Текст книги "Ее муж – Homo habilis (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– Спустя два года после его прибытия на Занзибар, когда Рэзерфорд уже планировал возвращение на родину, он узнал о необычной группе чернокожих – по слухам, это были пигмеи или волосатые бушмены – которые были доставлены воинами народа Кикембу представителям султана в городе Браванумби на побережье и проданы им для доставки на Занзибар и работы на гвоздичных плантациях султана. Воины Кикембу называли своих пленников ‘маленькими людьми, не умеющими говорить’. Они сообщили, что обнаружили девятнадцать этих ужасных квази-людей внутри системы пещер в далёких невысоких горах Лолитабу в местности Заракал. Воины натолкнулись на эту систему пещер совершенно случайно, увидев, как один из этих забавных маленьких человечков, самец, исчез в одной из пещер, неся двух убитых зайцев и корзину с орехами и корнеплодами. Затем охотники стали выкуривать этих манекенов из их пещер. Четверо или пятеро из них предпочли умереть в своих лабиринтах, отказавшись выходить к смеющимся воинам Кикембу, остальные же были захвачены в плен и связаны. Оманский посланник при дворе Сэйида предложил Рэзерфорду отправиться на рынок рабов в Занзибаре и посмотреть на этих удивительных ‘человек-обезьян’. Их пока держали отдельно от других чёрных, чтобы те не покалечили меньших своих братьев из-за боязни, что те отобьют от них лучших хозяев при продаже. Была вероятность, что и возмущённые покупатели могли их покалечить. Все ищут в рабах силу и выносливость, сказал ему посланник Омана, а не изящество и компактность. Рэзерфорд отправился на рынок и устроил, чтобы ему показали рабов с местности Заракал. Видимо вид этих существ заворожил его, и он захотел забрать всю партию. Он купил их у представителей Сэйида Саида за золото, а также пообещал сделать всё, чтобы организовать торговые кофейно-гвоздичные связи между Монтарасом и Занзибаром. Он отплыл от двора султана в направлении на мыс Доброй Надежды на корабле, гружёным шелками, пряностями и небольшим грузом из Homo Habilis – хотя тогда их, конечно, никто не называл человеком умелым. Это были манекены, или люди-обезьяны, или просто диковины. Рэзерфорд надеялся, что они не только будут работать на Монтарасе, но и размножатся, создав самовоспроизводящуюся популяцию. Позднее, уже в Штатах, он также планировал их использовать для чего-нибудь, во всяком случае, из-за их необычности.

– Насколько я понимаю, он не сделал этого.

– Рэзерфорд умер на Монтарасе в 1844 году, как раз в тот год, когда Санто Доминго восстановило свою независимость от гаитянских захватчиков. Его владения на острове захватили последователи Педро Сантаны. Что случилось с четырнадцатью маленькими чернокожими созданиями, которые пережили путешествие из Восточной Африки – жена Рэзерфорда в письме жене другого дипломата однажды назвала их ‘очаровательными маленькими эльфами, которые, наверное, являются потомками шимпанзе и негров Заракали’ – ну, их дальнейшая судьба совершенно неясна. Мы вообще что-то знаем о них исключительно благодаря миссис Рэзерфорд, которая была секретарём своего мужа и вела обширную переписку со своими родственниками в Бостоне и Монпелье. Я получил какую-то часть этой информации, мистер Лойд, из библиотечных фондов, просто сфотографировав её, и я практически уверен, что никто в мире не имеет ни малейшего представления о важности – ошеломляющей важности – того материала, который я собрал и проанализировал всего за две с половиной недели. Это главное научное достижение всей моей жизни.

– Делать инъекции макакам, как Но-Дёз, гм? – я начал накрывать столы в зале, собственноручно расстилая льняные скатерти и расставляя столовые приборы. Как раз в тот момент, как Ноллингер собирался парировать моё саркастическое возражение, появилась Ливия Джордж. Когда антрополог убирал фотографии Адама из её поля зрения, я сообщил ей:

– Это мой кузен из Атланты. Он остановится у нас на несколько дней.

– Племянник, – поправил меня Ноллингер, встав, чтобы представиться.

– Точно, – согласился я. – Племянник.

Ливия Джордж подошла и пожала руку Ноллингера.

– Рада видеть вас. Вы такой худой – одни кости торчат. Останьтесь здесь на несколько дней, и я откормлю вас как бычка на скотобазе.

– Это предложение о питании, – уточнил я, – а не угроза о скотобазе.

– Благодарю вас, – сказал он неуверенно. – Благодарю вас, мэм.

* * *

В течение двух следующих дней Рут-Клер в город не приезжала, и Ноллингер попросил меня отвезти его к ней. Он пропустил свои утренние занятия в Эмори, а его коллега на полевой станции, по словам Ноллингера, проследит за ежедневными инъекциями амфетамина тем макакам, которые получают наркотики. Он не мог долго оставаться в Бьюла Форке. Хочу ли я, чтобы он убрал Адама из жизни Рут-Клер, или нет? Если да, то мне надо принимать в этом активное участие. Но для чего я тогда вызывал его из Атланты – чтобы запереть в своём грязном чердаке-общежитии? Я что, так отчаянно нуждаюсь в соседе по комнате?

Я готов был принять активное участие. Мой фальшивый племянник питался за мой счёт, но он ел только средне прожаренные стейки и экстравагантные салаты с сыром Рокфор. Также, развлекая себя между последним приёмом пищи и крайне поздним временем отхода ко сну, он с некоторым меланхолическим мастерством пиликал на сиринксе, то есть дул в свирель, которую захватил с собой, что сразу же подорвало моё уважение к нему. Иногда (как он мне рассказал в темноте, когда мы лежали на своих койках) он играл на своей свирели на полевой станции перед подопытными обезьянами, и этой музыкой успокаивал даже самых возбуждённых и воинственных самцов. Ноллингер признавал, что эта вещь не относилась к научному инструменту, потому что вносила посторонний элемент в его наблюдения за их поведением, но он понял, что ему трудно отказать им – во всяком случае, полностью – в небольшом удовольствии, которое доставляет его игра.

– Я не макака, – ответил я. И намёк и критику, вложенные мною в это отрицательное высказывание, Ноллингер то ли не понял, то ли не заметил. В любом случае теперь отчаянно в товарище по комнате я не нуждался. Поэтому на следующий день, собравшись с духом, я позвонил Рут-Клер и объяснил ей, что некий молодой человек остановился в Западном Береге, ему очень понравились её работы, и он желает с ней познакомится. Будет ли нормальным, если я привезу его к ней? Вроде он не является (1) ни дилером по искусству, (2) ни торговцем, (3) ни потенциальным фанатиком, (4) ни студентом с просроченными сроками сдачи курсовой работы, (5) ни сумасшедшим. Мне понравилось, добавил я, и его внешность и отношение.

– Он твой племянник, Пол?

– Чего?

– Эдна Твиггс сказала мне вчера, что у тебя остановился твой племянник.

– Ну да, Рут-Клер. Мой племянник.

– У тебя нет племянника, Пол. Даже Этна Твиггс знает об этом. Потому что у тебя нет никаких братьев и сестёр.

– Мне нужно было что-то сказать тут своим в ресторане, Рут-Клер. Ты же знаешь, они не успокоятся, пока не изучать чужака до косточки. Я не хотел, чтобы они думали, будто у меня поселился какой-то чужой парень.

– Как-то всё невероятно, – ответила Рут-Клер. – Зачем такие интриги и обман, милый? Какова истинная цель истории?

Мне пришлось импровизировать:

– Я стал подумывать продать ресторан, – сказал я поспешно. – Его зовут Брайан Ноллингер и он потенциальный покупатель. Никто из нас не хочет афишировать факт покупки, чтобы не смущать всех, если сделка не состоится. Мы пытаемся предотвратить разочарование одних, ну или злорадство у других. Ты поняла?

– Продать ресторан? Пол, да ты же влюблён в него.

– Когда-то был влюблён. Я держался за него все эти пятнадцать месяцев, потому что думал, что, может, мы вновь соединимся с тобой. Но мне это кажется всё менее и менее вероятным, или нет?

Трубка молчала, так что я испугался, что Рут-Клер прервала разговор. Но она ответила:

– Я не понимаю, зачем твоему потенциальному покупателю хочется встречаться со мной.

– Потому что он восхищается твоими работами, и это правда, – продолжал лгать я. – Ты же помнишь свои трёхмерные картины, которые ты нарисовала для комнаты современного периода, и что выставлены в Музее Высоких искусств в Атланте? Он уже четыре или пять раз приходил туда посмотреть на них. Ну, давай, Рути. Он хочет посмотреть на тебя живьём. Я пообещал ему, что ты согласишься. Это поможет мне заключить сделку.

Она вновь затянула с ответом:

– Пол, есть причины, по которым я не хочу оказывать тебе такую помощь. – Она дала мне время обдумать их. – Ну, хорошо, – добавила она, – приводи его. Я отложу свою работу и попрошу Адама исчезнуть на часок, другой.

Она повесила трубку до того, как я успел её поблагодарить.

Во время этого разговора Ноллингер торчал под моим локтем.

– Я ничего не знал о вашем ресторанном бизнесе, – сказал он мне. – И если говорить об искусстве – о нём я тоже практически ничего не знаю.

– А то, что вы любите, вы знаете?

– Я извиняюсь.

– Не берите в голову, – ответил я. – Выйдем отсюда.

* * *

Несмотря на свой музыкальный талант и учёные степени по антропологии и поведению приматов, Ноллингер не лгал в отношении своего невежества в искусстве. Пока мы ехали на ферму Парадайз, я убедился в его ужасающем незнании этой сферы. Беспокоясь, чтобы он очень быстро не выдал себя, я всю дорогу задавал ему вопросы и инструктировал его. Ему были известны такие величины эпохи Возрождения, как да Винчи и Микеланджело, но, похоже, его изучение искусства остановилось на пороге семнадцатого века, оставив времена от этого века и по современность как terra incognita. Ноллингер вообще ничего не знал ни об импрессионизме, ни о постимпрессионизме, ни о любом другом течении двадцатого века. Он считал Винсента ван Гога известным писателем-фантастом, был уверен, что Пабло Пикассо до сих пор жив-здоров и проживает во Франции, и полагал, что художник Ньюэлл Уайет был куда более великим, чем его сын Эндрю, который рисовал только амбары и неподвижных людей. Ноллингер не слышал ни об одном современном художнике, которых Рут-Клер ценила больше всего.

– Вы выглядите откровенно фальшиво, – сказал я презрительно. – Она разоблачит вас за три минуты. Хотя нет, ещё быстрее.

– Послушайте, мистер Лойд, но это же вы предложили мне сыграть эту роль.

– Да, – ответил я. – Знаю, что я.

– Почему бы вам просто не сказать ей правду?

– Правда не позволила бы вам попасть сюда. – Я въехал на гравийную площадку перед домом. – Вы бы по-прежнему сидели в Бьюла Форк, дудели бы в свою дудку и ждали своего фактически украденного обеда.

Ноллингер напрягся. С видимым усилием он проглотил ответ, который уже собирался сказать мне. Излучаемая им атмосфера яростной внутренней решимости, начала меня беспокоить.

Рут-Клер встретила нас у входа в дом. Она пожала руку Ноллингеру и пригласила нас зайти. Мы стояли в фойе, украшенном статуями, словно посетители музея в ожидании экскурсовода. Я не переступал порог дома с сентября, и сразу почувствовал слабый запах обезьянника, который оставил Адам в Западном Береге и который невозможно было игнорировать, как и плесень на куске сыра. Ноллингер учуял его также. Этот запах макак был совершенно неуместен в похожем на амбар поместье на Юге США. Рут-Клер, вероятно, уже привыкла к нему, но она уловила нашу обеспокоенность запахом, но посчитала, что она вызвана затхлостью воздуха в запертом доме после по-настоящему суровой зимы.

– Я совсем не ваш поклонник, – сразу выпалил Ноллингер. Его желтоватое лицо приобрело цвет спелой сливы. – Нет, я бы, наверное, им стал, если бы увидел ваши работы, но я их не видел. Я здесь под прикрытием.

– Преступники, – пробормотал я.

Рут-Клер озадаченно посмотрела на меня. В ответ я потёр холодную голову сатира из гранита, установленного рядом с дубовым шкафчиком для посуды, занимавшем в фойе центральное место (это был сатир-ребёнок с дудкой, напоминавшей ту, что была у Ноллингера).

– Я здесь, чтобы увидеть Адама, – сказал он.

Моя бывшая не сводила с меня глаз.

– Он сейчас охотится где-то поблизости, – ответила она кратко. – Как так вышло, что вы знаете о нём?

– Видно Ливия Джордж проговорилась, – брякнул я. – От Ливии Джордж узнала Эдна Твиггс, ну а от неё – весь мир.

– Здесь, – сказал Ноллингер и вручил Рут-Клер пачку фото, которые я сделал, сидя на древесной магнолии напротив лестницы в ванную комнату. Но он благоразумно утаил три или четыре фотографии. Не отводя от меня своего лица, Рут-Клер просмотрела всю пачку.

– Ты – Иуда, Пол – ты самый худший и вероломный предатель, которого я когда-либо знала в своей жизни. И я даже была за тобой замужем! И как такое могло случиться?

Я сказал Ноллингеру:

– Я получаю счёт за ваше пребывание в Западном Береге, герр профессор. Он станет шоком, вот увидите.

– Ты рассказал ему об Адаме, – проговорила Рут-Клер. – Ты добровольно сообщил ему о нём.

– Я беспокоился о тебе. Я не могу не сострадать о твоём благополучии. Я же не бесчувственная жаба, Христа ради.

– Когда? – спросила Рут-Клер Ноллингера. – Когда он связался с вами?

– Месяц назад, миссис Лойд

Она на пальцах стала считать, словно вычисляла дату.

– По крайней мере понадобилось четыре месяца, чтобы вызрело твоё ‘сострадание о моём благополучии’! Целых четыре месяца, Пол!

– Инстинкты мистера Лойда правильно поступили, заставив его обратиться ко мне, – сказал Ноллингер. – Вы не имеете права держать такого редкого гоминида как Адам у себя дома. Для эволюции человечества он представляет собой бесценный Розеттский камень. Он принадлежит всему мировому научному сообществу.

– Представителем которого, я так полагаю, вы сами себя назначили выступать?

– Да, мэм, если вы желаете видеть меня в этой роли.

– Во-первых, я не держу Адама в своём доме – он живёт здесь по своему собственному желанию. Во-вторых, он является человеческим существом, а не анонимным образцом эволюционного чего-то там, принадлежащим вам или кому-то ещё. И последнее, я жду, что вы сейчас вместе со своим Бенедиктом Искариотом, доставившим вас сюда, как негодники уберётесь обратно в Бьюла Форк.

Ноллингер бросил на меня всё понимающий взгляд.

– Ваша бывшая жена, похоже, является бескомпромиссной духовной наследницей Луи Рэзерфорда, не правда?

– И что это значит? – строго спросила Рут-Клер.

– Я думаю, что он пытается сказать тебе, что ты владеешь послушным слугой в лице человека умелого, и совсем не хочешь отдавать его.

– Это форма принудительного труда, – заявил Ноллингер, – и не важно, сколько доводов вы приведёте в его оправдание.

– Он приходит и уходит, как ему заблагорассудится, – начала злиться Рут-Клер. – Ферма Парадайз для него единственное прибежище в нашем грубом материалистическом мире. Может быть, вы хотели, чтобы он жил в торговом центре, или в гараже профессионального училища или в полуразрушенном домике на участке Клива Снайдера?

– Или за колючей проволокой на полевой станции? – добавил я, повернувшись к антропологу. – Где вы будете накачивать его амфетамином для своего развлечения и выгоды.

– Подождите минутку, мистер Лойд, – сказал Ноллингер. – Я же на вашей стороне.

Рут-Клер разорвала фотографии в своих руках на мелкие кусочки и рассыпала их на полу, словно конфетти Кодак.

– Это дешёвые снимки папарацци, – сказала она сквозь зубы. После чего принялась уничтожать и конверт, в котором они лежали.

– У меня есть ещё эти, – Ноллингер показал ей те отпечатки, которые держал в ладони. – Да и у мистера Лойда хранится копия всего комплекта.

– Но ей уже лучше, – сказал я, скосив взгляд на Рут-Клер.

– Конечно, она чувствует себя лучше. Как только мы уйдём, так она позовёт своего слугу – человека умелого – и тот уберёт весь это беспорядок. Не так много людей в наши дни имеют совершенно послушных преданных бесплатных слуг. Ей нравится ощущение своей власти, которую она получает над …

Даже для меня сюрпризом стало то, что мой кулак вдруг с силой въехал Ноллингеру в диафрагму. Осознанно я бы предпочёл двинуть его в висок или челюсть, но его очки в металлической оправе отговорили меня – точнее моё подсознание. Ноллингер прервал свою тираду с непонятным возгласом «Отс!» и свалился на обрывки фотографий.

– Теперь, наверное, и вы стали чувствовать себя лучше, – сказала Рут-Клер. – Хотя я надеюсь, что не очень. Но всё равно, Пол, его оскорбления меркнут перед твоим предательством.

– Да, похоже, – сказал я пристыженно.

– Увези его отсюда. Я скорее стану шлюхой на Персиковой улице, чем твой невоспитанный ‘племянник’ хоть когда-нибудь увидит Адама.

Я помог Ноллингеру встать и отвёл его в свой автомобиль. Всё ещё согнувшись и задыхаясь, он проговорил, что моё нападение были примером типичного поведения приматов – особенно характерного для бабуинов или шимпанзе – установление подчинения путём насилия или запугивания. Я просто сказал ему заткнуться. Что он и сделал. После этого он на меня не смотрел. Когда мы, покидая ферму Парадайз, выезжали с гравийного участка на асфальт, я увидел Адама, следившего за нами из частокола деревьев сада Рут-Клер, которые примыкали к дороге. На выглядывавшем из-за деревьев человеке умелом был надет один из моих старых свитеров для гольфа.

Но он ему не шёл.

* * *

В шесть часов вечера угрюмый антрополог сел на автобус Greyhound, направлявшийся в Атланту, и я решил, что на этом наши отношения с ним завершены. Я не хотел его больше видеть и считал, что уже и не увижу. Что касается Рут-Клер, уверен, она испытывала точно такие же чувства в отношение меня. Я понял, что мне придётся смириться с её странной связью с беженцем с острова Монтарас. В конце концов, они с Адамом не обижали друг друга, так что мне следует заняться своей собственной жизнью.

Спустя неделю я прочитал следующий заголовок в газете Состояние Атланты, которую мне каждое утро доставляли в Западный Берег по подписке:

ИЗВЕСТНЫЙ ХУДОЖНИК ИЗ БЬЮЛА ФОРК

УКРЫВАЕТ ДОИСТОРИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА

РАССКАЗЫВАЕТ АНТРОПОЛОГ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА ЭМОРИ

– О, нет, – громко сказал я, когда пил своё утренний кофе. – О, нет.

История сопровождалась фотографией – цветной фотографией – Адама, где он расчленяет белку в ванной комнате на ферме Парадайз. Снимок был воспроизведён плохо, по качеству он напоминал снимки лох-несского чудовища – но он мгновенно привлёк моё внимание как сенсационное фото в жёлтом таблоиде, полном сплетен и слухов, вызвав злость и чувство вины. Единственное утешение, которое я получил от появления этой статьи, был тот факт, что она была напечатана в разделе Города штата, а не на первой странице газеты. Авторство фотографии приписывалось Брайану Ноллингеру.

– Я убью его.

Репортёр Состояний привёл набор высказываний – Ноллингера, двух его коллег из Эмори и самой Рут-Клер – в которых заявления или обвинения антрополога выглядели жалкими фантазиями неудачника и чья обещавшая много карьера просто рухнула. Пресс-конференция, которую созвал Ноллингер, чтобы объявить о своём маловероятном открытии, включала в себя горькое обвинение «талантливой и привилегированной женщины» в том, что она препятствует прогрессу науки ради своих эгоистических желаний. В качестве ответа Рут-Клер приводится краткий телефонный разговор с ней, в котором она заявила, что история Ноллингера о выжившем Homo habilis, который живёт в её доме и гуляет по территории её фермы, является дешёвой выдумкой с целью прославиться и выбить ассигнования на свои дальнейшие исследования. Но я отметил, что она уклонилась от прямого утверждения, что Ноллингер врёт. По поводу фотографии она объявила, что Ноллингер её не делал – при этом она также не заявила, что та является подделкой. И обо мне она не обмолвилась ни словом. И поскольку Ноллингер обо мне тоже ничего не сказал (но, видимо, совсем по другим причинам, нежели Рут-Клер), никто из Состояния не обратился ко мне за интервью. Ах, подумал я, как это утешительно для меня, что моя бывшая сама может позаботиться о себе…. Хоть бы обвинила меня в этой огласке. А теперь она будет ожесточённо относиться к моим любым будущим попыткам сближения с ней.

Несмотря на ранний час, я позвонил на ферму Парадайз, чтобы извиниться за всё случившееся и подставить плечо, на котором она может или поплакать или выместить злость. Записанное сообщение сказало, что предыдущий номер Рут-Клер больше не доступен. Я понял, что она подала заявку на новый номер и получила его, и в справочнике его нет. Это неожиданное событие поразило меня куда сильнее, нежели статья в газете. Ферма Парадайз стала для меня так же далека, как и остров Эспаньола или двор султана Сэйида Саида.

Не прошёл и час, как зазвонил мой телефон. Первый звонок был от Ливии Джордж, которая в большом возмущении спросила меня, видел ли я эту статейку в Состоянии, а потом стала громко рассуждать, как это коварный родственничек из Атланты умудрился сделать снимки немого друга Рут-Клер Адама прямо в её ванной комнате.

– У вас не племянник, а разбалтывающий секреты «Подглядывающий Том», – сказала она. – Если он ещё раз сюда заявится, мистер Пол, я его кормить не буду. И предупредите меня об этом заранее.

Я согласился, что Ноллингер подлый негодяй, и пообещал, что ей не придётся больше его обслуживать.

Затем, один за одним, мне позвонили репортёр издания Телеграф Токвиля, представитель передачи Шоу сегодня из NBC, дилер по искусству из Атланты по вопросу подрыва профессиональной репутации Рут-Клер, и два моих товарища по ресторанному бизнесу в Бьюла Форк Бен Садлер и Кларенс Тайдингс, которые выразили мне поддержку и надежду, что из-за болтовни в СМИ, развязанной в Атланте моим вредным племянником, моя бывшая жена не пострадает от нехорошего общественного внимания. По их словам, любой художник обязан находиться в конфиденциальных условиях. Я согласился с ними, поблагодарил за сочувствие и сослался на срочные дела. Репортёра, телевизионщика и дилера по искусству я отшил, будучи крайне любезным и категорически отказавшись что-либо комментировать.

После этих разговоров я отключил свой телефонный аппарат, оделся и отправился в магазин. Мои соседи радостно приветствовали меня, когда я столкнулся с ними там, но как-то подозрительно изучали, пока я отбирал себе в тележку мясо, сыры и другие продукты. Казалось, каждая домохозяйка в магазине A&P смотрела на меня так, словно я обманул её, а сам при этом притворяюсь любезным и безразличным к своему поступку. Меня смутило это скрытое наблюдение за мной всех подряд.

Когда я вернулся в Западный Берег, мой отключённый аппарат издавал звонкие звуки, предупреждавшие о прекращении обслуживания. Я подключил его. Сразу после этого телефон моментально зазвонил, и Эдна Твиггс заявила, что Рут-Клер пыталась дозвониться до меня.

– Сообщите мне её новый номер, – попросил я. – Я позвоню ей.

Но Эдна отказала:

– Никак нет, мистер Лойд. Я дам ей знать, что вы дома. Мне не разрешено сообщать её номер, не указанный в справочнике.

Хотя я и разозлился, но вынужден был подчиниться этому надоедливому, малоподвижному, но повсюду лезущему слепню Бьюла Форк. Вскоре раздался звонок, и в моё ухо полился мягкий, но усталый голосок Рут-Клер:

– Мы под осадой. На лужайке расположился фургон новостной службы канала Eleven Alive из Атланты, а ещё несколько – один из канала Columbus Ledger-Enquirer – припарковались у въезда на ферму или на дороге за нашим садом. Всё выглядит так, словно они устроили пикник на 4-е июля – в День Независимости, Пол.

– Ты хоть о чём-нибудь разговаривала с этими людьми?

– Они начали стучать около часа назад. Но я не отвечаю им. Сейчас на лужайке стоит мужчина и снимает наш дом на камеру, а ухоженная стильная молодая женщина с микрофоном в руках перед камерой что-то говорит о ‘злонамеренной недоступности художницы Рут-Клер Лойд’. Она уже проговорила эту фразу раза четыре или пять – может репетирует. Даже находясь здесь, наверху, в своей студии я её прекрасно слышу. Они совсем не скрываются, они ведут себя громко и настырно.

– Позвони в полицию, Рут-Клер. Позвони в Патрульную службу шерифа округа Хотлепойя.

– Я ненавижу такие дела.

– Они вторгаются на чужую территорию и создают неудобства хозяевам. Позвони Дэви Хаттону в Бьюла Форк и шерифу Кратчфилду в Токвиль.

– А что, если я высуну из окна нашу пушку калибра.22 и скажу им валить отсюда?

– Это приведёт к громким сообщениям в вечерних новостях по ТВ.

– Да, ты так думаешь? – Рут-Клер кисло усмехнулась. – Да простят меня небесные серафимы, может эта шумиха поспособствует подписке на мою серию Небесной Иерархии. AmeriCred слегка разочарована тем, как она идёт.

– Мы живём в век безопасности, Рут-Клер. Как Адам всё это переносит?

– Он стал более беспокойным и замкнутым. Он ходит по ванной на первом этаже с работающим вентилятором в руке – чтобы заглушить шум, доносящийся с лужайки.

– Ладно, надеюсь, ты закрыла шторы на всех окнах, в том числе наверху. Ты же знаешь, репортёры тоже умеют лазить по деревьям.

– Мы с Адамом установили жалюзи на некоторых окнах. Так что не беспокойся. Волнует только одно – как долго продлится это окружение. Я не могу работать в этих условиях. Да и у Адама развивается нервное расстройство.

– Пусть закон их прогонит. Для этого он и существует.

– Хорошо.

– Ты могла бы и сама об этом догадаться. И зачем ты мне позвонила тогда?

– Чтобы ты, тупица знал, сколько огорчений нам принёс, – но проговорила это она скорее с юмором, чем с огорчением. – И ещё кое-что помимо этого, Пол.

– О’кей, я весь во внимании.

– У Адама есть только один недостаток – он не умеет разговаривать. Поэтому мне вновь захотелось немного послушать красноречивого жулика из Бьюла Форк о том, как он проделывает свои делишки. – Она дала мне секунду или две поразмышлять над этим левым комплиментом, потом сообщила свой новый номер и суховато попрощалась.

Я посидел некоторое время, держа трубку в руке, но, наконец, повесил её, не дожидаясь, когда вмешается Эдна Твиггс и сообщит, что сейчас отключит меня от обслуживания.