Текст книги "Земля твоих грёз"

Автор книги: Майя Тобоева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

3.

Устав Доргойской обители требовал от послушников: никаких встреч с родными, никаких писем – ни от них, ни к ним.

Аткан и Эрилгин преувеличенным вниманием старались скрасить мое одиночество, закармливали пастилой и леденцами, а о кузене не говорили вовсе. Аткан решила научить меня вышивать, для начала поручив подрубать салфетки. Эрилгин корпела рядом. Ей не хватало терпения, стежки шли вкривь и вкось, пяльцы летели на пол, хлопали двери, и сестра убегала, как она говорила, «глотнуть свежего воздуха». Однажды я подобрала ее салфетку с четырьмя цветками по углам – четырьмя йалнурами, расцветающими в горах Дагнаба перед Йалнановой ночью. Няня говорила: парни дарят их в эту ночь своим невестам. Но те, над которыми мучилась Эрилгин, никому бы и в голову не пришло подарить своей любимой. Не видев наяву ни одного йалнура, я была окружена ими во дворце: стены – наружные и внутренние, фонтаны и чаши, рамы зеркал, больших и маленьких, – все было украшено изображением «дара небес», и руки мои знали его, как если бы сами касались снежно-белых лепестков. Стежок за стежком, стежок за стежком… Увлекшись, я даже огорчилась, когда Эрилгин вернулась и принялась искать пропажу. Потом они с Аткан долго разглядывали мои йалнуры с обеих сторон, и в тот же день вручили мне пяльцы, корзинку с нитками, наперсток, игольницу и ножницы. Няня, которой я с гордостью сообщила об этом, строго-настрого наказала оставлять в своем вышиванье нетронутый уголочек:

– А то как иначе твоя душа к тебе воротится? Она ж из тебя в вышиванье твое переходит!

Меня это не пугало. Найдя себе занятие, я заполнила им возникшую с отъездом Эйгэра пустоту, откладывая пяльцы только тогда, когда в темноте уже нельзя было различить узора. Одно огорчало: завершенная работа редко оставляла меня довольной, хотя Аткан и Налу все нравилось.

– До чего же пальчики проворные, – говорила Налу, а Аткан удивлялась:

– И как быстро всему научилась.

– Не слушай их, Нийри, – ворчала Эрилгин. – Это они нарочно говорят, чтобы побольше работы на тебя взвалить. Нашли швейку! Со мной у вас такое не выйдет!

– Да тебя никто и не просит! – смеялась Аткан.

Шутливые перепалки возникали между ними по сто раз на дню, но друг без друга они не могли. Глядя на них, я думала: что, если бы у меня была сестра-погодка? Хотя в глубине души знала: ни одна сестра – да хоть двадцать сестер – не заменили бы мне того, кто с первой встречи завладел моим сердцем. Пусть не приходило от него ни единой весточки, на аллее принцев по-прежнему тянулся к небу нулур, шепча о чем-то, чего я не могла понять, как ни старалась.

А кроме того, была читальня. Довольно долго я обходила библиотеку стороной – слишком тяжело было заходить туда, где жили воспоминания, но впоследствии я почти поселилась там: сидя на месте Эйгэра, с головой уходила в книги, и мне открылся целый мир, будто звезды засияли во тьме – звезды, светящие и тем, кто от них далеко.

Больше всего я полюбила «Песнь» Йару Дагнабского, к которому любовь пришла в далеком краю. Слова давно упокоившегося в безвестной могиле скитальца, исполненные живого чувства, находили отклик в моей душе. «Песни, что поет любимая, не понятны мне», – читала я, а в памяти всплывало лицо Эйгэра во время служб в храме Трех богов, его молитвы на чужом языке. О том, что он сказал мне на прощанье, я не забыла – с подаренной им книгой не расставалась, даже ночью клала под подушку. Радостью были и нечастые поездки к дяде Багару. Каждой встречи с домом, где Эйгэр увидел свет и играл малышом, я ждала с нетерпением: хоть и пришлось ему повзрослеть вдали отсюда, эти стены помнили его. Подолгу я простаивала перед детским портретом кузена, с которого глядел маленький худенький мальчик с печальным взглядом и высоким лбом, еще не прикрытым челкой. Таким я его не знала…

Няню это настораживало. Она предпочла бы, чтобы я предавалась обычным для женской половины развлечениям, но частые визиты кузин, когда за поеданием сластей и фруктов обсуждались украшения и наряды и перемывались косточки множеству лиц обоего пола, оставляли меня равнодушной – так же, как и шумные игры в парке и катания на пруду.

Лодочные прогулки – отрада сестер – были наследием старины, когда принцессы могли покидать дворец лишь в Йалнан, и чтобы хоть немного скрасить их затворничество, вырыли этот пруд. Противоположный берег в часы прогулок заполняла дворцовая охрана, никому не дававшая приблизиться к запретному месту. В наше время стража выставлялась для вида, и там вечно теснились молодые щеголи, среди которых сестры с замиранием сердца высматривали своих любимчиков:

– Что-то я сегодня своего не вижу. Куда, интересно, он запропастился?

– Да вон он, весь в зеленом, как лягушка.

– Сама ты лягушка! Он зеленого не носит!

Я не могла понять, как они умудряются различать кого-то в такой толпе, но когда спросила, Аткан назидательно сказала:

– Ты поменьше в читальне сиди, а то совсем глаза испортишь.

– И не горбаться над пяльцами, – добавила Эрилгин.

Налу с рассеянным видом помалкивала, но именно она стала виновницей переполоха, после которого водные прогулки на какое-то время оказались под запретом.

В тот хмурый ветреный день катанье чуть не отменили, но сестры его отстояли, хотя им пришлось принести немалую жертву, завернувшись в накидки, сокрывшие от восхищенных поклонников и прически, и наряды. Эту-то накидку и сдуло с головы Налу, когда она хотела поплотнее запахнуться (или наоборот). Тут же в воду бросился юноша – фонтан брызг, всеобщее «ах!» – какое-то время его не было видно, а когда он вынырнул, воздев над головой принцессин покров, толпа разразилась ликующими возгласами.

Бабушка узнала об этом в тот же день и разразилась буря: на головы сестер обрушились такие громы и молнии, что я с перепугу решила – царица-мать прикажет утопить всех немедля в этом самом пруду. Налу перестали выпускать из дворца, дабы она поразмыслила над своим поведением, а Аткан как самой старшей было велено готовиться к замужеству. «Хватит, засиделись в девках, сбыть с рук – и вся недолга!» – гневаясь, бабушка переходила на народный говор (как и все мы: сказывалось воспитание нянюшек).

По наивности своей я долго верила, что Аткан выдали за гинкаранского принца из-за оплошности Налу. Перед свадьбой она захотела, чтобы ее покрывалом занялась я, чем изрядно всех удивила: по поверью, та, что расшивала накидку невесты, вскоре сама выйдет замуж. Сестру увещевали:

– Есть же Эрилгин, Налу! Нийри-то для замужества подрасти должна.

– Ничего, подрастет, – невозмутимо отвечала Аткан. – Время быстро летит.

Через год просватали и Эрилгин. На церемонии оглашения помолвки я стояла, увешанная серебром да каменьями в соответствии с давним пророчеством няни, а возглавлявший доргойскую свиту дядя жениха, глядя на меня, сказал: «Скоро мы опять сюда посольство пришлем! Еще одна невеста подросла. Только до чего ж неулыбчивая! Вы бы научили ее улыбаться!» Няня ворчала полдня: «Не зря говорят, что язык у доргойца без костей! Никакого почтения! Принцесса им неулыбчивая! Уж какая есть…» Но досталось и мне: «Могла б хоть разок улыбнуться, а то ходишь, будто лоб о Скалу слез расшибла!» Позже, сменив гнев на милость, она объяснила: в ее селении, если от ушедших на заработки парней долго не было вестей, девушки шли к священной скале и молились Белоликой, прося вернуть жениха. Камень, что привез мне из тех краев кузен, наверное, был сродни той скале, но никогда я не обращалась к своему талисману с такой мольбой: Эйгэр выбрал путь, к которому его влекло сердце, и мне оставалось лишь смириться с этим, как смирилась я с тем, что мое сердце влекло меня к нему.

После замужества Налу я впервые пошла во главе процессии в Ночь плача. С обеих сторон неслись причитания:

 
«Вся земля по тебе стоном стонет,
Погрузившись во мрак, небо плачет,
Все вокруг скорбит по тебе…»
 

Мне вспомнилась моя детская молитва, обращенная к Белоликой: «Сделай так, чтобы Эйгэр поскорее вернулся!» Уйдя в свои воспоминания, не сразу услышала многоустый шепот: «Она плачет, поглядите – принцесса плачет!» Слезы безостановочно бежали по моим щекам, и люди ликовали, глядя на это.

Но с той поры я потеряла покой. Каждую ночь мне снился один и тот же сон: белая птица металась над темной водой, и от ее тревожного крика я просыпалась в холодном поту, пытаясь понять, о чем она предупреждает меня, от чего предостерегает? Потом стало и вовсе не до сна: у бабушки случился удар, и в невнятном хрипении той, что раньше единым словом повергала дворец в трепет, лекари смогли разобрать лишь что-то похожее на «Эйгэр». Ничего больше выдавить из себя она не могла, но это повторяла снова и снова. Несколько мучительных дней было неясно, позволят ли Эйгэру приехать, затем пришла весть – разрешили. «Неспроста это, – шушукались по углам. – Наверняка дулхурам что-нибудь нужно, вот они его во дворец и подсылают». Если люди при виде меня замолкали, я понимала: речь шла о кузене. То и дело ловила на себе любопытствующие взгляды: вот, мол, сбылась твоя мечта, где же радость? А ее не было. Меня в эти дни ничего не трогало, даже приезд Аткан, Эрилгин и Налу с детьми не обрадовал. С раннего утра до глубокой ночи просиживала я в читальне, чтобы не видеть никого, не слышать перешептываний за спиной:

– Странно, она вроде так его любила.

– Да забыла, наверное. И подросла к тому же.

Я не забыла. Столько лет я боялась думать об этом, верить, надеяться, а сейчас затаилась. Душа замерла в ожидании и страхе.

Заметно вытянувшиеся в последнее время Рума и Дэси сгорали от любопытства:

– Нийри, а кузен Эйгэр красивый?

– Красивый.

– Но все говорят, что нет.

– А вы не слушайте. Сами увидите, тогда и решите.

– Ты-то сама хорошо его помнишь?

– Да.

– Это правда, что он учил тебя писать и читать?

– Правда.

– Зачем? У тебя что, учителей не было?

– Были. После него.

– Он тебя много бранил, когда учил?

– Нет. Он меня не бранил.

– Совсем?

– Совсем.

– Значит, он добрый?

– Очень добрый.

– А зачем он стал монахом? – Рума какое-то время смотрела на меня, раздумывая – спросить или нет, потом решилась. – Может, у него была несчастная любовь?

– Не знаю.

И тут заговорила обычно молчаливая Дэси:

– Мне няня рассказывала, что кузен Эйгэр любил одну принцессу, а ее выдали замуж за другого, и он с горя ушел в монастырь.

– Твоей няни здесь тогда не было. Сама подумай, откуда она может это знать? А сплетничать нехорошо.

Они разочарованно переглянулись.

– Жаль, – вздохнула Рума.

– Жаль, что сплетничать нехорошо?

– Что он никого не любил.

В день приезда кузена, сидя перед зеркалом, я долго смотрела на свое лицо, под слоем пудры и румян напоминавшее маску. Какой она будет, эта встреча? Ведь и я уже не малышка, и он не тот Эйгэр, которого я помнила – задумчивый взгляд под темной челкой, руки, бережно касающиеся книжных страниц, негромкий голос. Теперь его зовут брат Дахри. Вдруг он стал чужим, как это дасхарское имя?

Перед тем, как проследовать в тронный зал, я спрятала свой талисман под платьем. Сердце рвалось из груди, и лишь его стук слышала я в гуле голосов, глядя на распахнутые двери. Казалось, прошла целая вечность… Но вот возвестили о его прибытии, он ступил в зал, и пелена, на протяжении многих лет окутывавшая все вокруг, спала с глаз. Как могла я сомневаться в нем! Он был тот же, только еще больше похудел – темные складки монашеского сомхора подчеркивали это.

– Пусть процветает твое царство вечно, мой повелитель!

И голос совсем не изменился, и твердый дасхарский выговор. Он поклонился отцу, братьям, потом перевел взгляд влево от трона, и наши глаза встретились. Во взгляде его мелькнуло странное выражение, но в следующий миг он склонил голову в приветственном поклоне.

Выйдя из зала, Рума возмущенно набросилась на меня:

– Нийри, ты говорила, он красивый, а он нисколечки не красивый!

– У него лицо лошадиное! – буркнула Дэси.

Аткан с Эрилгин, одновременно открывшие рты, чтобы призвать расходившихся девчонок к порядку, засмеялись. Эрилгин, словно забыв о том, что она мать наследника доргойского престола, обняла меня и пропела на ухо: «В диком Дагнабе живут камнееды!» Аткан улыбалась, глядя на нас.

В тот же день бабушкин лекарь сообщил, что ей немного получше. Может статься, она почувствовала, что тот, кого она так яростно отвергала во здравии и кого настойчиво звала на одре болезни, явился к ней без промедления. «Львица без боя не сдастся», – сказала Эрилгин.

Они с Аткан, оказавшись под крышей отчего дома, наслаждались каждым мгновением, проведенным вместе. Неразлучные… Как Рума и Дэси сейчас. Степенная Налу, проведав своих близнецов, присоединялась к сестрам, лучась счастьем. «Дым родного очага слаще ладана…» А я была прежней Нийри. И кто сказал, что анламская принцесса не умеет улыбаться?

С любимой «Песнью» Йару сидела я в читальне. «Ты свет, озаряющий тьму», – эти строки я давно знала наизусть, но мне нравилось перелистывать страницы, хранящие память о тех, кто ушел давно, но продолжал дарить нам тепло своего сердца. Разлука не вечна. Вечна любовь… Слуха коснулся звук знакомых шагов, отворилась дверь, – Эйгэр вошел и остановился, глядя на меня. Исхудалое бледное лицо под темной челкой было таким же счастливым, как у моих сестер. Он тоже вернулся домой.

– Здравствуй, Нийри.

Глаза его светились, как в тот день, когда в этой самой читальне юный незнакомый кузен, оторвавшись от книги, сказал мне: «Здравствуй, малышка!».

– Здравствуй…

Он огляделся. Здесь все было по-прежнему – те же полки, те же книги, и топорщилось возле распахнутого окна растение, в густых «зарослях» которого я прятала свои первые каракули.

– Надо же, он до сих пор здесь. Верный страж твоей маленькой тайны.

– Ты помнишь?

– А почему я должен забыть? Ну и удивила ты меня тогда! Да ты меня часто удивляла. Никогда не знал, чего от тебя ждать. Часто думал, какая ты стала.

– То-то в зале ты так посмотрел на меня, будто испугался.

– Я и правда испугался. Никогда не понимал этого обычая – когда под пудрой лица не видать. Только по глазам тебя узнал.

Я нисколько не удивилась бы, если бы Эйгэр, как прежде, сразу же засел в читальне, но он предложил:

– Пойдем в парк?

Повторять дважды ему не пришлось – захватив с собой памятный кувшин с няниным питьем, я последовала за ним. Эйгэр с улыбкой посмотрел на его крышку-чашечку, и сердце мое радостно забилось – он помнит, он не забыл! Мы сидели на нагретой солнцем траве. В небе проплывали облака, неспешно направляясь к вершинам Дагнаба. Земля смотрела на небо, небо – на землю, и не могли они наглядеться друг на друга, а я не могла наглядеться на Эйгэра, хотя мне нельзя было дотронуться до него, обнять… Налив ему няниного настоя, не подала чашку, как когда-то, а поставила перед ним на землю: монаху нельзя касаться даже женских ладоней. Он взял ее обеими руками. Анламский обычай. Выражение почтения. Сделал глоток, второй, третий.

– Хочешь еще?

– Не откажусь.

Я снова была рядом с ним, слышала его голос, видела улыбку, дышала с ним одним воздухом, все еще не веря своему счастью, и тут блаженство нашего уединения нарушили.

– Ты куда так разогналась! – раздался неподалеку голос Румы. – Пошли назад, тут где-то эта лошадь в сомхоре бродит и Нийри с ним.

Мы смотрели друг на друга. «Лошадь в сомхоре и Нийри с ним»!

– Сейчас я им задам, – поднялась я.

– Тогда задай заодно и Аткан с Эрилгин за Камнееда, – глаза его смеялись.

– Ты знаешь про это?!

Эйгэр достал из кармана несколько сшитых вместе листков бумаги, карандаш, и не успела я глазом моргнуть, как он протянул мне рисунок, где изобразил себя в виде грустно взирающей на мир клячи. Я не смогла сдержать улыбки, а он вдруг сказал:

– Прости меня.

– За что?

– Мне рассказали, что ты долго болела после того, как я уехал. Я ведь догадывался, что так оно и будет. Потому и тянул с прощанием до последнего. Не знал, как подступиться. Разлуку легче переносить, когда понимаешь, что все, кого мы любим, всегда с нами – в нашем сердце. Время и расстояние ничего не значат. А ребенку это невдомек, для него разлука тяжелей вдвойне…

Он замолчал надолго, а когда заговорил – как тих был его голос!

– Нас с Нэчимом не раз наказывали за то, что мы все свои вещи держали собранными, в полной готовности к отъезду – так сильно тосковали по дому. Потом он заболел. В себя почти не приходил, в бреду звал отца. Я отвечал ему, он улыбался: думал, это отец за ним приехал. И все время держал меня за руку, просил не уходить. А последними его словами были: «Мы поедем домой?» Я сказал: «Да». Он улыбнулся и умер.

До сегодняшнего дня никто не говорил со мной о брате, которого я не знала и о котором никогда не думала. А Эйгэр жил с этой болью, вечной незаживающей раной. Вспомнился его детский портрет: бездонные, полные затаенной грусти глаза на бледном лице. Как страшно, наверное, было ему видеть тень смерти на лице брата, держать остывающую ладошку… А рядом не было никого, кто бы обнял его, прижал к себе, разделил тяжесть горя! Только суровые монахи, читающие на чужом языке молитвы чужим богам.

– Нэчим мне потом часто снился. Я все время чувствовал свою вину за то, что он умер, а я жив. Лишь вера спасла меня тогда. Вера – прибежище для страждущего сердца, а сердце у всех болит одинаково и радуется одинаково. А люди отгораживаются друг от друга, возводят стены, придумывают себе разные границы, оправдывая это голосом крови. Но важнее не кровь, а вера.

– Значит, брат по крови, у которого другая вера, не брат тебе?

Тихо шелестел над нами нулур.

– Если богам будет угодно, они наставят человека на истинный путь.

– А ты не задумывался над тем, почему люди сторонятся дулхуров?

Лицо его приняло такое же выражение, с каким он много лет назад смотрел на пряничных птиц с Йалнана в моих руках. Но замолчать на полуслове я не могла:

– Под челкой не видать лба, а под сомхором – сердца!

Он предостерегающе поднял руку:

– Анламцы видят закрытый челкой лоб, а что за мысли в этой голове – не знают и знать не хотят.

– А разве вы хотите знать, о чем думают анламцы?

– Вы? Я такой же анламец, как и ты, сестренка. Но я не только анламец. Я человек. Дасхарцы, доргойцы, гинкаранцы, анламцы – все мы прежде всего люди.

– Люди, говорящие на разных языках. Ты читал «Песнь» Йару Дагнабского?

– Нет.

Я прикусила губу. Действительно, кто же будет ждать от человека, принявшего монашеский обет, чтения подобных книг?

– Там Йару говорит: «Песни, что поет любимая, не понятны мне». Молитв на дасхарском не понимают ни анламцы, ни гинкаранцы, ни доргойцы. А если смысл непонятен, как на них откликнется душа, как отзовется?

Эйгэр смотрел на меня, точно впервые увидел:

– Вот уж не думал найти тут такого собеседника! Я-то помнил тебя совсем малышкой. Ты такие вопросы задавала, что я порой не знал, как на них отвечать.

– Разве? Ты всегда говорил так уверенно.

– Так же, как ты сейчас.

– Этому я научилась у тебя.

В его глазах зажглись озорные искорки, и он, перейдя на дасхарский, спросил:

– Ты помнишь этот язык?

– Помню, учитель. Мой единственный учитель, – ответила я ему по-дасхарски.

На следующий день мне пришлось долго ждать Эйгэра – с утра он был у бабушки, и я не находила себе места. Какие только мысли не лезли мне в голову! Вдруг лекари неправильно истолковали ее хрипы, столь же далекие от человеческой речи, как слова «лучше бы этого несчастного схоронили тогда в Доргое» – от желания увидеть его. Конечно, сейчас она была не в силах повторить их, но я опасалась, как бы она не ранила Эйгэра взглядом или, того хуже, отвернувшись от него, как когда-то.

В своих метаниях я упустила момент, когда кузен покинул бабушкины покои. Нашла я его в парке, на аллее принцев, где он сидел на земле, привалившись к нулуру. Лицо его было таким бледным и уставшим, что я испугалась.

– Она узнала тебя?

Эйгэр покачал головой:

– Нет. Долго смотрела, потом спросила, кто я. Я сказал, она сразу напряглась: «Эйгэр и Нэчим в Доргое».

– Ты верно разобрал, что она сказала?

– Думаю, да. В больнице при нашей обители всякое приходилось видеть.

«Эйгэр и Нэчим» – значит, он назвался своим анламским именем. Здесь его больше не произносили, равно как и дасхарского – точнее, дулхурского, слышно было только «дорогой племянник», «кузен».

– Не держи на нее зла, Нийри. Ей ведь многое пришлось пережить, сестренка.

– Это не давало ей права говорить, что…

Нет, никогда не повторю я тех проклятых слов, хотя ему наверняка передали бабушкино «благословение», едва оно слетело с ее уст! Но от меня он их не услышит. Достаточно и того, что мое сердце они жгли все эти годы.

На лицо Эйгэра будто тень упала:

– Не торопись судить человека. Постарайся понять. Она немало выстрадала, считая, что жестоко унижена, лишена того, что было ей дорого.

– Разве это не так?

– Власть земная – дым. А жизнь человеческая – как лампада. Чья-то чадит и коптит, чья-то горит долго, а чья-то ярко вспыхивает и быстро гаснет, но каждая на отпущенный ей срок рассеивает тьму. И вот этот-то свет, свет его души, у человека никто не может отнять.

Какое-то время мы молчали, слушая щебет птиц над головой, потом он сказал:

– Наш вчерашний разговор не идет у меня из головы. Но я не нашел в библиотеке «Песнь» Йару. Хранитель сказал, что она у тебя.

Я принесла ему свое сокровище, и, словно вернувшись в детство, смотрела на его лицо, склоненное над книгой. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, ласкал его ресницы, он жмурился, и я с замиранием сердца представляла, что не лучи скользят по его впалой щеке, губам, а кончики моих пальцев. Он поднял на меня сияющие глаза:

– «Ты свет, озаряющий тьму». Это ведь он о вере сказал!

– Это он о любви сказал.

– А что, по-твоему, вера? Вера – это любовь.

Я снова потчевала кузена няниным питьем, и вдруг услышала задумчивое:

– Знаешь, как эти травы пахнут в Дагнабе! Там есть место… Скала с водопадом. Люди называют ее Скалой Слез или Скалой Плачущей Девы. Она вся белая, удивительно белая, а под лучами солнца становится розоватой и светится изнутри. Я набрел на нее случайно, отбившись от твоих братьев на охоте. Увидел птицу…

– Белую?

– Да. Белую. Она и привела меня к той скале. Ты тоже видела ее?

– Видела. Во сне. Перед твоим приездом мне часто снился сон – белая птица над темной водой.

Его отрешенный взгляд был устремлен вдаль. «Глядит, а не видит», – вспомнила я.

– Птица… Это дух святой. А темная вода – море слез и скорбей человеческих.

Он не мог не знать, что в глухих анламских селеньях по-прежнему верили в Белую Деву, а Дагнабские горы были сердцем этой веры. И у него вызрела мысль – нести слово Божье туда. Выстроить обитель в Дагнабе. До своего отъезда он ни о чем другом не говорил.

Какой долгой была разлука и какой краткой – встреча!

Когда мы провожали Эйгэра, он брал на руки дочек Аткан, сына Эрилгин, близняшек Налу. Ко мне не подходил. Долго, долго… Слишком долго. Потом все же подошел. Тихо сказал: «Будь счастлива, сестренка».

Я выдержала. Не заплакала. А после его отъезда пошла в парк к заветному нулуру. Нагретая солнцем кора была тепла, как его рука.

Через полгода он обратился к отцу с просьбой передать дулхурам опустевший несколько десятилетий назад мадан. После долгих раздумий отец согласился, и первое в своей жизни письмо от кузена я получила уже из Дагнаба. Эйгэр писал по-дасхарски. Как-то он признался, что ему привычнее думать на этом языке, к тому же, наверное, хотел, чтобы я совершенствовала свой дасхарский:

«Сестренка, то, о чем мы говорили с тобой, становится явью. Я даже удивлен, что так быстро все получается. Кое-что удалось зарисовать, хотя времени на это, как всегда, нет, но мне очень хочется показать тебе, как мы обживаемся…»

Глядя на карандашные наброски, я представляла, как летает его рука по бумаге. Несколько линий – и появляются очертания развалин мадана и новых строений.

«Глаз радует роща вековых нулуров. Мне кажется, это хорошее предзнаменование! А между деревьями обнаружилось странное маленькое строение без окон и потолка. Думаем, подо что бы его приспособить. Кстати, совсем забыл: в одном из селений за мной увязалась хромая собака, и, несмотря на хромоту, шла с нами до конца. А теперь она еще и ощенилась. Это тоже, надо полагать, добрый знак…»

Если бы я могла, я бы с радостью поменялась местами с этой собакой. Почему я не родилась мужчиной! Я бы строила с Эйгэром обитель, стала бы его правой рукой, верно служила бы Трем богам, и никогда он не услышал бы от меня ни слова жалобы… А сейчас оставалось только ждать – ждать следующего письма.

Вместо него Эйгэр прислал потешного щенка, похожего на откормленного львенка, при виде которого Рума и Дэси издали восторженный вопль, и Рума, сызмала пропадавшая на псарне, возбужденно затараторила:

– Это дагнабская пастушья собака! Смотрите – у него четыре глаза, чтобы нечистую силу отгонять! – Бровки над голубыми, еще подернутыми пленкой щенячьими глазками и правда создавали такое впечатление. – Злые духи думают, что он никогда не спит, и боятся пакостить.

Но как они ни просили, Четырехглазика я им не уступила и первое время с рук его не спускала, ведь точно так же этот теплый комочек незадолго до меня держал Эйгэр! Няня, чья страсть к ворчанию с годами усилилась, была очень недовольна:

– Ишь, прислал подарочек. Нет чтоб подумать, а годится ли он сестрице-то!

– Да что такого, няня? – рассердилась я (выйдя из детского возраста, сама же умолила оставить ее со мной, но временами теряла терпение).

– А то, что хозяин ему надобен!

– Я теперь его хозяин.

– Коли бабой уродилась, мужиком не станешь, – пробурчала она. – Да и не всякого он хозяином признает, ведь если признает, то и на край света за ним пойдет, и смерть его на себя примет.

В Дагнабе верили, что собака может отвести смерть от хозяина, умерев вместо него. Но глядя на малыша, переименованного для краткости из Четырехглазика в Глазастика, ни о чем таком думать не хотелось, и она пока что был всем доволен – с аппетитом ел, подолгу спал, то и дело забираясь в такие укромные места, что его с трудом можно было отыскать, а в часы бодрствования носился взад-вперед, целеустремленно карабкался по лестницам, еле доставая коротенькими лапками до верхних ступенек, но не пасовал ни перед какими препятствиями.

А тем временем пришло послание из Эрруха: единственный сын правителя – принц Хагнан достиг брачного возраста и ему подыскивали невесту. Что за переполох поднялся! Уже почти полвека во всех землях, находящихся под властью Дасхара, судачили о проклятии, довлеющем над его правителями. Началось все с Саргаха IV, который развелся с первой женой по причине ее бесплодия, от второй у него была дочь, а наследник родился от третьей, причем родился тогда, когда он перенес свою столицу из Эрруха в Гахан, а так как был еще Чиндор, где правители Дасхара короновались, о нем стали говорить: «Три бога, три столицы, три жены». Его сын, Саргах V, взойдя на престол, вернулся в Эррух и покидал его только ради охоты и войн с Ашуккой, но жен у него тоже было три: первая умерла, не оставив потомства, и вторая, дав жизнь единственному сыну, на этом свете не задержалась, а два года назад он схоронил третью. О наследном же принце мы до сих пор ничего не слышали – ни о его удали на охоте, ни об участии в военных походах, к чему правители Дасхара приучали своих отпрысков чуть не с пеленок, – и это было странно.

Когда к нам пожаловало дасхарское посольство, все во дворце – от младшего полотера до главного советника – из кожи вон лезли, чтобы угодить посланникам и одновременно – скрыть от бабушки их присутствие. Хотя большую часть времени она пребывала в мире давно ушедших теней, но временами рассудок к ней возвращался, и слуги мимо ее покоев пробегали на цыпочках (иные – даже разувшись), а дасхарцев водили другими коридорами. Казалось, даже воздух пропитан стыдом и скорбью, но едва ли посланцы правителя Дасхара ощущали это – чувства побежденных их не волновали.

Как-то я застала Руму и Дэси хихикающими над рисунком, изображающим вереницу огромных, задранных кверху носов, важно шествующих в высоченных сапогах с отворотами, грохотом которых был полон теперь наш дворец. Сверху красовалась надпись – в первоначальном варианте «дасхарская честь», но слово «честь» было зачеркнуто и заменено на «спесь».

– Где вы это взяли? – накинулась я на них.

Они молча переглянулись, потом Рума с вызовом спросила:

– Почему ты их защищаешь?

– Я защищаю не их, а вас.

Дэси вздохнула:

– А я бы никогда с ними не поехала. Они противные.

Не одна она так думала. Я считала дни до отъезда дасхарцев. Все в них меня отталкивало – хищные горбоносые профили, выступающие подбородки, не знающая меры любовь к благовониям и манера смотреть на людей сверху вниз, чему весьма способствовал их рост – каждый из посланников на полголовы, а то и на целую голову был выше Эккира. Его это сильно задевало, и с момента прибытия высоких гостей брат пребывал в дурном расположении духа, правда, был преисполнен решимости проучить «носатых верзил» на охоте, которой правители Анлама испокон веков ублажали своих друзей – и недавних врагов.

Увы, Эккир вернулся с нее мрачнее тучи, а дасхарцы, наоборот, сияли – вернее, еще больше излучали самодовольство. Мастера, которым поручили выделку добытых ими шкур и рогов, работали денно и нощно. «Не с пустыми руками домой уедут», – говорили о них, и сердце мое замирало. Уже тогда я поняла, что спасения мне нет: дасхарцы давно все решили. Когда-то им отдали Эйгэра и Нэчима. Теперь пришел мой черед.

После смерти бабушки меня официально объявили невестой принца Хагнана. Вокруг шептались:

– Счастье, что она не дожила.

Из Гинкарана и Доргоя примчались Аткан и Эрилгин. Несколько дней разыгрывали беззаботных сестер счастливой невесты, но Эрилгин в конце концов проговорилась:

– Этот принц на людях почти не показывается. То ли дурачок, то ли калека…

Аткан обняла меня, а за моей спиной сердито выговаривала Эрилгин:

– Зачем ее так пугать, не видишь – на ней лица нет.

– Пусть лучше заранее узнает, – вздохнула Эрилгин. – И ведь не отвертишься!

А я ждала одного – письма от Эйгэра. И оно пришло. В нем не было ни слова о моем предстоящем замужестве, лишь рисунок и приписка к нему: «Поборол искушение отослать тебе изображение нашего храма, который возведен пока только в моей голове, а наяву работы едва начались, и мне не хочется, чтобы ты видела его таким. Поэтому шлю другой рисунок. Ты знаешь это место, я тебе о нем рассказывал…»

На рисунке была Скала слез.

Перед тем, как навсегда покинуть родной дом, я должна была снять с себя все анламское и надеть дасхарскую одежду. Присланные из-за моря платья были темными, наглухо закрытыми и поражали обилием шнуровки. Эрилгин усмехнулась: «Удавки на шее не хватает», и Аткан молча кольнула ее взглядом. Няня, бормоча: «Точно сеть паучья», – ушла к себе, и вернувшись с пучком трав, принялась окуривать их. По комнате поплыл горьковатый запах, взбудораживший душу. «Знаешь, как они пахнут в Дагнабе…» Еще недавно Эйгэр был здесь. Недавно? Давно, целую жизнь назад. Я старалась не думать о нем, но тревожно-горький аромат разбудил затаенные думы, отозвавшиеся в сердце тоской и болью.