Текст книги "Земля твоих грёз"

Автор книги: Майя Тобоева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Майя Тобоева
Земля твоих грёз

1.

«Дым родного очага слаще ладана», – говорила мне в детстве нянюшка. Но лишь став старше, поняла я смысл этих слов.

Няня моя была родом из Дагнаба, где люди отличались столь горячей приверженностью традициям, что в других местах их считали закосневшими в невежестве дикарями, а присущие им основательность и неторопливость даже высмеивали: «В Дагнабе что камни, что люди – мхом поросли да в землю вросли». Однако правители Анлама издавна поручали воспитание своих дочерей именно горянкам, дабы они привили принцессам главные добродетели анламских женщин. Няня, хоть и покинула Дагнаб давно, хранила в особом мешочке горсть родной земли, а присланные из дома сухие травы развешивала по стенам, время от времени то окуривая ими покои, то заваривая в особом кувшинчике ароматное питье, исцелявшее, по ее словам, от любой хвори: «Потому как в нем сила земли, по которой Белоликая ступала».

В Дагнабе продолжали чтить Белую Деву, когда уже по всему Анламу выросли храмы Трех богов. Главный из них стоял на самом высоком холме близ дворца. Холм этот насыпали вскоре после рождения отца, а ко времени его восшествия на престол завершилось возведение храма, что вызвало в сердцах людей недовольство и тайный ропот, ибо веру в Трех богов принесли в наш край завоеватели-дасхарцы. Деда моего они оставили на престоле, но принудили отречься от божественных предков; маданы Белоликой закрывали, если же оставляли, то лишали главных святынь; а с тех пор, как над столицей Анлама вознесся храм Трех богов, процессии в честь Белой Девы и Златокудрого на улицах запретили, объявив обязательным посещение служб в честь дасхарской Троицы.

Мои старшие сестры посещениями храма Трех богов отнюдь не тяготились, а путь до него имел в их глазах единственный недостаток – был слишком коротким, однако его малую протяженность с лихвой восполняло количество зевак, желающих поглазеть на принцесс, и даже бдительность стражей не мешала обеим сторонам удовлетворять свое любопытство: по возвращении домой только и было разговору, что о разряженных в пух и прах красавцах, выстроившихся вдоль дороги. Приходилось, правда, соблюдать известную осторожность, чтобы об этих речах не узнала бабушка, которая была в наших глазах истинной владычицей Анлама – испокон веков царица-мать стояла выше жены правителя. К слову сказать, на службах она не появилась ни разу и вела себя так, будто никакие нововведения ее не касаются. Да и наша матушка, родившая 16 детей и шестерых схоронившая во младенчестве, появлялась в храме крайне редко – или по причине очередной беременности, или родов, или похорон и связанных с ними печальных ритуалов.

Но глаза дасхарцам кололо другое – то, что в Ночь плача принцессы вместе со жрицами по-прежнему оплакивали Златокудрого. И что с того, что шествия проводились за городом! Людской поток с факелами, словно огненная река, прорезал мрак ночи, а вместо плеска волн раздавались стенания по закрытым храмам и попранной вере отцов. Небо внимало им, и невозможно было поверить, что в другое время эти же люди покорно отстаивали положенное в храмах Трех богов, а знатные семьи отдавали их служителям-дулхурам сыновей для воспитания «в истинной вере». Это тоже была дань победителям – самая тяжелая дань.

Моего отца вынудили послать сына – наследного принца Нэчима – в обитель на границе Доргоя и Гинкарана, где дасхарцы открыли первую на завоеванных землях школу для мальчиков. Вместе с ним он отправил племянника – Эйгэра. Через год пришло известие о смерти Нэчима – вместе с письмом дулхуров о готовности принять на обучение второго принца – Эккира. Отец ответил решительным отказом. Трудно сказать, чем бы это обернулось для нас (не зря говорят: «Дасхар далеко, да руки у него длинные»), но тут извечная соперница дасхарских правителей, Ашукка, сокрушенная в двух прошлых войнах, снова подняла голову, и стало не до Анлама. Эккир остался в отчем доме – дулхурам пришлось довольствоваться принцем Эйгэром, который девять лет провел в Доргойской обители. Все это время во дворце о нем не говорили, дабы не тревожить тень безвременно ушедшего Нэчима, и о существовании кузена я узнала незадолго до его возвращения – в тот день, когда набила на лбу шишку, а няня вместо того, чтобы посочувствовать, выбранила:

– Хороша, нечего сказать! Скоро княжич Эйгэр из Доргоя воротится. Что-то он подумает, когда тебя увидит?

Мнение неведомого княжича меня не интересовало. Озабоченно ощупывая стремительно растущую шишку, я буркнула:

– Знать не знаю никакого Эйгэра!

Достав из своего сундучка монету, няня велела приложить ее ко лбу:

– Бегаешь, как коза от слепней, нет, чтоб степенно ходить! А мне перед людьми совестно: скажут, не научила нянька принцессу Нийри уму-разуму!

Несмотря на ее заботы, шишка образовалась приличная, и на каждом шагу меня донимали расспросами, как я собираюсь в эдаком виде встречать кузена, так что скоро я его возненавидела. Спасу не было нигде – на приезде Эйгэра помешался весь дворец. Старших сестер засадили за вышивание: Аткан вышивала его имя на белом платке, Налу – на желтом, Эрилгин – на красном, но сидеть ей за пяльцами было невмоготу – она честила «долгожданного» братца на чем свет стоит и грозилась преподнести ему вместо платка шарф-улбун, вытканный жрицами Белоликой.

– С ума сошла, – фыркала Аткан. – Улбун – дулхуру! Ты его еще в мадане помолиться заставь.

Наконец, великий день настал. На женской половине с утра все было верх дном: пахло благовониями, пудрой, румянами и палеными волосами, служанки носились, как угорелые. Няня от них не отставала: подняв меня ни свет ни заря, рьяно принялась наводить красоту – нацепила на мои косички столько украшений, что из-за их тяжести голова у меня запрокинулась назад, а когда я попыталась подпереть затылок ладонями, прикрикнула:

– Опусти руки!

– У меня голова оторвется!

– Не оторвется! Пора тебе привыкать.

– Не хочу привыкать!

– А ты посмотри на сестер – на них надето куда больше, чем на тебе, и ничего, не хнычут, – с этими словами она защелкнула на моих запястьях браслеты. – Красота-то какая! Вот подрастешь, детка моя, и серебра да каменьев разных у тебя еще больше будет.

Я взвыла:

– Не будет!

– Как это не будет, всенепременно будет.

Засим няне пришла в голову мысль нарумянить меня и напудрить. Сначала она сомневалась: не рановато ли? Потом все же решила, что возвращение княжича – хороший повод для приобщения «детки» к миру взрослых. Пока служанки под ее ревнивым оком трудились над моим лицом, я, успев проголодаться, канючила:

– Есть хочу!

Она будто не слышала. Лишь когда они закончили, сунула мне пряник.

– А мед? – возмутилась я.

– Никакого меда! – отрезала няня. – Чтобы ты себе все платье закапала!

Накормить меня до выхода она так и не успела. Под слоем пудры и румян, голодная и несчастная, приплелась я за сестрами в тронный зал. Стоя по левую руку от отца, они негромко переговаривались – при каждом движении подвески на их нарядах и прическах позвякивали, а я, сузив глаза, сверлила взглядом дверной проем, откуда должен был появиться кузен. Но хоть я и решила возненавидеть его на всю жизнь, меня снедало любопытство: какой он, этот загадочный княжич? Дело осложнялось тем, что о мужчинах я могла судить, главным образом, по братьям, а они нас вовсе не замечали, всецело поглощенные охотой, скачками и пирушками: достоинство анламского мужчины во все времена определялось тем, как крепко он держит оружие, загоняя врага или зверя, и сколько чаш с вином может осушить, торжествуя победу. Воображение рисовало мне кузена похожим на Эккира – коренастым крепышом с румянцем во всю щеку и громоподобным голосом, а он оказался таким высоким и худым, что Эрилгин тихонько прыснула. Темная одежда, похожая на долгополый дулхурский балахон-сомхор, подчеркивала его худобу. На груди вместо золотого знака царского рода виднелся белый треугольник – символ Трех богов, высокий лоб прикрывала челка, как у дулхуров. По залу прошелестел неодобрительный шепот: анламцы, поклоняясь своим святыням, простираются перед ними ниц, касаясь лбом земли, а закрытый челкой лоб означал отречение от веры отцов. Все взоры обратились к бабушке, которая при виде внука нахмурилась, но ни один мускул не дрогнул на бледном лице Эйгэра, казавшемся еще бледнее из-за густых темных бровей. Подойдя к трону, кузен преклонил колени и произнес со странным выговором:

– Пусть процветает твое царство вечно, мой повелитель.

…До женской половины я дошла, как в тумане. Няня с подозрением вглядывалась в меня:

– Чего это ты такая тихонькая стала, сама на себя не похожа! Может, леденцов хочешь?

– Нет.

Бедная нянюшка не подозревала, что в мою жизнь вошла любовь.

Возвращение кузена раскололо дворец на две половины. Одна примкнула к бабушке, заявившей: «Согласившись отдать дулхурам двоих внуков, я потеряла обоих». Другая приняла сторону отца, чувствовавшего искреннее расположение к племяннику и часто приглашавшего его к нам. Приезжая, Эйгэр держался поодаль от шумной ватаги царственных кузенов: подолгу бродил по парку или же уединялся в библиотеке. «Его дулхуры растили, – ворчала няня, – что с него взять!» А у меня сердце разрывалось от жалости при виде неприкаянности кузена.

Отцу Эйгэра, дяде Багару, приверженность сына чужой вере претила так же, как и бабушке, о чем я узнала из разговоров взрослых – со дня его приезда у меня ушки были на макушке, ведь все судачили только о нем. Как же я была счастлива, когда в конце концов кузен перебрался из родительского дома к нам! Думается, не последней причиной тому была дворцовая библиотека, где он просиживал целые дни (а то и ночи) напролет.

Эйгэр облюбовал самую маленькую и недоступную постороннему взору читальню, немедленно ставшую для меня самым притягательным местом на свете. Несколько дней я околачивалась вокруг да около, с тоской глядя на дверь, возле которой, как часовой, стояло заморское растение с меня ростом, но однажды, увидев, что она приоткрыта, осторожно толкнула ее и замерла на пороге: кузен с головой ушел в чтение, а говорить с отцом или братьями мы могли только по их желанию, и нельзя сказать, чтобы они часто этого желали. Как долго простояла я в дверях, не знаю. Наконец, он поднял голову. Я отвела глаза и молча сопела, глядя на его красивые длинные пальцы без колец.

– Здравствуй, малышка, – сказал он. – Ты кто?

Выговор у него, действительно, был очень странный. Я еле слышно выдавила:

– Нийри, – и, подойдя поближе, произнесла чуть громче: – А ты Эйгэр. Я знаю.

Кузен улыбнулся и показался мне таким красивым, что я восхищенно разинула рот, а когда поняла свою оплошность, от смущения чуть не провалилась сквозь землю. Он, вложив в книгу закладку, закрыл ее:

– Значит, Нийри. Твоих старших сестер я помню, правда, смутно. Аткан все время плакала, Эрилгин ходить еще не умела, Налу только родилась. А вот вы появились на свет уже после того, как я уехал: Нийри, Рума, Дэси. Не перепутал?

Я помотала головой. Но меня удивили его слова об Аткан: уж кто-кто, а краса Анлама, как называли сестру, на моей памяти не пролила ни слезинки.

– А почему Аткан плакала?

– Маленькая была. Как ты.

Я насупилась:

– Я не маленькая. И я не плачу.

Это была неправда. Я ударялась в слезы по малейшему поводу, и Эрилгин обзывала меня плаксой. Но допустить, чтобы он потом говорил «Нийри все время плакала», я не могла и мысленно поклялась никогда при нем не реветь, не ведая о том, что нарушу свою клятву очень скоро.

Глаза кузена, такие грустные, сразу теплели, когда он улыбался, и столько доброты было в его улыбке, что я отважилась спросить:

– А почему ты так странно говоришь? Как будто не по-нашему…

Он заметно смутился:

– Видишь ли, так бывает, если долго живешь вдали от дома и все время говоришь на другом языке.

– А почему ты все время говорил на другом языке?

– Там, где я жил, никто не говорит по-анламски.

– Никто?

– Никто.

– А разве это трудно – говорить по-анламски?

– Анламцам – нет. Но там анламцев не было.

– А кто был?

– Доргойцы, гинкаранцы. Но между собой мы все говорили на дасхарском.

Надо же. От няни я то и дело слышала, что она по-дасхарски ни словечка сказать не может, потому что язык сломать боится, а Эккир не раз заявлял: пусть лучше его привяжут к хвосту лошади и пустят ее вскачь, чем будут терзать ему слух дасхарской речью.

Я хотела еще порасспросить Эйгэра о его доргойском житье-бытье, но вошел хранитель с прислужником, несшим на вытянутых руках целую стопку книг, и мне оставалось лишь тихо выскользнуть за дверь. Но с того дня я часто наведывалась в читальню, где, кроме меня, компанию кузену составляло еще одно неведомое мне растение с мясистыми листьями, – чтобы не мешать, я устраивалась за ним на полу и оттуда, сквозь зеленые заросли, глядела на Эйгэра. Его лицо, склоненное над книгой, казалось мне необыкновенно прекрасным, но когда я сказала об этом сестрам, они подняли меня на смех: «Кто красивый – братец Эйгэр? Нашла красавца! У него же лицо лошадиное!»

Другим прозвищем кузена в женских покоях было «Камнеед». «Такой тощий, будто питается одними камнями!» – хихикала Эрилгин, а Аткан и Налу ей подхихикивали. «Он не питается камнями!» – запальчиво кричала я. «Почему же он тогда такой худой?» – хохотали они и принимались распевать на разные лады: «В диком Дагнабе живут камнееды, в диком Дагнабе живут камнееды!» В конце концов я даже спросила у няни: «А в Дагнабе много камнеедов?» (благоразумно умолчав о том, что Дагнаб «дикий»).

– Каких камнеедов? – проворчала она. – Нет там никаких камнеедов.

– А кто есть?

– Красноглазые дахпи, шерстью покрытые, а клювы да когти у них железные. И не камни они в своих пещерах едят, а заплутавших в горах путников!

Вскоре после этого Эйгэр сказал, что мои братья собираются в горы на охоту, а он намерен присоединиться к ним. От ужаса у меня перехватило дыхание. За братьев я не переживала – бояться нужно было, скорее, за дахпи, которые, на свою беду, вылезут из пещер им навстречу. Но Эйгэр… Братья весьма пренебрежительно отзывались об отсутствии у кузена охотничьего азарта и неумении метко стрелять. И вот он едет в Дагнаб! О своей клятве никогда при нем не плакать я и не вспомнила – вцепившись в его рукав, рыдала навзрыд:

– Не езди туда, там тебя дахпи съест!

Он смотрел растерянно:

– Дахпи нет, поняла? Их не существует!

– Мне няня сказала, они путников едят!

– Няня тебя просто пугала.

Я была безутешна, но тут Эйгэр вынул из кармана леденец и протянул мне, хотя я ни разу не видела, чтобы кузен ел сладкое. От удивления я перестала плакать, но прежде чем приняться за любимое лакомство, спросила:

– А у тебя еще есть?

– Нет.

Если бы это был кто-то другой, мне бы и в голову не пришло задать такой вопрос, но слопать единственный леденец Эйгэра я не могла:

– Не буду.

– Почему не будешь?

– А ты?

– Что я?

– Ты разве сам не хочешь?

– Я его тебе принес, – улыбнулся он и ушел собираться, сказав на прощанье: – Не плачь больше, ладно?

Съедавшая по три леденца за раз (больше няня не давала), этот я умудрилась растянуть до следующего утра, а палочку спрятала в шкатулку со своими сокровищами и потом, улизнув от няни, засела в кустах возле конюшни. В предвкушении охоты братья сыпали шутками, вспоминая, кто в прошлый раз на всем скаку из седла вылетел, кто в решающий момент с двадцати шагов промазал, кто у костра плащ прожег… Эйгэр молчал и мыслями был где-то далеко. Я видела это. Зачем он едет с ними? Не охотиться же, в самом деле!

После их отъезда я долго не могла найти себе места, пока не вспомнила про аллею принцев, где в день рождения каждого из них высаживали дерево. Садовник помог мне найти дерево Эйгэра. Это оказался нулур – высокий, тонкий, с густой темно-зеленой листвой. Под ним и нашла меня няня:

– Ты куда без спросу ушла, негодница! – начала было она, но заметив мой несчастный вид, смягчилась: – Не кручинься так, детка моя, особливо когда на тебя нулур глядит. Святое это дерево.

– Почему?

– Свет Белоликой и Златокудрого нулуры озарял, когда они вкруг них на страже стояли, оттого-то и белеют они в ночи, как тело человечье.

Уходя, я украдкой погладила нулур Эйгэра. Нагретая солнцем кора была тепла, как его рука…

Ночью я лежала без сна, думая об опасностях, подстерегающих кузена в пути. Слезы текли на подушку, и няня, слыша мои всхлипывания, тоже не могла уснуть. Вздыхая, поднялась со своей лежанки, подошла и, подоткнув одеяло, села рядом:

– Спи, детка, не плачь. Княжич скоро воротится.

– А ты говорила – там дахпи в пещерах!

Она обняла меня:

– Белоликая путников хранит.

– А разве она в Дагнабе живет?

– Хозяйка она – гор, лесов и источников, зверей да птиц, и сама может птицей обернуться – чертог-то ее на высокой горе, куда смертным хода нет.

– А почему?

– Вкруг горы той пропасти бездонные, озера безмолвные, заглянешь в их воды – оставишь там душу.

Новая угроза жизни Эйгэра снова вызвала поток слез, и няне пришлось принимать крайние меры:

– Попроси Белоликую княжича в пути оберегать – подойди к окошку и помолись о нем при луне.

– Почему не в храме?

– Не ее это храм.

– А где ее храм?

– Везде, где есть небо и земля.

– А она на небе или на земле?

– И на небе, и на земле.

– Как это?

– Так она ж не из рода людского. Хотя может и человечье обличье принять. Такое бывало. Раз сошла Белоликая к людям, а они ее не признали, за придурковатую считали: пропадала она целыми днями в лесу, язык деревьев и птиц знала…

– У них разве есть язык?

– Есть, да люди его не разумеют. А Белоликой все языки ведомы – и птиц, и зверей, и деревьев.

Листва нулура сегодня днем тоже шептала мне о чем-то. Только я не поняла, о чем. А няня, сонно клюя носом, продолжала:

– Когда из-за моря пришли волки…

– По воде не ходят, а плавают, – строго поправила я ее. – Но разве волки умеют плавать?

– То двуногие волки были. Убийцы лютые, какими только люди и могут быть. Ни один волк о четырех ногах за ними не угонится.

– Это дасхарцы были, да?

Няня поперхнулась на полуслове:

– Вот дурная, пропаду я с тобой! Ну какие дасхарцы! То давно было! Дед твоего деда и его дед не родились еще. Мертвый город целехонек стоял: башни до самых облаков, в садах деревья заморские – у одних листва серебряная, у других – из чистого золота, и жили в тех садах диковинные птицы, что по-человечьи говорили. А волки пришли и спалили все дотла. Долго город горел, дым все небо закрыл, солнца не видать было…

– А птиц спасли?

– До птиц ли было, глупая! Самим бы спастись. И вот в ту черную годину сошел снова к Белоликой Златокудрый, а людям помстилось, будто то волк был.

– А может, это и вправду был волк?

– Белоликая Златокудрому предназначена, а не какому-то волку. Или Он обличье волка в тот раз принял. Да людям-то где понять? Прогнали они ее, и разгневались горы на них за это. Но милостива Белоликая к людям, сама их и предупредила о беде неминучей. Кто поверил ей – спасся, кто не поверил – сгинул.

– А она?

– До поры до времени с ними жила – хворых, немощных исцеляла, а после снова к Златокудрому ушла, – пробормотала она уже сквозь сон.

Но я так и не уснула в ту ночь. Глядя на подступающий к парку пруд, в котором отражалась полная луна, я думала о далеких озерах, стерегущих чертог Белоликой, и, с мольбой подняв глаза к небу, зашептала, как на молитве во дворцовом храме:

– Белая Дева, пожалуйста, сделай так, чтобы дахпи не съели Эйгэра, чтобы он не упал в пропасть, не оставил душу в бездонном озере и поскорее вернулся!

Потом, устыдившись, добавила:

– И братья тоже.

Утром за завтраком я воротила нос и от фруктов в меду, и от дагнабских лепешек, чем привела няню в немалое изумление.

– Не будешь есть – превратишься в эхо! – пригрозила она.

– Как это?

– Жила на свете девица, что пуще всего петь любила. Утром откроет глаза – поет, сядет прясть – поет. Мать ей строго-настрого наказывала: «Не пой в чащобе, не то лесные девы тебя погубят!» Не послушала она мать, пошла в лес и всех птиц там перепела. Услыхали лесные девы и давай подпевать, в чащобу ее заманивать. Побежала она за ними. Так до сих пор и бегает. Про сон и еду забыла, бестелесной стала, один голос остался. Сама ни словечка уже не может сказать, лишь за другими повторяет, что те скажут.

– А лесные девы куда делись?

– А куда они денутся? Они из чащи – ни ногой. Погубить кого захотят – заворожат своим пением, лишат разума.

Несколько дней после этого я боялась выходить в парк: а вдруг и там лесные девы? Зато стала наведываться в читальню, где сидела за столом Эйгэра и, глядя на полки, перерисовывала названия книг, которые чаще всего видела в его руках. Получалось плохо, а няня бранилась: «Посмотрите на нее – даже уши в чернилах!» Узнав о моей мечте – научиться читать и писать, как кузен, она махнула рукой: «Мала еще!», и я, уязвленная до глубины души, стала прятать свои письмена в листьях стоявшего в читальне растения. Каждое утро я извлекала их оттуда, долго и придирчиво разглядывала, пытаясь понять: оценит ли он мои старания? А его все не было. Зато пришла весть, что наши охотники направились на пепелище прежней столицы.

Эрилгин тут же принялась стращать нас:

– На Мертвом городе лежит заклятие: тот, кто войдет в него, обратно не выйдет! Никому нет спасения – даже птицы, пролетая над ним, падают на землю бездыханные, и на них сразу набрасываются мертвые воины с волчьими клыками. Но им мало дохлых птиц, они давно не ели человечины! И когда-нибудь они придут сюда…

Я что есть мочи вцепилась в Налу, а Эрилгин, перейдя на шепот, больше похожий на шипенье, стала красться к нам:

– Лязгая ржавыми мечами и щелкая клыками, войдут они во дворец, поднимутся сюда, подберутся к дверям и, царапая их костяшками пальцев, завоют, как волки, – при этих словах Эрилгин начала подвывать, а потом, внезапно завопив: «Крови, крови! Мы хотим крови!» – набросила на нас шаль, и мы забились под ней, как мухи в паутине. От визга сестры у меня заложило уши, но мой рев был громче. Аткан сорвала с нас покров, и Налу перестала визжать: в комнате раздавались только мои завывания на манер воинов с волчьими клыками. Эрилгин этого, видимо, было мало, и она опять завела:

– А еще в Мертвом городе…

– Перестань! – оборвала ее Аткан. – А то Нийри сейчас описается.

Налу дернула плечами:

– Да я сама сейчас описаюсь!

– Вот трусихи! – фыркнула Эрилгин и насмешливо покосилась на меня: – Думаешь, мы не знаем, из-за чего ты ревешь? Знаем, знаем! Мы все знаем: малышка Нийри боится за любимого братца Эйгэра.

Мои глаза снова наполнились слезами, и Эрилгин дернула меня за косичку:

– Утри сопли! Ничего с ним не случится. Он сам там всех призраков распугает, – и захохотала, довольная своей шуткой.

– Да уймись ты! – повысила голос Аткан.

– А что, разве не так? – обернулась к ней Эрилгин. – От этого зануды даже призраки разбегутся, вернее, разлетятся. Во все стороны. Со свистом. Только он, наверное, ни в каких призраков не верит. Его сердцем всецело владеет Святая Троица.

– Эрилгин!

– О Аткан, и ты начала проповеди читать? Ну и семейка! А тут еще Нийри ходит за Камнеедом как пришитая и слушает вместо нянькиных сказок его бубнеж об истинной вере. Хорошая парочка получилась – зануда и плакса!

В тот день няне пришлось со мной нелегко:

– Будет тебе, пташка, сердце надрывать! Оно, конечно, не от большого ума принцы в Мертвый город подались, но раз не сидится им дома, так что ж поделаешь.

В ответ я разревелась еще громче:

– Волки… Волки в Мертвом городе…

– О Белоликая! Что волкам-то там делать! В развалинах, небось, не прокормишься.

Когда же няня уразумела, что я имею в виду мертвых воинов с волчьими клыками, она вздохнула:

– Хватит слезы лить. Лучше помолись Белоликой.

И снова я шептала слова молитвы:

– Белая Дева, храни Эйгэра от волков двуногих и четвероногих, от живых и от мертвых! Храни его…