудрого, читавший молитвы дасхарским богам, осквернил его. А Эйгэр, наперед зная это, все равно пошел в селение – как когда-то бросился на помощь брату, рискуя быть затоптанным взбесившейся лошадью.

Не могла я смириться с тем, что отвечать на его письмо будет советник со своими секретарями, а мне придется довольствоваться «правом» подписать коллегиально подготовленное послание! В голове мгновенно возник план: в месяц на мое содержание отпускалось 20 тысяч дахабов – весьма приличная сумма, и потратив ее часть на помощь дагнабской обители Трех богов, я нисколько не удивлю тех, кто прежде меня прочел письмо Эйгэра.

Направляясь к главному советнику, я предполагала, что он гнездится среди ликов Трех богов и неугасимых лампад, но мои фантазии не имели ничего общего с действительностью: его кабинет поражал роскошью – хрустальные подвески огромной люстры свисали, подобно виноградной грозди, с украшенного лепниной потолка, стены были увешаны мирными пейзажами – то в рассветных лучах, то в туманной дымке. Столь замечательное собрание не портило даже присутствие хозяина. Я с жаром принялась излагать ему мысли по поводу обращения в истинную веру обитателей отдаленных анламских провинций, в частности, Дагнаба, откуда родом моя няня, да продлит Святая Троица ее дни. Он выслушал меня молча, с непроницаемым лицом, но разрешение я все же получила и последующие дни занималась только тем, что отбирала книги для Эйгэра, причем не только религиозные, но и философские трактаты, и медицинские, и труды ученых. Попутно я обнаружила лавки, где торговали приправами Гиандора (так дасхарцы сокращенно называли Гинкаран, Анлам и Доргой), а наш повар, к счастью, не был ярым приверженцем дасхарской кухни – от отчаяния он пробовал потихоньку кормить меня гэнарскими блюдами, расстраиваясь, что и они не пришлись мне по вкусу. По этой причине он быстро научился готовить соус, для которого семена вызревшего под анламским солнцем гибира мололи, по капле добавляя к ним масло выращенных в Доргое плодов абрана. С ним и дасхарское мясо, и гэнарская рыба были вполне съедобны. Мои дамы, поначалу воротившие носы, вскоре без него за стол уже не садились, а Волчица ворчала, что, глядя на нас, съедает за ужином больше положенного и потом долго не может уснуть.