Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

(Тяжёлый удар, потом удары поглуше) (Голос Чейни взлетает до неконтролируемого фальцета) Я ПОДОЗРЕВАЛ ЭТО, Я ПОДОЗРЕВАЛ, КТО ТЫ ТАКОЙ! ГОСПОДИ, Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЭТОМУ СВЕРШИТЬСЯ НА МОИХ ГЛАЗАХ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЗЛУ ПРОЦВЕТАТЬ! (Шуршание, а потом слабый голос) Оставьте меня, оставьте меня.

(Резкие шумы, потом гул статических помех и слабое дыхание).

6 ЧЕЙНИ (тяжело дыша): Моя голова раскалывается – я снова болен. Но как здесь мило. Я стою на коленях под деревом на краю поляны, где находится пагода… Я снова болен, но я сделал одну героическую вещь. Я, чёрт возьми, сделал только что героическую вещь. Вы ведь слышите меня, правда? Я же говорю громко… ОЧЕНЬ ГРОМКО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! И он не останавливает меня – он просто сидит, скрестив свои длинные ноги, и принимает всё, как оно есть… Не правда, дружок? Это так и есть, милый ублюдок… Он не может поверить в тот подвиг, что я совершил, Бен. Он не может поверить, что я освободил его от этого паршивого маленького боевого петуха. Трава залита кровью. Тёмной сладкой кровью. Слишком сладкой, Бен. Мне нужно встать…

(Чейни стонет. Шорох одежды, потом его напряжённый голос) O’кей. Всё прекрасно. Здесь есть кора, к которой можно прислониться, к дереву с колючей черепицей (Звук топота) Хорошо, хорошо. Я не позволю себе потерять контроль, Бен. Мы прошли маршем, точнее, тяжело ступая, через этот проход, этот портал мимо папоротников и цветущих фиалок… ох, чёрт, ты же не видишь, куда я показываю? Да ты бы и не увидел, если бы был здесь. Но мы с трудом пробрались оттуда, куда я показываю, и весь обратный путь я не терял голову. Кстати, у меня болит голова, потому что он ударил меня локтем в глаз. Они вечно бьют локтями, эти Асади – они думают, что локти только для того и существуют, чтобы бить других по рёбрам и лицам, в том числе и Холостяк. Он сбил меня с ног и пустил кровь, будь он проклят, когда я попробовал помешать ему убить бедную женщину – ту, что лежит сейчас на траве, вся выпотрошенная. Он отбросил меня, и я не смог остановить его. Затем он взвалил её на плечи и вытащил за ноги хяри из кустов. А потом помчался сквозь джунгли Дикого Леса, и в моей голове, в моём подбитом глазе зазвенели тысячи колокольчиков. Чтобы не потеряться, мне пришлось последовать за ним. Боже милостивый, мне пришлось ковылять следом за этой сумасшедшей компанией. Затем, когда мы добрались до этого маленького участка травы вблизи пагоды – вон она – он бросил мёртвую женщину на землю и выпотрошил её. Я смотрел, как он это делает, ещё пробираясь через джунгли… видите ли, я выбрался на поляну только спустя три-четыре минуты после него. Я просто рухнул, рухнул на землю и смотрел. Я прикрыл болевший глаз и прижмурил другой… через десять или двенадцать минут я забыл про преамбулу, так как женщина уже не напоминала Асади. Теперь вся трава усеяна её внутренностями, и Холостяку не пришлось меня бить, чтобы я не вмешивался. Но, Бен, я уже не мог что-либо с собой поделать из-за головы и усталости, и ничего не соображал. Я никак не воспринимал, что он разделывает то, что было живым существом. Однако, я смог исправить ситуацию так быстро, как только представилась возможность. Поэтому я и сейчас ещё не очень хорошо себя чувствую. Но голова моя уже прояснилась. И этот придурок меня больше не ударит. Так, тварь? Всё, что он может, это сидеть и пялиться на меня. Я его жутко напугал. Он-то думал, что я всего лишь какой-то безгривный недоносок Асади, и он никак не может примириться с моим новым образом. Бедный немой ублюдок. Мой героический поступок нанёс ему удар прямо в психологическое солнечное сплетение.

(Почти помпезно) Луны свидетели, что я убил хяри. Я убил хяри! Нет, нет, этот парниша, так и не может поверить, что я убил хяри, но клянусь небесами, что это так.

Только посмотрите на него, посмотрите, как он медленно выписывает восьмёрки своим подбородком. Боже, как я его напугал! Он считал меня просто одним из Асади, уродом-Асади, низменным псом-Асади, и когда он кончил кромсать эту жалкую несчастную женщину-Асади, эту длинноногую прелестную леди, и посадил на её тушу хяри, мне нужно было что-то сделать, и я подтянулся поближе. Но хяри сидел на её распотрошённом теле и слепо пялился на меня. Дружище-мальчуган посадил его охранять её труп, как это сделал Эйзен Другой на поляне в тот день, когда принёс туши трёх убитых родичей на общественное пиршество. Хяри уставился на меня, предупреждая, что мне нельзя двигаться, что я должен быть порядочным каннибалом и дожидаться, когда мне предложат мою долю. Но я не Асади – я был бы проклят, будь я Асади, – но я не Асади и не обратил никакого внимания на этого глупого часового парниши-мясника. Я взял и убил его. Я подбежал и ударил хяри ботинком. Он слетел с туши, а я подскочил к нему и со всей силы втоптал каблуком эту безглазую рожу в траву. Его тело треснуло, и потёк гной, как мазь из тюбика, издавая невыносимую вонь. От вида внутренностей хяри и исходившей от них вони меня затошнило. Я пошатнулся и упал на колени…

Холостяк не может двигаться. Убийство хяри дало мне власть, силу над ним. А он просто сидит и смотрит на меня. Запах травы оживил меня, убедил в моём геройстве, кровавом геройстве. И тогда я понял, что должен рассказать вам об этом, несмотря на подступавшую тошноту и приторно-сладкий запах травы.

(Насмешливо) Ты не трепещешь, парниша? Небось, тревожишься? Смогу ли я подойти к тебе и ударить по лицу? Да, конечно, смогу. Чёрт возьми, Бен, я контролирую ситуацию, я на коне!

(Смех, долгий смех, а потом тишина).

Власть – вещь мимолётная, Бен. (Задумчиво) Он встал – Холостяк – повернулся и посмотрел на меня, как на врага. Я подумал уже, что я мертвец, что мне хана. Я знаю, что это был кульминационный момент, и вам не надо требовать от меня последовательности в изложении, когда я плохо себя чувствую. Но он только смотрел на меня в течение минуты, а потом повернулся и пошагал через поляну к храму. Прямо сейчас он поднимается очень медленно по ступеням – серая фигура, ничем не отличающаяся от той серой фигуры, которую он убил. Взошли все луны. От всех троих он отбрасывает назад на ступени дрожащую тень. Я больше не пойду туда, парни, ему не нужно меня ждать, да он и не будет ждать. Прекрасно. Замечательно. Я останусь здесь в траве под виноградными лозами и огненными цветами до утра. А он пускай идёт, пускай идёт… Но, чёрт возьми, он не может оставить меня на этой поляне, заваленной кишками и с вонючей травой, чёрной от крови. Вы только посмотрите на это. Разве не ад? Вот гляньте (стон) на этот маленький шарик внутренностей, лежащий на траве, на который падает лунный свет. Три таких пульсирующих шарика покоятся на траве. Я думаю, это яйцеклетки, Бен, и все они размером с ноготь моего большого пальца. Намного больше, чем яйцеклетки у женщины-человека. Такие вот яйцеклетки. Яичники. Я так думаю. Они блестят и светятся, словно живые… Холостяк бросил их туда, в то время, когда потрошил несчастную жертву. Но он старался их не помять и разложил по траве в виде равностороннего треугольника. Их расположение очень сильно напоминает расположение сфер в кольце люстры, подвешенной в пагоде…

Но я туда не вернусь, парниша, – Я НЕ ВЕРНУСЬ ТУДА! ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЭТО? Я НЕ СОБИРАЮСЬ…

7 ЧЕЙНИ (озадаченно): Где оно? Эйзен, ты говорил, что мы сможем увидеть его из этой полусферы. Ты говорил, оно будет видно. Но я стою здесь, перед огромным храмом Асади, ни одна ветка не загораживает мне вид, но, чёрт возьми, Эйзен, я не вижу его. Я не вижу его! Только эти слепящие луны, танцующие вверх-вниз и небо, полное сверкающих лучей. Но где солнце? Где наше солнце? Эйзен, ты сказал, что мы сможем увидеть его невооружённым глазом. Я убеждён, что ты такое говорил, но я не вижу его! Оно затерялось где-то в паутине звёзд – затерялось!

(Внезапно решительным тоном) Я собираюсь вернуться в храм. Да, ей-богу, я так и сделаю. Холостяка совсем не волнует, останусь ли я здесь и сгнию вместе с бедной потрошённой женщиной, от которой он отказался.

Он отказался и от меня также. Двадцать минут я стоял здесь в одиночестве и смотрел на траву, на тёмную сладкую траву. Он хочет, чтобы я умер от этого приторного запаха. Вот чего он добивается, ведь я убил его хяри. Но человек, убивший хяри, не примет пассивно смерть. Он забыл о таком. Если мне предстоит умереть, Бен, это случится героически, а не так, как он хочет. Я слишком многое совершил, чтобы спокойно сидеть под деревом и дожидаться смерти или голода, я хотел бы выжить. Я не буду есть его подношение – эту несчастную потрошённую женщину – и не буду просто стоять здесь!

В пагоде есть прекрасная золотая верёвка, прекрасная золотая верёвка. Она должна сработать. Если парниша всё ещё потрясён своей потерей, своим ужасным горем и не захочет отвести меня на поляну – поляну Асади, – этот отвес может помочь. Я умею работать руками, и я могу сделать из отвеса петлю так же хорошо, как и этот толстокожий чувак. И потом доведу дело до конца. Не верите мне, парни, – придите и проверьте, как я справлюсь.

(Шуршание ног по грязи, тяжёлое дыхание Чейни, когда он взбирается по ступеням храма, стон открываемой тяжёлой двери).

(С этого момента каждое слово Чейни сопровождается кратким эхо, предательским отголоском, вызванным большим пустым пространством здания)******

****** Это одно из многих явно не симулируемых обстоятельств, которое убеждает меня в подлинности записей. Однако я не в состоянии определить, что из рассказываемого Чейни было наяву, а что является плодом галлюцинации.

Холодно. Ты не можешь даже представить, Бен, как тут холодно. Холодно и темно. От купола и люстры больше не идёт свет – канделябр погас! Мои глаза никак не привыкнут к темноте… (Звук удара) Это шкаф. Я расцарапал локоть. Полки опущены, и я поцарапал локоть об одну из полок. Я хочу постоять здесь минуту. Шкафы испускают свой собственный слабый свет – тёплый свет, – и я буду лучше видеть, если я постою здесь и приспособлюсь к освещению. Это тот самый шкаф, который я описывал вам вчера вечером, ну, или точно такой же. Статуэтка, нож, инструменты, оружие – всё то же самое. (Скребущий звук, слово царапают стекло) Хотя, подождите минутку. Есть отличие. Нижние полки-лепестки этого шкафа поломаны. Я стою среди обломков. И я не вандал, Бен, – обломки были здесь ещё до того, как я подошёл. Лёгкий удар, который я нанёс шкафу, к таким последствиям не мог привести – кто-то должен был энергично поработать над этими полками, чтобы так их поломать. Может Холостяк? Кроме меня и Холостяка здесь больше никого нет. Он что, хочет, чтобы меня преследовал топор? Ему понадобился один из ножей, чтобы справиться с розовокожим изгоем Асади, который убил его бедного резинового петуха? Бедный, бедный, резиновый петух – СЮДА, ДРУЖИЩЕ? ИЛИ БОИШЬСЯ МЕНЯ? (Грохочущее эхо; голос Чейни становится хриплым и доверительным) Я знаю, Бен, почему фонари лампы погасли, почему здесь так темно и почему сломан этот шкаф. Этот парниша хочет меня убить и подкрадывается ко мне в темноте. Это нормально. Это более героично, чем верёвка, отличная смерть – я с ним даже поборюсь немного. Беовульф и Грендель. Это не должно занять много времени. Женщина, которую тот убил, почти не почувствовала это, я уверен. СЮДА, ДРУЖИЩЕ! ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ Я! ДАВАЙ, ДАВАЙ! Я НЕ ДВИНУСЬ С МЕСТА!

(Сбивчивое эхо, диссонанс и отголоски. Тишина и только тяжёлое прерывистое дыхание Чейни. Оно продолжается четыре или пять напряжённых минут. Потом раздаётся треск и почти сразу слышен очень громкий звук разбивающегося стекла – словно упала на пол коробка, полная фарфора. Вскрик Чейни от неожиданности).

(Шёпот) Боже мой, пагоду заливает свет, идущий от трёх сфер, расположенных на широком железном кольце, что вчера висел под куполом. Но теперь всё иначе – это кольцо парит на высоте всего пяти футов от пола. Холостяк находится внутри кольца и бьёт по одному из шаров чем-то вроде кирки с длинной ручкой. Он уже отколол от его покрытия большой пятнистый кусок, который упал на пол и разбился. Вы слышали, как это произошло. (Во весь голос) И от всех трёх сфер исходит энергия – гневная энергия. Они наполняют храм электричеством и смертельным холодом – и своим гневом. Я уверен, что они генерируют какое-то поле, которое заставляет кольцо плавать в воздухе на уровне плеч Холостяка и удерживать того внутри себя, словно узника. Отвес мотается туда-сюда по мере того, как Холостяк ударяет по сфере – он почти запутался в этом отвесе. Холостяк, безусловно, заперт внутри кольца и продолжает бить киркой по переднему шару.

(Звуки ударов подтверждают рассказ Чейни – очевидно, ещё один кусок от сферы падает на пол и разбивается)

Какого дьявола он не убегает оттуда? Он что, застрял на том поле? Я вижу – он там чертовски чем-то занят и совсем не думает обо мне, тем более о том, чтобы убить меня. Всё так и есть. И это отлично. Я поддерживаю его в его деятельности, поддерживаю морально – КУЙ ЖЕЛЕЗО ПОКА ГОРЯЧО, ДИКОВИННЫЙ ДРУГ!

Все шкафы раскрыты, все полки очищены. Теперь я их вижу. Пагода вновь ожила. Потребовалась лишь темнота и немного насилия.

Передний сфера раскололась – он с неё сбил венец. Послушай это, Бен, послушай. Внутри уцелевшей нижней половины что-то движется. Кольцо наклонено в сторону, и здесь то, что движется, отцвечивает тусклым. Неожиданно тусклым. Если он продолжит бить по этим сферам, всё помещение погрузится во тьму – полки вернутся в исходное положение и останутся так навсегда. Ты слышишь скребущий звук в разбитой сфере? Ты слышишь его, Бен? Ты догадался, что это такое? Я могу и видеть и слышать. В этой темноте в данной раковине что-то мерцает – мерцает, словно клочья чёрного пламени…. Господи Иисусе, Бен, это скребётся хяри – весь чёрный и совершенно слепой хяри! Он цепляется за сохранившуюся раковину сферы, сохраняя вертикальное положение, даже когда её кольцо опускается к самому полу.

(Дрожание, которое отчётливо слышно на фоне голоса Чейни и постукивания палки Холостяка).

Он в воздухе – неуклюжий зверь, немного больше того, которого я убил. И здесь стоит запах, напоминающий тот, который был, когда я потрошил того, другого хяри. Проклятье! Асади идиоты! Холостяк бьёт по другому шару – хочет выпустить ещё одного. Он хочет выпустить всех троих, чтобы они, хлопая крыльями, погрузили нас во тьму. Может быть, и купол упадёт на нас.

С собой он может так поступать, – но со мной – нет, сэр! Я собираюсь уйти отсюда, Бен. Я скачусь вниз по ступенькам, пока ещё светло. Что за сумасшедший дом – священный сумасшедший дом. Старый Оливер Бов Орм должен поцеловать ближайшего червяка, потому что ему удалось избежать всего этого – воображаемого червяка, конечно. БоскВелд кишит такими воображаемыми червяками. Ну, а я собираюсь домой. Я иду домой, к вам. К вам, мои родные….

(Шаги, тяжёлый деревянный стон, а затем беззвучная тишина ночи, когда Чейни выходит в Дикий Лес)

8 ЧЕЙНИ (воодушевлённо): Боже, посмотри, как они взрываются! Я полностью освободил свой рюкзак. Я запускаю их в сторону старого дружище – солнца, где бы оно ни было. Словно салют на День Независимости! Вторая (слышны четыре или пять свистящих звуков). Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой. К тебе, Бен. К Эйзену, Моррелли и Джонатану. Вы не сможете сказать, что я не использовал ракету. То есть ракеты. (Смех). Боже, посмотри, как они пачкают небо! Посмотри на этот дымок! Смотри, как они выжигают вонь самообмана Асади! Нет, ей-богу, мы не уничтожаем каждую расу, до которой можем добраться. Ну, разве что только пигмеев. Но Асади, благослови их бог, делают это с собой сами – они претворяют это с собой уже на протяжении многих веков. И, Боже, посмотри на это фосфоресцирующее небо! Я только хочу знать, в каком месте находится солнце – мне хочется увидеть его. Я хочу увидеть его как осколок льда, сверкающий посреди пылающей паутины.

Рассказывает Томас Бенедикт: последние дела

Мы увидели ракетные сигналы и подобрали Чейни. Мозес Эйзен находился вместе со мной в вертолёте. Мы вылетели очень рано на 140-й день, чтобы доставить очередную посылку с продуктами Чейни, а затем облететь поляну Асади, чтобы увидеть ксенолога воочию. Капитан Эйзес наметил такой план, когда стало очевидно, что Чейни не собирается вступать с нами в связь по своей воле. Капитан хотел сам оценить состояние Чейни, возможно даже приземлившись и поговорив с ним лично. Он хотел вернуть его в базовый лагерь. Если бы не эти нетривиальные решения капитана, ракетные сигналы Чейни никто бы не увидел – они бы просто украсили пустое небо.

Но и мы увидели только две или три ракеты из тех, что он запустил, и нам пришлось изменить маршрут, чтобы его подобрать. Когда мы добрались до него, Чейни не выглядел тем воодушевлённым искателем приключений, каким он предстаёт в последнем монологе, – он производил впечатление уставшего и больного человека, и, казалось, не узнаёт нас. Он поднялся на борт вертолёта, лишь держась за наши плечи. Сняв с него рюкзак, мы завладели диктофоном, с которым он не расставался последние два дня, и «книгами глаз», которые он якобы обнаружил в храме Асади. И той же ночью я один прилетел на поляну Асади и забрал оставшиеся на ней его личные вещи.

Вернувшись в базовый лагерь, мы сразу же передали Чейни в руки врачей Вильямса и Тцуки, выделив для него отдельную комнату в лазарете. За это время, как я уже упоминал, он написал «Смерть и посвящение». Он утверждал, что мы подобрали его в четырёхстах или пятистах ярдах от пагоды, которую он описал. Он упорно утверждал это, хотя мы совершили несколько облётов того района, но никаких полян, способных вместить такое строение, там не обнаружили. Но ни в одном разговоре он не сказал, что был внутри пагоды. Только в записанной им ленте можно встретить это странное сообщение. Вы только что ознакомились с отредактированной версией записи и можете сами решить, насколько можно доверять различным сообщениям на ней. Одно можно сказать определённо – «книги глаз», что Чейни вынес из Дикого Леса Синестезии, реальны. И они должны были откуда-то взяться.

Эти книги – полная загадка. Они выглядят точно так, как их описал в своих записях Чейни, но ни одна из них не работает. Кассеты сделаны из цельного пластика, не имеющего швов, и проникнуть внутрь одной из них нам удалось, только разбив оболочку и стеклянное ушко и воспользовавшись старомодными инструментами часовщика. Если «книги» действительно были запрограммированы, как сообщал Чейни в своих записях, мы не обнаружили внутри ничего такого, на чём могли быть записаны эти программы, а также никакого источника энергии, которое бы обеспечивало быстрое отображение спектров. Моррелл предположил, что программы записаны непосредственно на молекулярной основе пластиковых оболочек, но средств подтвердить это у нас нет. «Книги глаз» продолжают оставаться тайной.

Что касается Чейни, то он, кажется, выздоровел. Он не стал обсуждать со мной запись, которую я ему один раз – только один раз – показал, а сказал, что собирается написать большущее исследование по собранным им материалам. «Про Асади надо всё изложить», – сказал мне тогда Чейни: «Изложить детальным образом. Крайне важно, чтобы культуры, которые мы обнаружим здесь, были изучены, и все данные о них были записаны на бумаге, магнитных лентах, голографических кубах. Перо сильнее меча, а бумага долговечнее плоти». Но Чейни не выполнил эту работу. Три месяца он прожил с нами, правил свои записи, работал в библиотеке базового лагеря, присоединяясь к нам в общей столовой лишь на одну трапезу из шести-семи. Он держался от нас особняком, точно также как в Диком Лесу от Асади. И он много думал – его охватили мрачные, меланхолические и даже фаталистические мысли.

Он сделал кое-что ещё, на что мы особо не обратили внимание. Он отрастил бороду и отказался сбривать её. Позднее мы поняли почему.

Однажды утром мы нигде не смогли найти Игана Чейни в базовом лагере. К вечеру он не появился. Эйзен отправил меня к домику Чейни и приказал провести в ней ночь. Он велел мне осмотреть вещи Чейни и попытаться определить, куда он делся, найдя записку, которую он мог нам написать, или по каким-нибудь случайным знакам. «Я не думаю, что он вернётся назад», – сказал капитан, и оказался прав. Но насчёт записки он ошибся – в заваленной книгами каморке я нашёл только потрёпанные тетради. Я все их прочитал той ночью, но прощальной записки не нашёл.

Только на следующий день, проверив свой почтовый ящик, я нашёл то, что велел мне поискать Эйзен. Я проверял его просто галочки ради – я знал, что свежая почта ещё не поступала. Возможно, я думал, что кто-то из лагеря мне что-то напишет, а обнаружил записку от Чейни. Единственное утешение, которое я получил, прочитав эту записку, стало осознание, что мой друг не решил покончить с собой, а успешно боролся с едва заметным, но неуклонно надвигавшимся безумием.

(Эйзен, прочитав это последнее предложение ещё в черновом варианте, выразил своё несогласие: «Сейчас ты глубоко ошибаешься, Бен. Чейни не только поддался своему безумию, но и покончил с собой – медленное самоубийство всё равно самоубийство»). Я думаю, эта записка выражает определённый тип оптимизма, и если вы, читая её впервые, не улавливаете светлой нити, то останавливайтесь и начинайте читать сначала. Потому что, если Чейни и покончил с собой – он умер за то, во что верил.

Я собираюсь вернуться на поляну Асади, Бен. Но не преследуй меня – тебе не удастся меня вернуть. Я достиг идеального согласия с самим собой. Вероятно, я умру. Уверен, без снабжения от вас я смогу обойтись. Я принадлежу Асади ни как изгой и ни как вождь, а как простой член общины. Я принадлежу к ним, даже если эта толпа глупа и упорствует в своём саморазвитом иммунитете к поучениям. Я – один из них.

Подобно Холостяку я напоминаю большого медлительного мотылька. Тигрового мотылька. И пламя, на которое я лечу и в котором умираю, является тем пламенем, которое поглощает медленно всех Асади.

Хорошего здравия тебе,

Иган.

Замечание Мозеса Эйзена:

Из-за исчезновения Игана Чейни в Диких Лесах Синестезии и объемлющего изложения записок Чейни, сделанного Томасом Бенедиктом, Академия Культурной Ксенологии наградила Бенедикта, а не Чейни, памятной медалью Оливера Бов Орм Фрэйзера. Мы хороним мёртвых, хотя и не забываем их. Но награждаем мы живых.