Текст книги "Юлий Цезарь. Жрец Юпитера"
Автор книги: Майкл Грант
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Курион спешно отправился в новый лагерь Цезаря в Равенне, в Цизальпинской Галлии, а затем ещё более стремительно вернулся в Рим, проделав весь обратный путь, 140 миль, за три дня. Он привёз в столицу письмо, в котором Цезарь, напомнив о тех услугах, которые он оказал отечеству, заявлял, что готов сложить полномочия только в том случае, если Помпей сделает то же самое. Но Помпей дал понять сенаторам, что ожидает от них жёсткого курса. Поэтому на заседании сената 1 января 49 года до н. э. народным трибунам Марку Антонию и Квинту Кассию с трудом удалось заставить сенаторов выслушать текст письма Цезаря. Подавляющее большинство поддержало Метелла Сципиона, потребовавшего, чтобы Цезарь сложил полномочия к определённой дате. В случае отказа он объявлялся врагом народа. Два трибуна наложили вето на это предложение, и затем в течение четырёх дней в сенате не затихали дебаты (в значительной степени связанные с вопросами законности). Цицерон в это время вёл тайные переговоры о мире, используя компромиссный вариант Цезаря: он оставляет за собой только Иллирию.
Переговоры не увенчались успехом, и 7 января сенат вынес чрезвычайное постановление, которым подтверждались и легализовались полномочия Помпея, причём всем главным должностным лицам ставилась в обязанность защита отечества. Ещё до того как постановление вступило в силу, Марк Антоний и Квинт Кассий получили предупреждение о неминуемом суровом наказании в том случае, если они останутся на заседании или просто в Риме.
Квинт Кассий и Марк Антоний заявили о нарушении своих прав как народных трибунов. В сопровождении Целия, юного корреспондента Куриона и Цицерона, они срочно направились в лагерь Цезаря в Галлии. Сенат назначил новых правителей в провинции. Метелл Сципион получил в управление Сирию. Были также приняты формальные меры для смещения Цезаря: в Цизальпинскую Галлию был назначен экс-претор, а Нарбонская Галлия досталась Агенобарбу, который много лет домогался этой провинции.
Глава 7
ВОЙНА ПРОТИВ ПОМПЕЯ
Как только известие о роковом решении сенаторов достигло Цезаря, он понял, что никакие дальнейшие дипломатические приёмы не принесут результата, если не продемонстрировать силу. Тогда, тайно покинув званый обед, ночью 10 января 49 года до н. э. (календарь того времени на семь недель опережал реальную смену времён года), Цезарь перешёл Рубикон (Фиумицино) – небольшую реку, отделявшую Цизальпинскую Галлию от Италии. Цезарь приказал выпустить лошадей. Это был дар богам, призванный успокоить солдат. Он не хотел, чтобы они считали себя захватчиками, совершающими кощунственный, неконституционный и, следовательно, богохульный акт вторжения на родину. Цезаря сопровождал один легион – единственное подразделение, которое он брал с собой в Цизальпинскую провинцию, так как не хотел провоцировать мобилизацию противника к югу от Альп. Однако он в конце концов принял необходимые предосторожности. Два легиона, расквартированные на недавно захваченных галльских территориях, а также 22 недавно завербованные когорты получили приказ присоединиться к нему. Кроме того, он разместил три легиона в Нарбонской Галлии, которые должны были противостоять возможной угрозе со стороны испанской армии Помпея.
Цезарь разделил свои небольшие силы в две равные колонны. Одна из них двинулась на Аримин (Римини) и другая – в направлении Арреция (Аррецо). В Аримине Цезарь представил своим отрядам народных трибунов Марка Антония и Квинта Кассия. Эти двое прибыли из Рима, переодетые рабами, якобы в целях безопасности; в таком драматичном виде они и предстали перед легионерами. Хотя, по существу, этот протест против грубого нарушения прав трибунов был предназначен для граждан Рима.
А в столице всё замерло в страхе. Сенаторы подсчитали, что подкрепление из Галлии сможет присоединиться к легиону Цезаря только через две недели, и пребывали в уверенности, что он не начнёт никаких действий, пока его не дождётся. Но он обманул ожидания сенаторов, и страшная угроза гражданской войны, давно маячившая перед консерваторами, перестала быть угрозой, теперь она стала реальностью. С точки зрения консерваторов Цезарь поднял восстание против сената, но на деле это было столкновением личных армий – армии Цезаря и армии Помпея. Несмотря на значительное превосходство на море и огромную численность армии, которую Помпей мог призвать в восточных провинциях, чрезмерный оптимизм помешал ему встретить врага достойно. Именно Помпей убедил сенаторов, что Цезарь не начнёт вторжения с единственным легионом. К тому же Помпей совершенно безосновательно заявлял, что в его распоряжении находятся десять легионов. Такое количество можно было насчитать только с учётом армии, стоявшей в Испании, но ей ещё надо было добраться до Рима. Кроме того, как только Цезарь начал продвигаться на юг, стало очевидным, что Помпей серьёзно переоценил ту поддержку, которую ему могли оказать города Италии. Ещё одно серьёзное обстоятельство мешало Помпею: его собственные союзники-республиканцы, которым сейчас он был нужен для борьбы против общего врага, не доверяли ему, поскольку прекрасно помнили, как он обращался с ними в недавнем прошлом, и не верили в его приверженность конституции. Тем временем здоровье Помпея резко ухудшилось. Это усиливало его растущую нерешительность и превращало этого великого полководца, со всеми его армиями, в игрушку в руках некомпетентного сената, который, в свою очередь, отнюдь не собирался автоматически выполнять указания Помпея.
Поэтому сенаторы не назначили Помпея верховным главнокомандующим; хотя даже такой убеждённый республиканец, как Катон, понимал, что это было бы единственно разумным решением. Катон не доверял Помпею, но Цезарю он не доверял гораздо больше. Много лет он люто ненавидел Цезаря, а теперь это чувство разгорелось с новой силой: Катон не получил поста консула, и в основном благодаря Цезарю. И всё же даже в этом случае Катон готов был поддерживать Помпея только до того момента, пока враг не будет разбит, поскольку, уважая его как человека, он разделял общее недоверие относительно его устремлений:
Катон чётко представлял себе собственную участь в случае победы каждого из противников. Цезарь в случае победы вряд ли оставит его в живых, а если победителем окажется Помпей, то ему, скорее всего, грозит изгнание. Целью Катона была победа Республики, а не одного из них. Он резко критиковал всё происходившее во время войны, но при этом также выступал против любого мирного предложения, презирая тех, кого называл «голубями», и поощряя «ястребов». Однако в то время, когда всеобщей целью стало обогащение любой ценой, Катон оставался одним из немногих, кто мог чётко сформулировать собственные принципы и придерживаться их.
Большинство консервативных лидеров были слишком аморальны, чтобы оставаться верными союзниками. Лентул Крус, консул 49 года до н. э., который в январе руководил дебатами относительно войны и мира, был умелым парламентарием, но человеком грубым и лживым, вёл жизнь праздную и претенциозную, благодаря чему его семейство стало притчей во языцех. Чудовищная расточительность этого консула погрузила его в долговую пропасть. Друзья Лентула, видя столь неприкрытую продажность и алчность, всерьёз опасались, что Цезарь мог подкупить его с помощью Бальба. Действительно, Бальб был связан с домом Лентула, носил, так же как и он, имя Корнелиев и, возможно, даже был обязан ему статусом гражданина Рима. Но это подозрение было, по-видимому, совершенно несправедливым. Лентул меньше всего был заинтересован в том, чтобы предотвратить гражданскую войну, которая давала ему прекрасную возможность поживиться в провинциях самыми различными способами, и в том числе добывая за огромное вознаграждение царские престолы для азиатских принцев. Даже тесть Помпея, высокородный Метелл Сципион, в чьих жилах текла голубая, без малейшей примеси, кровь, питал подобные надежды. Многочисленные неудачные начинания сделали Лентула безнадёжным должником. Сумма задолженности была чудовищно велика, и всерьёз поговаривали о том, что кредиторы собирались продать его[34]34
Несостоятельного должника можно было продать в рабство.
[Закрыть]. Ходили слухи, что двое других родственников Помпея, тесть его младшего сына и муж его дочери, находились в таком же бедственном положении. Именно долги побуждали многих экс-консулов и благородных римлян жаждать войны, которая, как они надеялись, даст им возможность нажиться.
Цезарь был взбешён. Несмотря на его огромный престиж и упорные и хорошо финансируемые усилия, направленные на привлечение сторонников, почти все экс-консулы, чьё влияние было жизненно важным для Цезаря, выбрали лагерь его противника. Цезарь объяснил это тем, что унаследовал всех врагов Помпея, которых тот имел во время их союза. Тем не менее это всё создавало впечатление, что в намерениях Цезаря крылось нечто зловещее и отталкивающее.
Цезаря ждал ещё более серьёзный, хотя и не совсем неожиданный, удар: отступничество его ближайшего соратника Лабиена. Собственно, его поступок можно назвать не отступничеством, а возвращением в свой лагерь, поскольку Лабиен был выходцем из Пицена, родины Помпея, и именно с его помощью сделал блестящую карьеру, несмотря на своё скромное происхождение. Однако Лабиен являлся ближайшим соратником и доверенным лицом Цезаря и был рядом с ним в течение всех долгих лет Галльской войны. Так или иначе, магическое притяжение Цезаря в конце концов перестало действовать. Будучи исключительно способным военачальником, Лабиен считался резким и довольно трудным человеком, плохо переносившим бездействие в мирное время и не склонным к принятию хитроумных и мирных политических решений. Возможно, личности этих двоих, Цезаря и Лабиена, были несовместимы; сюда, по-видимому, примешивалась и разница в социальном происхождении. Лабиена могли раздражать превосходство и аристократизм Цезаря. Кроме того, возвышение блестящих молодых людей благородного происхождения, таких как Курион и Марк Антоний, могло вызвать негативную реакцию Лабиена. Вполне вероятно, он решил, что его собственный вклад в победы Цезаря, который должным образом оценивается в «Комментариях», неадекватно вознаграждён, а огромное богатство, попавшее в его руки в результате войны, было ещё недостаточной компенсацией. А может быть, Лабиен перебежал к Помпею, считая, что тот победит. Но, как ни странно, он в каком-то смысле оказал Цезарю хорошую услугу. Лабиен знал буквально обо всех событиях, происходивших в армии Цезаря, и пришёл к выводу о её низком моральном духе. Он передал эту не соответствующую действительности информацию своим новым хозяевам, в результате чего те приняли ряд ошибочных решений.
Тем временем Цицерон с восторгом прокомментировал новость об отступничестве Лабиена, хотя и посетовал на его неблагородное происхождение. И действительно, за исключением Помпея, Лабиен был единственным первоклассным военачальником у республиканцев. Сообщение об ожидающемся прибытии перебежчика оказалось хорошей поддержкой для сторонников войны, но впоследствии консерваторы отплатили Лабиену явной недооценкой его военных знаний и опыта, что отчасти было вызвано происхождением полководца и его трудным характером. Ни один из высокопоставленных соратников Цезаря не покинул своего вождя во время гражданской войны, за исключением Лабиена и брата Цицерона, на которого было наложено взыскание.
При этом Цезарь не испытывал недостатка в сторонниках благородного происхождения. Все они были очень молоды, а их карьеры – настолько стремительны, что событий не хватило бы даже для справочника «Кто есть кто». Часто это были отпрыски разоряющихся патрицианских семейств, которым в последнее время становилось всё труднее получить место на государственной службе. Поддерживаемые Цезарем, они сплотились против теснивших их мощных и влиятельных плебеев. Кроме того, крупные собственники и финансисты, которые были отнюдь не в восторге от обременённого долгами Метелла Сципиона или Лентула, поддержали Цезаря, так же поступили и их сателлиты. «Сборщики налогов, – заявил Цицерон, – никогда не были лояльны, и теперь очень дружны с Цезарем».
От Цезаря отвернулись экс-консулы, но он нашёл сторонников в самых широких кругах итальянского общества. Среди них, как с тревогой отмечал Цицерон и его корреспонденты, были и банкроты, и авантюристы, и люди с тёмным прошлым, и те, кто поставил под угрозу своё будущее, люди, внушающие страх и не оставляющие надежды. Это были те, кого Аттик описывал как пришельцев из царства мёртвых, явившихся в мир, чтобы обескровить римлян. Цезарь же был готов вербовать даже отбросы общества и не ограничивал расходы на эти цели. Об этом свидетельствовал, в частности, молодой Целий, который, в отличие от Лабиена, встал на сторону Цезаря, потому что был уверен в его победе.
Но не стоит думать, что Цезарь опирался на молодых искателей счастья или захудалых мошенников. Ядро его армии составляли профессиональные воины. Центурионы и легионеры Цезаря были выходцами из среднего класса из обедневших районов Италии. Население этих районов сильно пострадало во времена правления Суллы, поэтому поддержало Цезаря как продолжателя дела Мария. Цезарю приходилось работать больше, чем когда-либо прежде, и его усилия не пропали даром. Ему удалось привлечь на свою сторону тех, от кого зависела жизнь провинциальных итальянских городов, то есть финансистов, банкиров, просто состоятельных людей по всему полуострову. Цезарь первым начал опираться на эту категорию населения в политической борьбе. Эти люди, так же как и простые солдаты, не забыли о притеснениях, бедствиях и разорении, которые принёс им Сулла и его приспешники, и ненависть по-прежнему переполняла их сердца. Кроме того, они были благодарны Цезарю за то, что, подобно Марию, он сокрушил их традиционных врагов на северных границах.
Сторонники Помпея поняли это с мучительной ясностью только после того, как Цезарь неожиданно быстро начал продвигаться по Италии. К 14 января, всего через три дня после начала военных действий, уже пали Арреций и Анкона. Жители многих городов выгоняли отряды Помпея за городские стены, открывали ворота войскам Цезаря. В Игувии (Губбио) и Оксиме (Осимо) под влиянием местных жителей гарнизоны Помпея перешли на сторону Цезаря.
Хотя Цезарь был всё ещё далеко, Помпей (который как проконсул не мог войти в столицу) решил отступить на юг к Капуе, в Кампанию. Это решение привело в ужас и консулов, и многих римлян. Но они последовали за ним – и с такой поспешностью, что Лентул не успел отдать необходимых приказов, чтобы вывезти государственную казну, хранившуюся в храме Сатурна. Цицерон вспоминал, что ещё задолго до начала военных действий Помпей, несмотря на всю свою самоуверенность, говорил о том, что столицу невозможно будет удержать. Он был обеспокоен тем впечатлением, которое производили мирные инициативы Цезаря на римлян. Кроме того, Помпей не был уверен в преданности двух своих легионов, которые недавно послал ему Цезарь. Итак, Помпей не собирался защищать город. Его решение было главным образом стратегическим, и с этой точки зрения, несмотря на тяжёлое впечатление, которое оно произвело на римлян, да и на всю Италию, его можно считать оправданным и, по существу, неизбежным.
Исключительно тревожные сведения поступили с родины Помпея, из Пицена. Очевидно, здесь имел место смешанный тип ленного правления, а возвышение отца Помпея сопровождалось трениями и расколом среди влиятельных граждан. Во всяком случае, город сдался Цезарю без всякого сопротивления. Другой итальянский город, Сингул (Синголи), который был вновь отстроен Лабением и содержался за его счёт, сразу же предложил Цезарю свою поддержку. Когда Цезарь приблизился к мощному укреплённому пункту Аскулу, к нему присоединился ещё один из легионов, перешедший по его приказу Альпы. Аскул сдался практически без сопротивления. Уже в начале февраля весь район Пицена оказался в руках Цезаря.
Ещё один легион из Галлии и 22 вновь сформированные когорты присоединились к нему на подходе к крепости Корфиний, около Пентима в Абрицци, к востоку от Рима. В этом городе, который за 40 лет до описываемых событий был центром восставших против Рима итальянцев, правил Агенобарб, ненавидевший Цезаря больше, чем кто бы то ни было. Несмотря на приказ следовать в Галлию, он всё ещё находился в Италии и решил организовать оборону крепости. Под его командованием было почти 20 тысяч солдат – легионеров и работников из его собственных обширных поместий, которых он привлекал в армию обещаниями раздать наделы земли. Помпей к этому времени уже был в Луцерии (Луцера), в 130 милях к юго-востоку. Он потребовал от Агенобарба, чтобы тот присоединился к нему и не делал попыток оказать сопротивление Цезарю. Но тот отказался повиноваться: он был избранным главой провинции (правитель-элект) и фактически не зависел от Помпея. Агенобарб опасался, что Помпей собирается совсем оставить Италию. Его поддержали пятеро сенаторов, которые также пришли к выводу, что решение увести армию из Италии будет гибельным для неё (кроме того, само по себе морское путешествие в зимнее время года представляло серьёзную опасность). Помпей, очевидно зная упрямство Агенобарба, и не рассчитывал на него. Оборона Корфиния продержалась недолго, не более недели. Осаждённые с трудом смогли отразить первое нападение. Агенобарба схватили собственные командиры и солдаты, заподозрившие его в том, что он уйдёт из крепости без них; а за этим последовала общая капитуляция.
После капитуляции армия Цезаря с напряжённым ожиданием следила за тем, как он себя поведёт по отношению к пленённым врагам. Когда Цезарю, находившемуся за стенами города, привели сенаторов, всадников и командиров, а также высших должностных лиц, он защитил их от своих же солдат, которые хотели продать в рабство всех, кто поднял против него оружие. Мягко указав пленникам на их неблагодарность, Цезарь отпустил всех на свободу, даже Агенобарба, которому, кроме того, разрешил забрать с собой свои сбережения (300 тысяч фунтов), хранившиеся в городской сокровищнице.
Новая политика Цезаря, политика мягкости и терпимости, стала настоящей сенсацией, ведь все прекрасно помнили, какие зверства совершал Цезарь по отношению к галлам. Он сам чрезвычайно гордился принятым решением, и в письмах Бальбу и Оппию в Рим отмечал, что оно являлось частью тщательно обдуманной программы. «Давайте посмотрим, сможем ли мы при помощи сдержанности завоевать сердца и гарантировать себе убедительную победу. Ведь мы знаем, что жестокость не приносила ничего, кроме ненависти и непрочного успеха, никому, кроме Суллы, чьему примеру я не собираюсь следовать. Это новый путь победителя – усилить свою позицию добротой и великодушием».
Это был действительно новый путь. Цезарь впоследствии писал, что воспоминания о жестокостях – плохое утешение на старости лет. Он также, без сомнения, заметил, что его жестокость по отношению к галлам скорее замедлила, нежели ускорила окончательное решение проблемы. Кроме того, галлов считали варварами, а его нынешними противниками были аристократы и граждане Рима, люди, принадлежавшие к тем классам общества, в которых он всегда был заинтересован. Курион, хотя и был сторонником Цезаря, несколько нелояльно заметил, что Цезарь по характеру не испытывал отвращения к жестокости и готов проявить её снова, если начнёт терять поддержку. Но в тот момент Цезарь считал, что как раз умеренная политика поможет ему завоевать популярность. Тактика милосердия традиционно играла определённую роль в римской политике. Военачальник часто отпускал пленных в пропагандистских целях, и, даже если после того они вели себя неблагодарно (тот же Агенобарб, к примеру, немедленно возобновил военные действия против Цезаря в другом месте), милосердный победитель пробуждал в массах сочувствие, демонстрируя неблагодарность своих противников. Катона такая политика Цезаря привела в бешенство, он утверждал, что Цезарь не имел никакого права «прощать» тех, кто не является его подчинённым. И всё же милосердие Цезаря стало легендарным, и сразу же после смерти диктатора его сторонники построили храм для его прославления и отчеканили специальную монету.
Тем временем Цезарь начал работать над новым литературным произведением, используя свой несравненный талант для того, чтобы представить в выгодном свете свои действия и побудительные причины. Этот труд явился продолжением описания кампаний в Галлии, второй частью «Комментариев», и был посвящён гражданской войне, но охватывал только первые два года военных действий. Так же как и в случае «Комментариев к Галльской войне», дата выпуска окончательного издания точно не известна, но весьма вероятно, что влиятельные римляне получали очередную книгу вскоре после описанных в ней событий. Это предположение подтверждается необычно энергичным стремлением к самооправданию при описании первых кампаний гражданской войны, которым пронизана вся книга. Красной нитью проходит тезис о том, что враги Цезаря, преследуя личные цели и желая отомстить ему, вынудили его начать войну, которой он всеми силами стремился избежать. Его противники, конечно, могли бы столь же убедительно представить на всеобщее рассмотрение сомнительное прошлое Цезаря и раскрыть его тайные цели, если бы имели литератора, обладающего равным талантом. Но такого мастера среди противников Цезаря не нашлось. В одном Цезарь был, по крайней мере, прав. Он справедливо охарактеризовал своих врагов как небольшую группу реакционных сенаторов, вынудивших большинство уступить своим желаниям.
Хотя гнев и презрение и угадываются при описании гражданской войны, ясное, сжатое и спокойное изложение её событий рассчитано на то, чтобы составить выразительный контраст с бушующими вокруг автора полными ненависти слухами. С лихорадочным упорством Цезарь пишет о своём миролюбии. Он настаивает на том, что боролся не во имя уничтожения своих врагов, а для того, чтобы при минимальном кровопролитии разрешить, насколько возможно, существующие противоречия. Именно поэтому приблизительно за три недели до перехода через Рубикон он отказался от предложенного Курионом внезапного нападения. Цезарь стремился убедить всех и каждого, что сделал всё возможное для предотвращения военных действий. Он просто обязан был вести с собой своих солдат. То было время личных армий, и задача полководца заключалась в том, чтобы поддерживать у солдат уверенность в своём командире и в том, что их усилия будут соответствующим образом вознаграждены. Солдаты, в свою очередь, были связаны присягой и не могли допустить, чтобы их лидер подвергался несправедливому преследованию. Как и обычно, целью пропагандистских обращений Цезаря, в которых коварно перемешивались юридические и эмоциональные доводы, был Рим. В феврале 49 года до н. э. Цезарь определил три цели своей войны: освобождение народа Рима от притеснений со стороны небольшой клики, восстановление прав народных трибунов, незаконно изгнанных из города, и защита его самого, Цезаря, от незаслуженного оскорбления со стороны врагов. Он считал абсурдным противопоставление своей якобы революционности конституционализму Помпея. Вся карьера Помпея свидетельствовала о противоположном, а совершенные им в юности убийства требовали отмщения. Это, возможно, и не растопило лёд между Цезарем и теми, кто высоко ценил Помпея, достойного, законопослушного гражданина, каким он считался ко времени начала военных действий, однако грубое нарушение законных прав трибунов позволило Цезарю объявить себя стойким защитником римской конституции.
Лицемерная пропаганда Цезаря оказалась гораздо эффективнее пропагандистских мероприятий Помпея. Цезарю удалось подтвердить на деле свои заявления, кроме того, его агенты по всей Италии были гораздо искусней в создании убедительного образа своего патрона. За первые месяцы гражданской войны он обрушил на противника шквал мирных инициатив, направляя своих послов и неофициальные мирные миссии. Но из тенденциозного текста «Гражданской войны» мы вряд ли получим достоверную информацию об их деятельности. Возможно, в тот момент стремление Цезаря к миру было подлинным. Он даже поговаривал о признании символического превосходства Помпея, которое не помешало бы Цезарю, после его недавних побед, играть ведущую роль в управлении страной.
Осуществление одной из мирных инициатив Цезарь поручил племяннику Бальба, такому же колоритному и активному политику, как и его дядя. Ему нужно было склонить на свою сторону благородного патрона и несостоятельного должника, консула Лентула. Но молодой человек прибыл слишком поздно: Лентул уже успел покинуть Италию. После того как Агенобарб лишился своих отрядов, численный перевес оказался на стороне Цезаря, и Помпей поспешно выступил в Брундизий; а затем 4 марта оба консула с частью армии и сенаторов пересекли Адриатику.
Для Цезаря это стало серьёзным ударом, так как отъезд консулов из Италии лишал его деятельность даже видимости законности и создавал серьёзные осложнения при организации консульских выборов на следующий срок, а выборы по-прежнему оставались неотъемлемой частью его политической программы. Однако Помпей был всё ещё в Брундизии. Цезарь с шестью легионами подошёл к городу несколькими днями позже и, после того как все его многочисленные попытки договориться о мире потерпели неудачу, попробовал блокировать Помпея в гавани. Но Цезарю не хватило необходимой поддержки с моря, и 17 марта Помпей искусно прорвал блокаду, вынудил корабли Цезаря уйти в открытое море и со своей флотилией направился в сторону Балканского побережья.
Цицерон, а впоследствии и Наполеон расценивали решение Помпея оставить Италию как ошибочное, но трудно себе представить, что ещё он мог тогда предпринять. Армии и клиенты Помпея в Италии продемонстрировали свою ненадёжность. С другой стороны, в его распоряжении по-прежнему оставались обширные ресурсы Испании и восточных провинций. Причём восточные провинции казались более предпочтительными, поскольку были богаче, а кроме того, Испании угрожали отряды Цезаря, расквартированные в Галлии. Помпей доминировал на море и планировал возвратиться с Востока так же победоносно, как он это сделал тринадцатью годами ранее.
Итак, Помпей оставил Италию, а Цезарь вынужден был отложить, как это уже случалось неоднократно, свои планы разрушить его сомнительный союз с консервативным блоком. Будущее в тот момент казалось неопределённым и тревожным. Однако Цезарь мог благодарить судьбу. Он завоевал всю Италию за 65 дней, не встретив серьёзного сопротивления и не нанеся ни одного серьёзного удара. Теперь он продемонстрировал, что для него Италия не только сам Апеннинский полуостров, но и север, который до настоящего времени не считался частью страны. Цезарь прекрасно понимал, что своим успехом он в значительной степени обязан неограниченным ресурсам Цизальпинской Галлии и превосходным отрядам, которые он там завербовал. Поэтому следовало скорее положить конец оскорбительному положению, в котором находились города, расположенные за рекой По, где можно было получить только половину прав граждан Рима. Не прошло и недели после того, а Помпей уже отплыл от берегов Италии, а Цезарь отдал распоряжение претору предоставить этим городам всю полноту прав римского гражданства.
Затем Цезарь оставил Брундизий и направился в столицу. По пути в Рим он настоял на встрече с Цицероном, и они действительно встретились, впервые за десять лет. Цезарь считал абсолютно необходимым либо привлечь этого златоуста экс-консула на свою сторону, либо, по крайней мере, добиться его нейтралитета. Бальб и другие посредники уже подготавливали почву, а сам Цезарь написал ему учтивое письмо, напомнив о том, что они связаны через Долабеллу, зятя Цицерона (правда, Долабелла ужасно обращался с дочерью Цицерона Туллией). Цезарь поздравил оратора с благодарственной церемонией, организованной в честь победы Цицерона над бандитами во время правления на Сицилии, что было достаточно смехотворным, поскольку, кроме незначительной перестрелки, там ничего не произошло. Цезарь, разумеется, не мог удержаться и напомнил Цицерону о том, как вёл себя его союзник, Катон, выступивший против организации церемонии. Цицерон, со своей стороны, ответил многословно и изящно, продемонстрировав такую же неискренность, как и Цезарь. Направив Цезарю наполненное грубой лестью приветствие в связи с проявленным им в Корфинии милосердием, Цицерон в это же время писал Аттику, что этой мягкости ни в коем случае нельзя доверять, что Цезарь – не кто иной, как преступник, не заслуживающий ничего, кроме отвращения, и что, придя к власти, он оставит в живых лишь немногих представителей высших классов.
Помимо самого обыкновенного страха имелось ещё несколько причин, которые заставляли Цицерона не выказывать своей враждебности к Цезарю открыто. Во-первых, он был уверен, что победа «твёрдолобых» будет сопровождаться едва ли меньшим кровопролитием, чем победа Цезаря, о чём они сами неоднократно говорили с нескрываемым злорадством. Во-вторых, подобно Катону, да и многим другим, Цицерон не сомневался, что Помпей стремится к единоличной власти ничуть не менее Цезаря. Кроме того, Цицерону частенько напоминали, что именно Помпей отправил его в изгнание. В то же время Цезарь был щедрым кредитором Цицерона. Оратор неоднократно убеждал многострадального Аттика выплатить за него долг, указывая на то, что довольно гадко быть в долгу у политика, с которым враждуешь. Существовала ещё одна причина финансового характера, которая удерживала Цицерона. За время своего правления ему удалось сделать значительные накопления, составляющие около 110 тысяч фунтов, и при этом не вызвать в свой адрес сколько-нибудь серьёзной критики. Эти суммы Цицерон оставил в Анатолии и теперь справедливо опасался, что сторонники Помпея (или даже оставшиеся без средств хваткие консервативные лидеры) приберут к рукам его богатство.
Эти двое, Цезарь и Цицерон, встретились в городе Формэ, очевидно, 28 марта. Но успеха их беседа не принесла. Цезарь пытался убедить Цицерона вернуться в Рим и присутствовать на заседании сената, которое он собирался провести. Красноречие Цицерона и его пример могли оказать Цезарю неоценимую услугу. Цицерон писал, что, отвечая Цезарю, он открыто заявил о своём намерении выразить сожаление в связи с бегством Помпея из Италии, а также выступить против любого плана Цезаря относительно вторжения в Испанию или Грецию.
