Текст книги "Земля твоих грёз"

Автор книги: Майя Тобоева

– Разве недостаточно того, что с утра до вечера у нас стоит такой треск, что впору уши затыкать? Думаю, мне вовсе не обязательно к нему присоединяться, – нашла я себе оправдание.

– С людьми легче сойтись, играя в их игры, – грустно улыбнулась Герен, смешав кости, а я вдруг ни с того ни с сего протянула руку и вытащила из кучи одну, и она воскликнула: «Письмо!» Оказалось, с помощью этих костей еще и гадали. Бедняжка, как бы ей самой хотелось получить такой ответ от «оракула»! Я поражалась жестокосердию ее родителей – как можно мучить так свое дитя? Отец никогда не поступил бы так ни с кем из моих сестер. Что же до меня – у него просто не было выбора…

Когда я уже забыла о ее предсказании, пришло письмо от Эйгэра.

«Спасибо большое, сестренка! Когда отправленные тобой книги достигли Анлама, твой отец известил меня об этом, но обстоятельства помешали мне незамедлительно отправиться за ними. В оправдание могу сказать, что здешние дороги оставляют желать лучшего. Думаю, твоя няня не раз говорила тебе о том печальном состоянии, в коем они пребывают. Со стыдом признаюсь, что не смог сдержать слез, увидев прибывшие из Дасхара сокровища, чем немало удивил братию. Некоторые книги я перечитываю, каждый раз открывая что-то новое. Как же, оказывается, истосковался я здесь по живой человеческой мысли…»

Я буквально не выпускала это письмо из рук, и Хагнан потребовал объяснений.

– В свое время именно кузен Эйгэр научил меня дасхарскому, – осторожно начала я. – Однажды братья объезжали коня, а тот возьми и взбесись. Эйгэр бросился на выручку, и лошадь его чуть не затоптала. Ему пришлось долго лежать в постели, тогда он и начал меня учить. А сейчас он строит обитель в Дагнабе – это очень далеко от столицы, места там совсем дикие, и ему приходится нелегко. Я должна ему помогать.

– Так ты, значит, с детства сострадаешь недужным!

Тяжелый, мрачный взгляд исподлобья заставил мое сердце сжаться. В такие моменты он становился до того похож на своего отца, что становилось не по себе.

На Рыжего он смотрел совсем по-другому. Конь, без преувеличения, вернул принца к жизни, а синее небо и дарсанские просторы влили силы, заставившие его тягучую, застоявшуюся кровь быстрее бежать по жилам, и ближе к осени он поразил всех, сев в седло. Правда, первые выезды Хагнана видели лишь конюхи. Бедняга доктор обо всем узнал последним, и мы с Герен стали свидетелями их перебранки.

– А если неожиданный приступ?

Доктор выглядел так, будто его сейчас хватит удар, а Хагнан огрызался:.

– Лучше пусть меня Рыжий затопчет, чем я задохнусь в этой чертовой постели.

После доктор подошел ко мне с упреком:

– Видите, Ваше Высочество, к чему это привело!

– Слишком долго его держали взаперти, – сказала вдруг Герен. – Должен же он наверстать упущенное.

Произнеся вслух то, что я думала про себя, она тихонько пожала мне руку:

– Признаю свое поражение, я была неправа.

Свадьба состоялась вскоре после возвращения в столицу. Перед церемонией провели несколько пробных во дворце: к импровизированному алтарю я выходила одна, снова и снова повторяя клятву верности отсутствующему жениху и думая об одном: тот, к кому стремится моя душа, так же далек от меня, как звезды в ночи. Не откликнется он на мой зов. Море слез и скорбей человеческих разделяет нас. Гулким эхом отдавались в пустом зале слова на чужом языке, а под сенью нулуров, помнивших иные времена, Эйгэр возносил на нем молитвы Трем богам. Но во все времена, во всех молитвах, на всех языках люди взывают к той божественной силе, что зовется любовью…

В день, когда я стала женой Хагнана, с утра шел дождь, отчего хвосты на шлемах гвардейцев и перья на шляпах придворных намокли, печально обвиснув, но настроение у свекра было самое солнечное. Сразу по завершении свадебных торжеств он начал приобщать сына к государственным делам, причем одно из них было давней, застарелой занозой: Ашукка вновь принялась возмущать спокойствие соседнего Гэнара, который, пребывая между молотом и наковальней, слишком часто позволял себе склоняться то на одну, то на другую сторону.

Перед отъездом Хагнан зашел попрощаться:

– Ты будешь скучать?

Сказать «да» – значит солгать. Сказать «нет» – значит огорчить его. Я не хотела ни лгать ему, ни огорчать. На скулах принца выступили желваки:

– Молчишь. Всегда молчишь. Я будто с деревом разговариваю!

Письма от Эйгэра приходили не так часто, как мне того хотелось, но только они и скрашивали мое существование.

Ни разу, ни в одном письме он не пожаловался на усталость, хотя возведение обители на месте мадана в окружении враждебно настроенных горцев могло истощить и богатырские силы. Эйгэр писал, как трудно живут в окрестных селениях, как тяжело дается обработка каменистой почвы, и я высылала в Дагнаб книги по механике, земледелию, отправляла различные приспособления, какими бы странными и бесполезными они мне не казались, и радовалась, получая подробные отчеты об их установке и использовании – как успешном, так и не очень. Моим же ответом на них стал вышитый покров: белая птица над темными волнами. Завершая работу, я не оставила на ней чистого уголка – хотела, чтобы моя душа, томившаяся здесь пленницей, перешла в быстрокрылую…

Я жила от письма к письму, мечтая делиться с Эйгэром всем, что было на душе, но советник бдил, регулярно отправляя в Дагнаб «ответы», написанные от моего имени чужой рукой.

Когда я узнала, что у меня будет ребенок, заточение сделалось еще более строгим. Свита удвоилась за счет пожилых многодетных матрон, чьи отпрыски составляли славу Дасхара, что нимало не мешало Волчице шпынять их, как девчонок. Меня никуда не выпускали, и напрасно я пыталась возражать против такого обращения. Но в один прекрасный день секретарь советника сообщил о разрешении переписываться с родными напрямую, без участия коллегии. Отныне переписка с кузеном стала самой важной частью моей жизни.

Эйгэр писал, что с некоторых пор думает о переводе Трехкнижия на анламский язык: «Ты говорила: «Молитв на дасхарском не понимают ни доргойцы, ни гинкаранцы, ни анламцы. А когда смысл непонятен, как откликнется на них душа, как отзовется?» Я известил об этом умаха, но ответа до сих пор не получил. Однако я не отступлюсь. Раз мы стремимся к тому, чтобы люди, до сих пор остававшиеся глухими к нашим призывам, отозвались на них, нужно потрудиться – перевести Трехкнижие так, чтобы оно дошло до сердца каждого…»

Он начал с отдельных молитв: «Работа продвигается со скрипом. Духовенство не знает анламского языка, анламцы не разумеют по-дасхарски, да и нет их в монастырях».

«А твой послушник? – спрашивала я. – Обучи его грамоте, как когда-то меня».

«Тэрим пока не проявляет ни интереса, ни желания», – с сожалением сообщал он в ответном письме, но вскоре я с радостью читала отзывы о смышлености нового ученика: «Наши с ним занятия натолкнули меня на мысль перевести наставление «О вере», а впоследствии издать его на двух языках в качестве учебного пособия». Работа целиком захватила его: «Со временем, встав на ноги, мы бы могли открыть здесь школу». Он уже не принадлежал себе.

Присланный мне Эйгэром готовый перевод я преподнесла умаху, а получив разрешение на издание, не мешкая, занялась этим, вызвав протесты в своем окружении: близились роды, я должна была в первую очередь думать о высшем долге, заключавшемся в том, чтобы произвести на свет здорового наследника. А я именно потому и торопилась. Знала – случись что, издание перевода отложат надолго. Или навсегда. Зато какое блаженство я испытала, глядя на пахнущие едва просохшей краской книги! Когда они дойдут до Анлама, запах будет уже не таким сильным. Руки Эйгэра коснутся каждой. Взяв одну, тихонько прижала к губам и поцеловала, как целовала бы его теплые ладони…

7.

В канун Йалнана у меня родился сын. Первое, что бросилось в глаза, – бровки у него были, как у Эйгэра. Я разрыдалась, и мальчика моего тут же унесли. Правитель немедленно забрал внука на свою половину и нарек в знак высочайшего расположения собственным именем.

Рождение Саргаха-младшего совпало с завершением гэнарской кампании, и празднества по случаю этой двойной победы, как ее назвали при дворе, длились три недели. От радости был пьян весь дворец. Помня о том, как обходились с Хагнаном во время его болезни, я беспокоилась о ребенке, и мои дамы возмущенно выговаривали мне за неуместные, на их взгляд, переживания: «Никто не позаботится о принце лучше, чем Его Величество!» Хагнан молчал. Да и что он мог сказать? Я спросила его, не он ли способствовал тому, что мне позволили самой вести переписку с родными. В ответ принц пожал плечами, но я не могла избавиться от ощущения, что равнодушие его слишком нарочитое.

Обретение относительной свободы позволило наконец-то помочь Герен, чей кузен так и служил на гэнарской границе: в пространных посланиях я сообщала ему все, о чем поведала бы она сама, будь у нее такая возможность, а ответные письма сразу отдавала ей, ведь, в сущности, они были только адресованы мне.

Эти заботы спасали от горьких дум о сыне, к которому меня и близко не подпускали – живя под одной крышей, я не видела его неделями. Обращаться к Хагнану было бесполезно, кругом и так уже злословили на его счет: «На анламском коне – к анламской жене и анламской еде». Для красного словца изменили и происхождение Рыжего, не забыт был, конечно, и гибировый соус. Саргах-старший, ничего не пропускавший мимо ушей, преисполнился решимости оградить внука от чуждого влияния. Поначалу я плакала от отчаяния, но потом слезы иссякли – сердце мое высохло, окаменело, как земля от зноя.

…Когда на Анлам обрушилась засуха, Дагнабская обитель спасла многих: ее земли с хорошо продуманной системой орошения кормили множество семей. Эйгэр спал по два-три часа в сутки, больше всего жалея о том, что работу над переводом Трехкнижия пришлось приостановить.

Единственным светлым лучом в то время было счастье моей наперсницы: родители Герен, поняв, что решимость дочери не сломить, дали согласие на ее брак с кузеном. Свадьба состоялась в столице, в главном храме. Глядя на сияющие сквозь вуаль глаза невесты, я и радовалась, и печалилась – из-за скорого расставания. Уезжая, она обещала писать, и теперь я ждала писем от двух дорогих мне людей, а пришла весть о вспыхнувшем в Анламе бунте.

Вскоре от удара скоропостижно скончался мой свекор, и на плечи Хагнана легло тяжкое бремя. Эйгэр мечтал объединить людей силой любви, которую он называл верой, а Дасхар вторгался в чужие пределы, желая видеть мир единым под своей властью. Но можно ли силой заставить себя любить? Насколько долговечно то, что зиждется на страхе?

Взойдя на престол, Хагнан послал в Анлам войска. Восставшие не склонили голов перед силой дасхарского оружия: оказывая ожесточенное сопротивление, они отходили все дальше и дальше от столицы. Все ближе и ближе к Дагнабу… Обитель Трех Богов осталась один на один с бунтовщиками. На мои мольбы любыми путями вывезти оттуда монахов Хагнан ответил:

– Боги защитят их.

Через две недели после этого разговора Эйгэр пришел ко мне. Пришел попрощаться. Часы пробили полночь, и он молча появился у выходящего в парк окна. Исхудалое бледное лицо под седой челкой. Глаза – как море зимой. Море слез и скорбей человеческих… Я знала: это был не сон. А месяц спустя получила письмо о сожженной обители и гибели Эйгэра. Чудом уцелевший Тэрим написал, что похоронил его, завернув вместо погребального савана в вышитый мной покров. У меня потемнело в глазах. Бил в уши протяжный горестный крик мечущейся над черной водой белой птицы, и вторили ему стенания жриц в Ночь Плача:

 
«Муж мой прекрасный, возлюбленный мой!
Склонившись над тобой, взываю к тебе я…
Склонившись над тобой, взываю к тебе я!
Но очи твои погасли, очи твои не видят меня…
Муж мой прекрасный, возлюбленный мой!
Вся земля по тебе стоном стонет,
Погрузившись во мрак, небо плачет,
Все вокруг скорбит по тебе,
А ты, солнцеликий, не слышишь…
А ты, солнцеликий, не встанешь!
Муж мой прекрасный, возлюбленный мой!
Камнем стало сердце мое…
Камнем стало тело мое!
А ты, солнцеликий, не видишь…
А ты, солнцеликий, не встанешь!»
 

Из небытия, из мрака смотрел он на меня – такой, каким видела я его в нашу первую встречу. И вдруг возник рядом правитель Дасхара. Лицо Эйгэра было спокойным, а лицо Хагнана – перекошенным болью. Я пыталась избавиться от наваждения, я звала того, кто мог спасти меня – Эйгэра. И Хагнан исчез…

8.

После долгой болезни на ноги мне помогла подняться одна мысль: детище Эйгэра, Дагнабская обитель, должна быть восстановлена. Хагнан не препятствовал. Когда он приходил ко мне по ночам, моя душа умирала. Слыша горячечный шепот: «Обними», – я закрывала глаза, отворачивалась, чтобы не видеть его лица, искаженного яростью и мукой. И он перестал приходить. Но однажды пришел днем. Встал у меня за плечом и смотрел, как снует по шелку игла. Потом спросил:

– Что это?

– Покров для Дагнабской обители Трех богов.

– Я не вижу тут богов. Здесь только птица.

Иголка замерла в моих руках. Дыхание перехватило. С трудом я сглотнула комок:

– Белая птица – дух святой, а море – море слез и скорбей человеческих.

Соленая капля, скользнув по щеке, утонула в уголке губ. Он не мог видеть этого. Мог только почувствовать. И почувствовал.

– Ты всю жизнь будешь винить меня?

Я не ответила, он отвернулся и пошел прочь. Звук тяжелых шагов замер вдали. Но я не винила его. Если б он тогда послал людей для спасения монахов, Эйгэр не покинул бы свою обитель. Никогда. «Судьба твоя такая», – сказала мне няня в ночь прощания. Судьба… Предки Хагнана завоевали Анлам, мои – склонились перед ними и отдавали сыновей в храмы их богов, сыновья принимали эту веру и приносили свои жизни на ее алтарь.

Вновь и вновь перечитывала я письма Эйгэра. Вспоминала наши разговоры: «Те, кого мы любим, всегда с нами – в нашем сердце. Время и расстояние ничего не значат». И сердце мое продолжало биться. «А что, по-твоему, вера? Вера – это любовь». И я любила. Верила.

Первый молебен в возрожденной обители был о правителе Дасхара. Тэрим продолжил начатую Эйгэром работу. Через пять лет перевод завершили. Спустя год издали – там же, где перевели – в Дагнабе. Я сделала все от меня зависящее, чтобы обитель получила печатный станок. В день, когда Священное писание преподнесли в дар правителю, умах произнес пространную речь о свете истинной веры, озарившей самые дальние дасхарские окраины. Хагнан слушал с каменным лицом, а я, как ни старалась, не смогла сдержать слез. Это было дитя Эйгэра. Его возлюбленное дитя… Он говорил со мной. Говорил на языке нашего детства. На языке любви, победившей смерть. По завершении церемонии ушла я в одиночестве к своему нулуру. Нагретая солнцем кора была тепла, как его рука.

Минуло два года, и в храме Трех богов, высившемся над дворцом моего отца, прошла первая служба на анламском языке. Когда я написала об этом Герен, она приехала в Эррух, чтобы разделить со мной эту радость, и лишь одна я знала, чего ей это стоило: муж ее, давно и тяжело болевший, был на пороге смерти. Вскоре он умер, и сразу после похорон вдова приняла постриг в той самой обители молчальниц, где закончила свои дни мятежная тетка Хагнана.

Навещая ее, я ощущала в тишине монастыря что-то тревожное, потаенное, темное. Она была обманчивой, эта тишина. Бесплотными тенями скользили по посыпанным песком дорожкам бледные сестры, но неукрощенный дух таился в уголках их недвижных бескровных губ. Выражалось это в противоречащей монастырскому уставу борьбе с матерью-настоятельницей – борьбе безмолвной, а оттого и более яростной. Да и разве могло быть иначе? Здесь завершился земной путь той, что лишала покоя всех, кто волею судьбы оказывался рядом с ней.

Я была уверена, что этой обители не суждено изведать мирной жизни – до той поры, пока настоятельницей – после смерти предшественницы – не стала моя подруга. Мужество, с которым она в юности преодолела все препятствия на пути к воссоединению с любимым, помогло выстоять ей и здесь. Понадобился не год и не два, чтобы сестры признали ее. Но в каждый приезд замечала я перемены к лучшему и радовалась тому, что могу обрести тут душевное равновесие, о чем не могла и мечтать во дворце. Вновь разгоревшаяся война с Ашуккой обескровила и страну, и казну, а придворные без привычных увеселений злословили и плели интриги пуще прежнего. Мои поездки в пользующуюся мрачной славой обитель вызвали множество толков. С каким легким сердцем покинула бы я суетный мир, дав обет никогда не размыкать уста! Но мне не суждено было изведать этой радости – я должна была испить чашу испытаний до дна.

Война, осиротившая тысячи семей, осиротила и Хагнана – в одной из битв под ним убили Рыжего. Душа золотистого скакуна с солнечной гривой, в которой запутался вольный ветер, отлетела к Небесным лугам, оставив хозяина в тоске и печали. Узнав о потере, мой брат Эккир прислал ему гинкаранского жеребца такой же масти – Хагнан поблагодарил, но ни разу не сел на подаренного иноходца. Конечно, у него были и другие лошади, однако никто никогда не видел его больше спешащим на конюшню с яблоком или морковкой. В свободные минуты он без свиты, с верным Волком неприкаянно бродил по парку, никому не позволяя приближаться. Беспрерывно меняя фавориток, ни одну из них не оставил возле себя надолго, а это значило, что ни одну он не пустил в свое сердце. Как я не пустила его в свое.

Годы шли, и мне казалось, что время остановилось. Все будто лишилось цвета – серое небо над головой, серые лица вокруг… Но когда в Дарсан, где я коротала одинокие дни, пришла весть о смерти Волка, я поняла – это конец. Верный пес принял смерть за хозяина, в этом у меня не было сомнений, но он был последней ниточкой, привязывавшей Хагнана к жизни. Предчувствия не обманули меня: ненастной осенней ночью из столицы примчался гонец от правителя. Я поняла: он умирает. Иначе бы не позвал.

…Хагнан уже не мог говорить. Но взгляд был осмысленный. До последней минуты он смотрел на меня, так и не простив. За Эйгэра. За белую птицу моей любви. Я сама закрыла ему глаза. Слез не было. «Покойся с миром», – беззвучно шептала я, слыша за спиной глухие рыдания сына.

9.

После коронации Саргах по желанию, высказанному, как говорили, на смертном одре отцом, обручился с гэнарской принцессой Милхир. Похожая на воробушка испуганная девочка с заплаканным лицом ничем не напоминала своих воинственных предков. У сына никаких чувств к ней не было: глянул равнодушно на прибывшую невесту и пробыл рядом ровно столько, сколько требовал церемониал. Я попросила разрешения сопровождать принцессу во время посещения усыпальницы. Саргах холодно кивнул и ушел не оглядываясь. Она не смела поднять на меня глаз, но едва мы вошли под темные своды, прижалась ко мне. Ее била дрожь. Неужели и я была такой же?

Свадьба состоялась по завершении траура. Бедняжка долго не могла ни к чему привыкнуть, особенно к здешней кухне, но в этом была отчасти виновата я: гибировый соус считался уже чуть ли не исконно дасхарским, Хагнан в свое время приохотил к нему весь двор, – вот к этому-то соусу Милхир и питала отвращение, что, как довольно скоро выяснилось, объяснялось ее беременностью.

Незадолго до родов она получила из дому известие о смерти матери. Я неотлучно была при ней, а она плакала, не переставая:

– Не хочу умирать здесь, не хочу лежать в этом страшном склепе!

– Ты не умрешь. Всем женщинам перед родами кажется, что они непременно умрут. Со мной тоже так было. Мой кузен тогда перевел на анламский наставление «О вере», и его печатали здесь. Я думала только о том, чтобы успеть с отправкой. Боялась умереть, не дождавшись.

Бедная девочка растерянно смотрела на меня. Я склонилась над ней, подоткнула одеяло. Она благодарно улыбнулась:

– Мама всегда так делала, желая мне спокойной ночи. Утром, как проснетесь, приходите. Мне плохо без вас.

Прийти пришлось раньше – роды начались вскоре после того, как пробило полночь. С искаженным мукой лицом Милхир рванулась мне навстречу:

– Не оставляйте меня, не оставляйте!

Сжимая мою руку с неожиданной силой, она стонала, стесняясь кричать. Выгибаясь в муках дугой, цеплялась за меня, и рубашка ее насквозь промокла от пота. Саргах, при виде этих страданий забывший о своем равнодушии, наседал на доктора: «Да неужели ничего нельзя сделать, чтобы это прекратилось!»

Это прекратилось в три часа пополудни, когда доктор подхватил ребенка:

– Девочка.

Невестка не в состоянии была взять дочку на руки, я сама поднесла ребенка к ее лицу. Никто и не старался скрыть разочарования. Мой сын молча покинул нас.

Как только невестка уснула, я пошла к нему. Он был у себя в кабинете, стоял и глядел в окно. Не поворачивая головы, спросил:

– Чем обязан?

– Вы могли бы быть подобрее с вашей женой.

Саргах обернулся. Я будто свекра увидела: налитые кровью глаза, тяжелый сверлящий взгляд исподлобья. Правитель Дасхара… Неужели его я когда-то держала на руках, заливаясь слезами?

– Ей очень тяжело сейчас. Она потеряла мать. Вспомните, как вы… каково вам было потерять отца.

При этих словах Саргах вздрогнул, как от удара, и глядя на меня потемневшими глазами, произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Знаете, что однажды он сказал мне? «Не пускай женщину в свое сердце». Он ведь любил вас. Когда вы были больны, не отходил от вашей постели. Я хорошо помню, как меня привели попрощаться с вами. Доктор считал, что надежды нет. Вы открыли глаза и прошептали какое-то анламское слово. Я запомнил его, но не знал, что это имя, и не знал, чье оно. А отец знал. Я до сих пор не могу забыть, какое у него в ту минуту было лицо. Вы-то его не видели, вы были в бреду…

– Я видела.

– Вот как. Потом я не раз слышал, как умах превозносит вашего кузена. Меня его религиозное рвение и весьма похвальные в глазах святых отцов деяния мало трогают. Я знаю, что он – именно тот, из-за кого вы заставили страдать отца.

Я молчала, а сын снова отвернулся к окну:

– Ты даже не заплакала, когда он умер.

Выйдя от него, я не вернулась к невестке. Пошла в усыпальницу, опустилась на колени перед надгробием Хагнана.

– Прости меня, прости! Я была тебе плохой женой…

Из прохудившейся кровли на серые камни гробницы тихо капала вода. Кап-кап. Кап-кап. Со скалы в Дагнабе, что зарисовал для меня Эйгэр, слезы бегут быстрее.

Вечером в покоях невестки меня встретили словами: «У нас побывали Его Величество». Милхир ворковала над дочкой. Раскрасневшееся личико светилось, шею обвивало жемчужное ожерелье:

– Вот что он мне подарил! Смотрите, какая красота! Но оно тяжелое, я его, пожалуй, сниму.

– Я помогу.

Она смотрела на меня смущенно:

– Я сказала ему, что в следующий раз это непременно будет мальчик.

– Пока тебе надо набраться сил.

Милхир перевела восторженный взгляд на спящую малышку:

– Я хочу назвать ее вашим именем. Он сказал: если это дочь, я могу сама выбрать.

Перед глазами возникло лицо сына. Он испытал такое разочарование, когда родилась девочка, а если крошку еще будут звать, как меня! Я погладила невестку по руке:

– Назови ее именем своей матери. Я буду рада, если ты так сделаешь.

Она заплакала. Но вскоре стало ясно, что Милхир может быть твердой, как кремень, если в том возникнет нужда – начав кормить грудью дочь, не отказалась от своей затеи и под давлением двора, даже когда пошли разговоры о том, что «две королевы стоят друг друга: одной бы в монашки, другой – в кормилицы».

Невестка стала мне по-настоящему родной, и я была рада, что со временем ее отношения с Саргахом наладились. Следом за долгожданным наследником появились на свет еще три дочери и два сына. Моего влияния на них уже не опасались, ведь Саргах был до мозга костей дасхарцем, так что с внуками я могла общаться безо всяких ограничений. Милхир часто привозила их ко мне в Дарсан. Дворец и парк, большую часть года погруженные в тишину, оживали: мальчишки носились по парку наперегонки с девчонками, крича на разные голоса, а мы с их матерью в поисках покоя укрывались в нашей любимой беседке, слыша порой с лужайки справа заливистый смех, слева из-за деревьев – заливистый плач, а потом наоборот – слезы у детей быстро сменяются смехом, а смех – слезами.

Однажды я и сама помимо воли заставила плакать старшую внучку, Перан, чье рождение когда-то так огорчило ее отца. Сидя в беседке (Милхир в тот раз со мной не было), я услышала их с братом разговор:

– Как ты думаешь, где Анлам? – спросил он.

– На луне, наверное, – отвечала она, ведь по-дасхарски «анла» и есть «луна».

– Сдурела, что ли? Тогда и наша бабушка, по-твоему, с луны?

– Почему с луны? Она из Дасхара.

– А вот и нет! Бабушка из Анлама!

– Не ври!

– Я не вру!

– Нет, врешь!

– Сама ты врешь! Мне мама сказала!

– Не могла она тебе такого сказать!

– А вот и сказала!

Судя по донесшимся до меня звукам, в ход пошли тычки и затрещины, и я поспешно вышла из своего укрытия. Перан бросилась ко мне:

– Бабушка! Гуррат такой гадкий! Он врет, что ты из какого-то там Анлама!

Утерев противоборствующим сторонам слезы и сопли, я потрепала Гуррата по макушке:

– Ты мальчик, а мальчик не должен ругаться с девочками.

– Но она сама начала!

– В молчании – сила. Будешь хорошо себя вести – научу языку молчальниц.

– Какому еще языку? Они же молчат.

– Когда им надо сообщить что-то другим, они делают это жестами.

– И ты знаешь, как?

– Кое-что знаю.

– Научи!

– И меня!

– А ты-то куда лезешь!

– Гуррат, я же сказала – если будешь хорошо себя вести.

– Ладно. Но ты же и правда из Анлама!

– Правда.

Лицо Перан сморщилось, и Гуррат, не дожидаясь, пока грянет рев, поспешно ретировался.

– Глупышка, ну что ты плачешь? Ты ведь никогда не видела Анлама! – я протянула ей платок, так как свой она, как всегда, где-то потеряла.

– Не хочу я его видеть, – горестно высморкалась она.

Тогда я стала пересказывать ей нянины истории и те, которыми пугала меня в детстве Эрилгин. Не только Перан, но и младшие обожали их, боюсь только, что из-за этого представление моих внуков об Анламе оказалось несколько превратным, ведь больше всего их интересовали красноглазые дахпи, лесные девы и Мертвый город. Снова и снова заставляли они меня повторять эти байки, а Милхир говорила:

– Наконец-то я могу спокойно наслаждаться жизнью – никто не плачет, не дерется.

Но иногда она вздыхала по Саргаху:

– Как жаль, что вам не дали самой воспитать его. Все было бы иначе.

Эти слова шли от сердца. А у меня они вызывали улыбку:

– Ни о чем не надо жалеть. Надо просто жить.

Когда Перан было семь, к нам приехали погостить сыновья Эккира. В отличие от отца, по-дасхарски они говорили прекрасно, и как всякие полуанламцы-полудоргойцы, отличались исключительной привлекательностью – в эррухском дворце их называли «красивые кузены». Перан с первого взгляда была очарована средним, Аргатом – она буквально не сводила с него глаз. Ему, конечно, не было до нее никакого дела, он предпочитал общение с братьями, но в последующие приезды стал уделять ей больше внимания. И однажды я увидела их обоих под деревом в парке. Две головы, склоненные над книгой… Солнечный свет заставлял их щуриться, а я, отступив в тень, зажмурилась, чтобы промокнуть набежавшие на глаза слезы.

В тот год после отъезда Аргата Перан проплакала неделю, и Милхир послала за мной в Дарсан. Сразу же по приезде, даже не переодевшись с дороги, я поднялась к ней, и при виде меня она разразилась рыданиями:

– Он уехал, бабушка, он уехал! Что мне делать, бабушка!

Мне пришлось надолго задержаться во дворце. Вдвоем с Перан мы гуляли по парку, и я рассказывала ей об Анламе – и Эйгэре. Нулур слушал, тихо шепча что-то…

Едва ей сравнялось пятнадцать, состоялась их с кузеном помолвка, потом – свадьба. Уезжая с Аргатом и целуя меня на прощанье, она шепнула:

– Помнишь, как я не хотела видеть Анлам?

Первенца своего она назвала Эйгэром. Это имя снова звучало под крышей нашего отчего дома и на аллее принцев под его нулуром, осенившим другое, юное деревце, которому расти теперь, тянуться к старшему собрату, шелестя о любви – любви, навеки связавшей небо и землю.

У себя в Дарсане я тоже посадила нулур и, глядя, как он зеленеет под весенним небом, слышала голос того, с кем он был для меня неразрывно связан. Так же, как в те минуты, когда перечитывала его письма – пожелтевшие от времени, истершиеся на сгибах… Пробьет час, и я предам их огню. Чужие глаза не прочтут, что Эйгэр писал мне. Они уйдут дымом к небу. А следом уйду я. Разлука не вечна. Вечна любовь.