Текст книги "Земля твоих грёз"
Автор книги: Майя Тобоева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
2.
Белоликая услышала мою молитву – он вернулся живой и невредимый и привез мне в подарок найденный в горах камень, до того напоминавший леденец, что я, не удержавшись, украдкой лизнула его, ощутив приятную прохладу. Но целый день после этого не видела Эйгэра – по случаю удачной охоты был устроен пир, куда я проникнуть, конечно, не могла, зато ранним утром, явившись в читальню, застала его там: сидя на подоконнике, он смотрел на синеющие вдали вершины гор. Кузен не сразу заметил меня и не сказать, чтобы обрадовался, но все же улыбнулся, и я, не теряя времени, вскарабкалась к нему и уселась рядом, сгорая от нетерпения.
– Что случилось? – спросил он.
– Ты видел в Мертвом городе воинов? Воинов с клыками?
– Каких воинов с клыками, малышка?
Запинаясь, я рассказала ему о призраках, едящих дохлых птиц и пьющих человечью кровь. Эйгэр вздохнул:
– Горазда твоя няня на выдумки.
– Это не няня. Это Эрилгин.
– Эрилгин? Ну, раз она тебя пугает всякими небылицами, значит, сама их не боится, а если бы эти мертвые воины существовали взаправду, то боялась бы.
А я до этого не додумалась! Он задумчиво склонил голову к плечу:
– Интересно… Эрилгин сказала, что у них есть клыки?
– Да! Няня говорит, когда-то эти волки из-за моря пришли, то есть приплыли.
– Это было давно. Но, как видишь, память об их клыках осталась.
– Значит, у них и правда были волчьи клыки?
– Нет, конечно. В следующий раз она скажет, что у них были волчьи хвосты. Ты поверишь?
Представив себе воина с волчьим хвостом, я хихикнула. Теперь меня волновало только одно:
– А ты видел в горах Белую Деву?
Этот вопрос застал его врасплох.
– Что?
– Она красивая?
– Кто?
– Белая Дева.
Прикусив губу, Эйгэр глядел на меня в смятении.
– Про Белую Деву тебе тоже Эрилгин сказала?
– Нет, няня.
– Знаешь, малышка… Няня рассказывает тебе всякие истории, чтобы ты не скучала. Тебе же не скучно ее слушать?
– Нет.
– Эти истории про Белую Деву и дахпи для того и существуют, чтобы маленьким девочкам вроде тебя не было скучно.
Я с болью смотрела на него. «Малышка», «маленькая девочка»… Вырасти бы побыстрее, стать такой же высокой и красивой, как Аткан, надевать для него – и только для него! – нарядные платья и звенящие подвески. Но чутье мне подсказывало, что я и тогда останусь для него малышкой. И он не верил в Белую Деву. А я верила. Поверила сразу и навсегда, обратив молитву о его возвращении к тихому лунному сиянию над темной водой, но с ним самим об этом, как выяснилось, нельзя было говорить.
Не в силах видеть расстроенное лицо Эйгэра, я соскочила с подоконника, метнулась к торчащему из горшка кусту, вытащила свои каракули и, потупившись, протянула ему:
– Вот.
Он с удивлением вгляделся в них:
– Это твое? Кто тебя научил?
– Никто. Я сама.
– Сама научилась писать?
– Нет. Не научилась, – сердце стучало часто-часто – вдруг он скажет то же, что и няня? Но Эйгэр сказал другое:
– Смотри, вот здесь ты написала «Трактат».
– А что такое трак… тракат?
– Надо говорить «трактат», – улыбнулся он. – Но начнем с чего-нибудь попроще…
– А как пишется твое имя? – не утерпела я.
– Давай лучше напишем твое.
– Нет, твое!
Он пожал плечами:
– Как хочешь.
После первого урока я в упоении писала «Эйгэр» везде, где только можно – и где нельзя, получив от няни нагоняй за то, что выцарапала его на стене в изголовье кровати. Зато теперь, едва открыв глаза, я видела это имя – самое лучшее имя на свете.
О том, что кузен учит меня читать и писать, быстро узнал весь дворец: «Что с него взять, с дасхарского выкормыша. Не одна блажь, так другая…» Няню заботило, что на это скажет отец, но он в то время был в Гинкаране и вернулся лишь в канун Йалнана, когда все думали исключительно о предстоящем празднике, хотя кое для кого он был настоящим испытанием. Аткан, Эрилгин и Налу, не разгибая спин, плели из белых и красных нитей сороны, которые, как говорила няня, еще и от дурного глаза помогают. Вообще-то перед Йалнаном этим занимались все девушки во дворце, но сороны, сплетенные дочерьми правителя, считались самыми действенными, поэтому сестрам приходилось корпеть до глубокой ночи. «Все руки в мозолях!» – негодовала Эрилгин, а Аткан ее уговаривала: «Тебе этим только до замужества заниматься, а бедняжки в маданах всю жизнь их плетут». «Так поскорей бы уж замуж», – закатывала глаза Эрилгин. Налу, как всегда, помалкивала, но по ее виду было ясно, что она тоже ждет не дождется того часа, когда о сороноплетении можно будет забыть навсегда.
Но сестер поджидало еще одно испытание: Аткан и Эрилгин, возглавлявшие процессию в Ночь плача, который год не могли заплакать во время нее даже под грозным бабушкиным взором (вернее, из-за него и не могли), а потому им приходилось опускать накидки так низко, что лиц было не видать. Их за это вроде бы не упрекали, однако похвалы бабушкиных приближенных, расточаемые Налу, которая плакала и лица не закрывала, достигали своей цели, – Аткан поджимала губы, Эрилгин же раздраженно говорила: «Мы не такие плаксы, как Нийри. Вот когда она подрастет, будет реветь вам на радость хоть всю ночь напролет».
Няня, в отличие от других, моих сестер не осуждала:
– Ты не думай: раз человек не плачет, так бездушный. Может, у него сердце плачет, а глаза – нет. Во времена твоего деда к нам каждую весну паломники приходили. Уж как они в Ночь плача голосили, как причитали, а про нас говорили: «Ни слезинки не проронят, бессердечные». И где сейчас те паломники? У нас же как ходили к священной роще, так и будут ходить…
Я не могла взять в толк, почему надо плакать, если Златокудрый воскрес, и всю Йалнанову ночь томилась в ожидании того часа, когда с первыми рассветными лучами в небо взмоют сотни птиц, а люди примутся одаривать друг друга лакомствами. Аткан, Эрилгин и Налу как ни в чем ни бывало шушукались и хихикали, глядя на всадников в алых плащах, а братья, которые во время праздничного шествия должны были нести шесты с лентами всех цветов радуги, в ожидании выхода уписывали за обе щеки пряничных птиц и размахивали своими шестами так, что никто не отваживался подходить близко, и если отец с бабушкой не видели, азартно лупили ими друг друга по головам. Меня же ничто не радовало – на празднике не было Эйгэра, к тому же я видела, что из-за отсутствия кузена бабушка сильно не в духе, и поэтому, набрав для него в утешение вкусных птичек и кое-как распихав их по карманам (три так и не влезли), по возвращении во дворец устремилась в читальню.
Он, конечно же, был там и разворачивал на столе какой-то свиток. Взгляд скользнул по пряничным птицам в моих руках – глаза его сразу стали чужими, холодными. Я съежилась. Однако спустя мгновение передо мной был прежний Эйгэр:
– Иди сюда, сестренка!
Я подошла. На свитке, что он разглядывал, огромный храм высился над незнакомым городом, устремив в мрачное небо три острых шпиля. Сердце мое сжалось, словно пронзенное ими. Я отвернулась, вцепившись в руку Эйгэра.
– Ты чего, малышка?
Я и сама не могла понять, что меня так напугало.
– Это главный храм Трех богов, – пояснил он и вдруг, повинуясь какому-то внезапному порыву, добавил: – Я его не видел, а ты увидишь.
Спросить, почему он так думает, я не успела: в читальню ворвались братья, нарушив привычную тишину громкими голосами. Оказалось, не я одна жаждала выказать кузену любовь и поддержку: они решили, что Эйгэру необходимо какие-то время побыть подальше от бабушки, а что могло быть дальше, чем конюшня, где заодно можно полюбоваться на привезенного отцом жеребца?
Позже рассказывали: отец хотел выехать на нем во время Йалнана, но конь оказался таким норовистым, что его отговорили от опасной затеи. Братьев никто отговорить не смог. Когда Эккир оседлал коня, тот долго бесновался, однако мой старший брат укрощал и не таких, – скакун, хрипя, присмирел, а едва в седле оказался младший, Амар, лошадь снова взбесилась. Эйгэр первым бросился на помощь. И пострадал больше всех… Я плакала и рвалась к нему, а няня меня не пускала:
– Молись Белоликой, чтобы она исцелила княжича.
Как я ненавидела ее!
– Эйгэр говорит, ты все выдумываешь! И про Белую Деву выдумываешь!
– У княжича свои боги, у нас свои, – нахмурилась она.
– А зачем ты сказала, чтобы я о нем Белой Деве молилась? Он в нее не верит.
Няня прижала меня к себе, обдав пряным запахом дагнабских трав:
– Белоликая всем помогает. И тем, кто верит, и тем, кто не верит. Лишь бы тот, кто молится, верил.
Значит, я буду верить за нас двоих…
В ту ночь я не дала ей уснуть, расспрашивая о дагнабских знахарках, заговорах и способах исцеления недужных – некоторые из них показались мне в высшей степени странными: например, тем, кого, по словам няни, «белый змей студеным дыханьем обжег», находили кормилицу.
– Кормилицу? – недоумевала я. – Как Руме и Дэси? А зачем ему кормилица?
– Затем! Он же ни пить, ни есть не может, все равно как младенец…
Я впала в уныние: мысль о поиске кормилицы для Эйгэра не укладывалась в голове. С другой стороны, он ведь пострадал от лошади, а не от белого змея!
– А можно ему йэнкил передать, – продолжала няня.
– Что передать?
– Йэнкил – сила, что дыханье в человеке удерживает. Ею-то и делятся. Для начала просят Белоликую: «Матерь наша, смилуйся над чадом своим, изгони из него хворь лютую». Потом надобно неотлучно быть с тем, о ком просишь. Хорошо, ежели кто руки ваши сороном свяжет.
– И все?
– Все, да не все. Сказать-то легко – сделать трудно.
Куда уж труднее! Эйгэр не позволит, чтоб меня привязали к нему, да еще сороном.
Несколько дней я слонялась возле покоев кузена, приводя няню в отчаяние, и слышала все, что говорили взрослые: опасности для жизни нет, но на ноги встанет нескоро. Стены у его дверей были увешаны оружием, большей частью старинным, помнившим бои с дасхарцами, и я мрачно думала: как Эйгэр тут выздоровеет, если со всех сторон на него нацелены сабли и луки, которые несли смерть тем, в чьих богов он верит! А из парка видны были лишь плотно задернутые занавеси на окнах.
И все же мне удалось пробраться к нему. Он полулежал в сумраке, обложенный подушками, с перевязанной рукой, и я, подбежав, уткнулась лицом в его худое плечо. Слезы бежали ручьем, оставляя на рубашке Эйгэра темные пятна. Он легонько обнял меня здоровой рукой:
– Хватит, не плачь.
Голос звучал глуше, чем обычно, и я, испугавшись, шепотом спросила:
– Тебе больно?
– Было больно. Сейчас нет.
Но глаза говорили другое. С какой радостью приняла бы я на себя его муки – лишь бы он выздоровел, встал на ноги, вышел из этой темной комнаты на свет! Только сказать ему об этом я не могла, да и в любом случае не успела бы, потому что резко распахнулась дверь, и на пороге вырос Эккир – зыркнул на слугу, взбалтывавшего у окна какое-то снадобье, и тот в мгновение ока испарился, потом ледяным взглядом смерил меня:
– А она что здесь делает? Убери ее куда-нибудь, у меня к тебе дело.
– Какое?
– Говорю тебе – убери эту занозу с глаз моих!
Не дожидаясь, пока он вытолкает меня взашей, я выбежала, но решила далеко не уходить. В прошлый раз брат точно так же ворвался в читальню, и чем это кончилось? А что он замыслил сейчас? В отчаянии я стукнула щит, висевший ниже других, а он возьми и свались оттуда, за ним с грохотом посыпались остальные – видать, не по нраву пришлось, что кто-то осмелился нарушить их многолетний покой. На шум выскочил Эккир:
– Чтоб тебя!
Из-за двери донесся встревоженный голос Эйгэра:
– Что там?
– Да эта малявка щиты со стены сбила!
– Она не ушиблась?
– Откуда я знаю! – рявкнул братец и напустился на меня: – Чего молчишь, язык проглотила?
Эйгэр позвал: «Нийри!», – и я опрометью бросилась к нему. Занавеси на окнах уже раздвинули, и сердце защемило при виде меловой бледности его лица.
– Сам видишь, – пожал плечами Эккир, стоя в дверях, – чего ей сделается. Ладно, пойду я.
На ходу обернулся:
– Может, няньку за ней прислать?
– Нет.
Как только за ним закрылась дверь, Эйгэр улыбнулся:
– Раненых нам тут больше не надо, малышка.
Я шмыгнула носом.
– И плакать не надо.
– Эккир злой! Он плохой! – топнула я ногой.
– Он не злой и не плохой. Просто ничем помочь не может, вот и бегает по потолку.
– Бегает по потолку? – вытаращила я глаза.
– Я неправильно выразился, – улыбнулся Эйгэр. – Анламцы так не говорят, так говорят дасхарцы, когда кто-то не в себе.
Я вздохнула. На обязательных службах в храме я до звона в ушах вслушивалась в молитвы дулхуров, видя, как сосредоточенно внимает кузен словам на неведомом языке, и отчаянно завидовала братьям, которых учили дасхарскому – вернее, пытались учить, потому что Эккир считал – хватит с него и молебнов, а младшие брали с него пример. Все они бойко говорили по-доргойски и гинкарански, ведь лучшие стрелки – доргойцы, лучшие наездники – гинкаранцы, а их в этой жизни ничего, кроме охоты и скачек, не интересовало.
– Почему дасхарский язык такой трудный?
– Трудный? Он не труднее анламского, – Эйгэр внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил:
– А ты хочешь научиться говорить по-дасхарски?
Я не поверила ушам. Мне бы не хватило смелости попросить его об этом, но раз он сам предложил… Готовая запрыгать от радости, я с достоинством сказала (пусть видит, что я уже большая и могу вести себя по-взрослому):
– Я знаю, что дулх – это храм.
– Правильно, молодец! Только «д» надо произносить не как наше «д», по-другому: кончик языка прижми к небу. Смотри, вот так. Теперь попробуй сама. А сейчас это надо записать. Иди за стол.
Я не хотела за стол, я хотела остаться рядом с ним, ощущая тепло его плеча и втайне надеясь, что загадочная сила-йэнкил, о которой толковала няня, перельется от меня к нему и без связывания рук сороном, но ослушаться Эйгэра не могла. Впрочем, я и на расстоянии ощущала его боль, как свою, в то же время чувствуя – мое присутствие отвлекает кузена от телесных страданий, когда он объясняет мне урок.
– В Доргое я поначалу часто попадал впросак, обращаясь к наставникам на «ты». Запомни, малышка: если человек старше тебя или ты его видишь впервые, надо говорить ему «вы».
– Почему?
– У дасхарцев так принято.
– А у нас нет.
– Но ты же хочешь научиться говорить по-дасхарски. Тогда надо говорить правильно.
Да, дасхарцы оказались еще страннее, чем я думала: говорить человеку «вы», если он один! Какая глупость.
– Значит, тебе я тоже должна говорить «вы»?
– Мне – нет. А другим – да.
Немного погодя я узнала, что, докладывая отцу о здоровье Эйгэра, упомянули, что он взялся учить меня дасхарскому, хотя это не подобает ни его высокому положению, ни его нынешнему состоянию. Отец распорядился: «Хочет учить – пусть учит. Лишь бы не скучал». Бабушка, обходившая молчанием все, что касалось опального внука, соизволила заметить: «Нашел развлечение!» Но для нас с Эйгэром уроки не были развлечением. Он говорил со мной только по-дасхарски: если я забывала какое-нибудь слово, не подсказывал, а если переходила на анламский, не отвечал. Возвращаясь к себе, я усаживала рядком кукол и принималась учить их тому, что узнала. Няня, увидев это в первый раз, всплеснула руками:
– Вот бы Эккир на тебя поглядел да за ум взялся! А то сватают за него принцессу Доргоя, а он ей и письма-то написать не может, – и осеклась на полуслове, сболтнув лишнее – подрывать авторитет наследника престола в глазах младших, право слово, не стоило, но я только подосадовала на себя – могла ведь сама догадаться, зачем в памятный день щитопада Эйгэр понадобился брату! В этом деле к своему отличному доргойскому Эккир прибегнуть не мог, – этикет требовал вести переписку на официальном языке Дасхара, вот он и нагрянул к кузену, чтобы тот исправил ошибки, и, разумеется, не мог допустить, чтобы какая-то малявка узнала о его затруднениях.
Пока Эйгэр не встал с постели, я часто приносила ему нянин травяной настой. Лекарь уже не просиживал возле него подолгу, так что мне беспрепятственно удавалось протаскивать в покои кузена ее заветный кувшин. Впервые увидев его в моих руках, он удивился:
– Откуда он у тебя? У наших проводников на охоте были такие. Удобно.
Удобство заключалось в том, что крышка одновременно была и чашечкой. Высунув язык от усердия, я наполнила ее темным пахучим питьем. Он глотнул раз, другой, третий:
– Вкусно. А что это?
– Нянин настой. Она его из дагнабских трав делает.
Эйгэр вернул пустую чашку со словами:
– Передай ей от меня спасибо.
Но его спасибо я передала лишь несколько дней спустя, когда няня обнаружила пропажу всех своих целебных запасов. Пришлось признаться:
– Это я…
– В жизнь не поверю, что ты одна такую прорву настоя выхлебала!
– Я его Эйгэру отнесла, – заревела я. – Он тебе спасибо сказал…
Суровое выражение мгновенно сошло с ее лица:
– Что ж ты плачешь-то? Раз так, княжич скоро на ноги встанет, помяни мое слово.
Травы ли Дагнаба помогли, или кузен был от природы крепким, но он скоро – быстрее, чем ожидал лекарь – пошел на поправку, а вернувшись к обычной жизни, продолжал заниматься со мной. Однако с каждым днем все больше уходил в себя: не раз я заставала Эйгэра над раскрытой книгой, но он не читал, а сидел, задумавшись о чем-то, и смотрел так, будто был далеко-далеко («Глядит, а не видит», – говорила няня).
В это же время из Дасхара прибыл художник, чтобы запечатлеть моих сестер. С тех пор, как Анлам, Доргой и Гинкаран оказались под дасхарской пятой, портреты принцесс исправно уходили за море, хотя мы тихо надеялись, что тамошние владыки и впредь будут довольствоваться одними портретами, находя себе невест, по обычаю, на гэнарском побережье или в Ашукке, если, разумеется, между ними не бушевала очередная война.
Когда было решено, что Аткан, Эрилгин и Налу будут позировать в Бирюзовом зале, няне вдруг велели облачить в парадное одеяние и меня. Няня разворчалась:
– Мала моя детка для этих матретов!
Одна из служанок, таскавших туда-сюда вороха платьев, возразила:
– Да ведь сейчас в самый раз, а то когда еще этот матрет будет готов, когда до жениха дойдет…
– Жениха? – насторожилась я.
– А ну цыц! – накинулась на чересчур словоохотливую девицу няня, но та, резво отскочив к порогу, бросила через плечо:
– Весь век с нянькой в отцовом доме не просидишь.
У меня екнуло сердце. Исполненная мрачных предчувствий, присоединилась я к старшим сестрам, чинно рассевшимся в залитом солнцем зале. Волосы Аткан, убранные цветами (подвесок и заколок она не любила), струились до пола, отливая медью, и буйнокудрявый дасхарец алчно вперил в них взор. Меня усадили на скамеечку возле ее ног, и я, насупившись, принялась бросать на лохматого портретиста враждебные взгляды, которые он, упоенный красотой Аткан, будто не замечал. Впрочем, по завершении первого сеанса, показавшегося мне вечностью, художник буркнул:
– Маленькая принцесса была хуже всех: ни минуты спокойно не сидела, гримасничала и вертелась.
Во мгновение ока из пучины отчаяния я вознеслась на вершину счастья – раз я была хуже всех, угроза нашествия женихов миновала!
А вскоре Эйгэр объявил о том, что отбывает в Доргойский монастырь, дабы стать послушником.
Бабушка распорядилась, чтобы он отныне не смел показываться ей на глаза, и строжайше запретила своему окружению впредь упоминать о нем, сказав: «Лучше бы этого несчастного схоронили тогда в Доргое». Отец Эйгэра, дядя Багар, не пожелал видеть сына, когда тот попросил о встрече. Мой отец, всю жизнь прилагавший неимоверные усилия, чтобы сохранять мир в семье и стране, предпринял попытку вразумить брата, пригласив его к нам на обед. Дядя приехал, однако не удостоил Эйгэра даже мимолетного взгляда. Место бабушки за столом красноречиво пустовало, а присутствующие сидели с такими лицами, будто хлебнули уксуса. Трапеза закончилась в молчании, а после нее дядя Багар отправился к бабушке и пробыл у нее очень долго, и я начала бояться, что он так и уедет, не сказав Эйгэру ни слова. Когда он, наконец, вышел, я бросилась к нему и дрожащим голосом проговорила:
– Мой господин…
Если бы в это мгновение на нас обрушился потолок, никто бы, я думаю, не пошевелился – все словно окаменели. Девчонка дерзнула заговорить первой с братом правителя! Но дядя, подавленный тяжкими думами, не заметил нарушения приличий:
– Здравствуй, маленькая красавица.
Приободрившись, я выдала заранее заготовленную речь:
– Мой господин, позволь мне смиренно высказать нижайшую просьбу…
Перед этим я долго пытала няню, как надлежит обращаться с прошениями по важному делу. Судя по вытянувшимся физиономиям окружающих, она явно научила меня чему-то не тому, но отступать было поздно:
– Мой господин, ты позволишь мне сопровождать тебя?
– Куда принцесса желает сопроводить меня?
Взяв его за руку, я под остолбенелыми взглядами семейства повела его в читальню – знала, что кузен там. Сколько раз я потом повторила этот путь в нескончаемых снах – торопилась к Эйгэру, бежала, что есть сил, но всякий раз сон обрывался перед закрытыми дверями, и, просыпаясь в слезах, я снова и снова вспоминала то, как это было наяву – мы с дядей вошли в читальню, а Эйгэр сидел, обхватив колени, на подоконнике, с которого соскочил при виде отца. Дядя молча глядел на него. Как они были похожи друг на друга – высокие, худые, темнобровые! Я выскользнула за дверь, чтобы не мешать им, а потом, притаившись у занавешенного окна, смотрела, как они вместе выезжают из дворца, думая о том, что скоро кузен уедет навсегда.
На следующий день прикатили его сестры и в порыве благодарности совсем затормошили и затискали меня, но, к счастью, скоро я им надоела, и они с Аткан, Эрилгин и Налу принялись чесать языками, а я в надежде услышать что-нибудь об Эйгэре крутилась поблизости, попутно усвоив почерпнутые ими у нянек и служанок рецепты приворотов и способы гаданий – особенно мне понравился один: всего-то надо было раздобыть растение под названием «стрела Златокудрого» и скрутить стебель со словами:
«Стрела Златокудрого, дай мне ответ —
Любит мой милый меня или нет».
К моему великому удивлению, няня ни о какой стреле Златокудрого слыхом не слыхала: растение оказалось весьма редким – сестрам удалось достать его аж на третий день, да и стрел было всего две, и они никак не могли их поделить. Так эти горшочки и стояли на подоконнике в покоях Аткан, искушая меня. Придя однажды к ней и не застав там никого, я не выдержала и, ухватив один из них, кинулась наутек. В том, что сестрицы сразу догадаются, чьих рук это дело, я не сомневалась – как и в том, что трепка неминуема, но желание узнать, любит ли меня «мой милый», оказалось сильнее.
Поначалу я направилась к себе, но, подумав о няне и неизбежных расспросах по поводу стрелы, решила укрыться в читальне, где на мои частые визиты уже не обращали внимания. Я почти добежала до нее, как вдруг передо мной выросла темная фигура. Подняв глаза, увидела Эйгэра и впервые в жизни не обрадовалась ему. Какое там! Не думала я, что будет так больно увидеть его снова.
– Нийри! – он стремительно подошел и, развернув меня к себе, сел на корточки, так что его лицо оказалось вровень с моим, и те слезы, которые я сумела сдержать, когда он уезжал с отцом, хлынули потоком – так велики были мои муки, а когда Эйгэр воззрился на горшок с проклятой стрелой, к ним прибавился еще и жгучий стыд.
– Что случилось, малышка?
Не смея смотреть на него, я с трудом сглотнула комок:
– Я ее украла.
– Кого?
– Стрелу, – и запнулась на полуслове: Эйгэр ведь не выносит разговоров о Белоликой, а значит, при нем не стоит поминать и Златокудрого.
– Какую стрелу?
По-прежнему глядя в пол, я протянула ему злосчастное растение.
– Ты про эту травинку? На что она тебе?
– Чтобы узнать… про любовь.
– Каким образом?
– Если скрутить стебель и пойдет красный сок – значит, тот, о ком ты думаешь, тебя любит, а если белый – нет.
– Это так важно?
Я молчала.
– Допустим, пойдет белый сок. Разве от этого солнце перестанет светить?
– Нет, – выдавила я, не очень понимая, при чем тут солнце.
– Или ты сама перестанешь любить?
– Нет!
– Тогда какое значение имеет его цвет? – и, встав во весь рост, показался мне устремленным к небу нулуром, в тени которого обитают недостойные грешники вроде меня. – Вернем эту стрелу на место? Или хочешь все-таки пустить ей кровь… то есть сок?
– Не хочу.
– А где ты ее взяла?
– У Аткан.
– Что ж, пошли к Аткан.
Я поплелась за ним, в глубине души надеясь, что сестры не окажется в ее покоях. Но она была у себя – сидела перед зеркалом, служанки убирали ее волосы цветами, и какое-то время мы заворожено смотрели на нее, а она – в зеркало – на нас: то на меня, то на Эйгэра, то на стрелу Златокудрого в его руках. Будь я одна, Аткан, разумеется, сразу выложила бы все, что она обо мне думает, но в присутствии кузена вынуждена была ждать, когда заговорит он. И он заговорил, улыбнувшись ей, отчего мое сердце зашлось от ревности:
– Это, как ты понимаешь, не для прически.
– Где ты нашел эту поганку?
– Стрелу, ты хотела сказать? Нийри рассказала мне о способе ее применения. Довольно любопытно.
– Вот как?
– Но она пребывает в целости и сохранности. Можешь убедиться.
После водворения злополучного растения на прежнем месте сестра сочла необходимым заверить нас, что ничего не скажет Эрилгин, а мне было все равно – я воровка, и Эйгэр об этом знает. Но выйдя из покоев Аткан, он вдруг обнял меня, шепнув: «Спасибо!» – и добавил, улыбаясь мне – мне одной: «Мы с отцом помирились».
Лишь одно обстоятельство омрачало мое счастье – обстоятельство неотвратимое, неизбежное – скорая разлука…
До отъезда кузен вел себя, как обычно. И в последний день тоже. А вечером раздался стук в дверь. Сердце мое замерло. Няня открыла, – на пороге стоял Эйгэр с увесистой книгой в руках. Как неумелый пловец перед бурным потоком, он неуверенно шагнул вперед:
– Завтра я уезжаю, сестренка.
Тягостное молчание повисло в комнате.
– Вот, принес тебе «Записки о путешествиях по Доргою, Гинкарану и Анламу». Тут все на дасхарском.
Он говорил со мной, как со взрослой. И малышкой больше не называл.
– Буду рад, если ты не забросишь занятия.
Я нашла в себе силы кивнуть ему. Еще мгновение, и я увидела его спину, сгорбившиеся, будто от тяжкой ноши, плечи. Ушел… Слез не было. «Камнем стало сердце мое», – пели жрицы в Ночь плача. Камнем лежала на столе книга Эйгэра – серебряные буквы тускло светились на темном переплете, складываясь в короткое и безжалостное слово «никогда». Никогда больше не увижу я его.
Как только няня уснула, я выбралась из дворца и побрела через парк к нулуру кузена. Во мраке таились лесные девы, то хохоча, то стеная, и ветер бесновался в вышине, подхватывая их сулящие погибель песни. А когда над головой вдруг заухала невидимая во тьме птица, я, ополоумев от страха, бросилась бежать, не разбирая дороги, и неслась в разорванном платье, с горящим от ссадин и царапин лицом, пока не увидела белеющий в темноте ствол.
Там меня и нашли наутро без памяти. Две недели я пролежала в жару и бреду, а после болезни не узнала себя в зеркале – лицо похудело и вытянулось, срезанные волосы торчали в разные стороны, глаза запали и стали грустные-грустные. Так закончилось мое детство. Кукол своих я отдала Руме и Дэси. Дасхарскому их уже никто не учил. Как и меня.
