Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

В течение этого торжественного времени хяри быстро взбивал воздух тяжёлыми крыльями над Эйзеном Другим, а какой-то неизвестный мне Асади нежно поддерживал старого вождя за гриву. Когда все унесли с собой по куску изрыгнутой плоти, слуга вождя вынес его из места со священной рвотой, а хяри опустился на своего хозяина. На этом новый ритуал закончился.

Мне следует упомянуть, что Холостяк появился в траурной толпе, чтобы наравне со всеми выбрать и унести свой кусок на память о болезни Эйзена Другого. Он пришёл последним, взял кусок размером с ладонь и удалился на край поляны. Здесь он взобрался на дерево, над которым кружил хяри в своей катастрофической миссии за десять минут до этого. Холостяк оставался на нём до самого заката и наблюдал за поляной – совсем как я, культуролог-ксенолог, делаю по своей службе.

На 121-й, 122-й и 123-й дни Эйзен Другой продолжал болеть, и Асади мало обращали на него внимание, однако, два раза в день приносили воду и не наступали на него в своём движении. Хяри сидел у головы старого вождя. Он переступал с одной ноги на другую и ждал, как самодовольно подумал я, смерти своего хозяина. Хяри никогда не ест.

Ночью Асади бросили своего умирающего вождя, даже не взглянув на него и не испытывая ни малейшего сомнения, а я испугался, что он умрёт, когда их не будет. Несколько раз, глядя на его неподвижный силуэт в лунном свете, я считал, что он умер, и меня охватывала лёгкая паника. Есть ли у меня ответственность перед трупом? Только та, решил я, чтобы оставить его лежать и только проверить реакцию Асади, когда они вернуться на рассвете.

Но старый вождь не умер во все эти ночи, а на 124-й день произошло изменение. Эйзен Другой сел и стал следить за перемещением Денеболы по небу. Он смотрел на разъяренное солнце сквозь пальцы сцепленных рук – и Денебола, наверное, казалась ему размытым пятном. Хяри был неподвижен. Как всегда, он слепо сидел с самодовольным и всё знающим видом. Однако Асади заметили изменение в фигуре своего вождя и отреагировали на неё. Это изменение как будто стало подсказкой, и они скова разделились на две группы, расположившись в двух полукружиях с севера и юга от Эйзена Другого. Они наблюдали, как он бросает вызов солнцу, как он борется с его ярко-красной короной, как он скрюченными пальцами разрывает его размытые газовые потоки.

В полдень старый вождь поднялся на ноги. Он распростёр руки. Рыдая, он царапал воздух, а потом сдался и упал на колени.

Без каких либо видимых подсказок с каждой группы ему на помощь бросилось по паре Асади. Они подняли его на ноги. Другие на краю поляны оторвали большие блестящие листья и стали передавать через головы друг друга в направлении их упавшего вождя. Самцы, поддерживавшие Эйзена Другого взяли эти листья и, сложив из них ложе, опустили хрупкое тело вождя на него.

Только во второй раз, насколько я помню, Асади объединились, чтобы добиться чего-то (первый раз был тогда, когда они брили гриву у Холостяка). Но подобно очень древнему папирусу, их сотрудничество распалось, как только Эйзен Другой растянулся во весь рост на своём ложе.

Каждая из двух групп сохраняла свою видимую цельность, но бездумное обычное шатание сменило пристальное наблюдение за вождём. Денебола, освободившись от пристального взгляда старика, скатилась к горизонту.

Я беспрепятственно прошёл через всю поляну к умирающему старику и склонился над ним, стараясь не смотреть на хяри, который наблюдал за мной своим жутким лишённым глазниц лицом. Я проигнорировал буквально пустой взгляд этого существа и взглянул в настоящие глаза его хозяина.

Я испытал шок, буквально физическое отторжение.

Глаза старика были выжжены, представляли собой чёрные дыры в гуманоидной маске. Теперь уже не имело никакого значения, что его глаза до переглядывания с солнцем не могли пробегать соответствующий спектр. Сейчас выгоревшие, почерневшие, они были совершенно мертвы – две закопчённые линзы, ожидавшие, когда и тело старика примет их безжизненность.

И вот рассеянный красный свет просигнализировал о наступлении заката в этом лесистом участке БоскВелда, пронизывая Дикий Лес.

Поляна опустела.

Оставшись наедине с Эйзеном Другим и его хяри, я был убеждён, что именно этой ночью старик умрёт. Я пытался обнаружить хоть какой след жизни в его почерневших глазах, но тщетно, и отправился под защиту своего навеса. Однако я не спал.

Утром оказалось, что мои худшие опасения не оправдались – я выглянул и увидел, что Эйзен Другой сидит, скрестив ноги, на своём ложе, а хяри снова устроился на его плече.

А затем сквозь джунгли прорвался слабый жёлтый свет, означавший восход солнца и возрождение БоскВелда. Асади вернулись, заполняя поляну своими худощавыми телами, и вновь заняли свои позиции с севера и юга от умирающего вождя.

Начался 125-й день. И тут ритуал, который я думал проводят Асади, превратился в ритуал, в котором они были простыми участниками. Это была самая грандиозная, самая необычная и самая организованная церемония в их культуре. Я дал название событиям, прошедшим в этот 125-й день в их единой совокупности как Ритуал Смерти и Посвящения. Я считаю, что мы никогда не поймём узконаправленную «политическую жизнь» Асади, пока точно не интерпретируем каждый аспект этого ритуала. Где-то в контексте событий 125-го дня кроется смысл всего происходящего. И какой же ужасной оказалась встреча с неприкрытой правдой!

Цвет глаз всех Асади на поляне (за исключением Холостяка) перешёл в насыщенный оттенок меланхоличного индиго. И застыл на нём. Эффект торжественного единообразия поразил меня сразу, как только я вышел на поляну – хотя я и не собирался рассматривать скорбящих Асади, пока не изучу состояние Эйзена Другого. Глубокий индиго и абсолютная тишина. Глаза Асади были столь всё поглощающими, что даже поднявшаяся Денебола не могла отразить от них ни единого луча. Ну, или мне так казалось. Этот день парадоксально смахивал на картину импрессионистов, написанную бледными пастелями и тусклыми красками.

Затем головы, в которых так интригующе все глаза зажглись индиговым цветом, начали раскачиваться из стороны в сторону, и подбородок каждого Асади стал прочерчивать в воздухе цифру восемь. Все головы двигались в унисон. Это продолжалось в течение часа или больше, пока старый вождь, такой же слепой, как и его товарищ, сидел, скрестив ноги на своём ложе, и кивал своей головой в монументальной утренней тишине.

Затем, словно вычертив нужное число восьмёрок, Асади объединились и сформировали вокруг старика несколько концентрических кругов. При этом они не прерывали своего ритма качания головами, организованно занимая своё место в круге, и все в каждом круге продолжали раскачивающие движения. Несомненно, неслышимая, но воображаемая флейта в Диком Лесу сейчас превратилась в неслышимый фагот. Качание Асади было тяжёлым – их обширные гривы неспешно колыхались в хорошо срежиссированном танце. И Холостяк также за самым дальним кольцом покачивался в такт со всеми остальными.

Теперь я был единственным изгоем среди этого народа, так как я не участвовал в процедуре, а только наблюдал.

Ритмическое покачивание продолжалось в течение всего утра, а также и до самого наступления вечера.

Я вернулся под свой навес, но потом передумал – а не лучше ли мне забраться на дерево, где часто сидел Холостяк. Я забыл обо всём, кроме странной церемонии на поляне. Я ничего не ел. И я не покидал свой пост. Не переживал я и о своей разлуке с членами Третьей Денеболанской Экспедиции, находившихся в базовом лагере, – именно в этот момент я инстинктивно понял, что отказался от контактов с ними ради куда более тесных контактов с иными человеческими существами. Глядя на поляну, я был заворожен гипнотическими движениями лохматых игроков, которых щедрая вселенная вручила мне для изучения. Нет, слава милосердному Богу, что Иган Чейни родился не слишком поздно.

Меня клонило в сон, но я не спал.

Внезапно Эйзен Другой испустил последний безумный душераздирающий всхлип и схватил зверька, который цепко держался за его гриву. Он схватил их двумя своими руками паралитика (день как раз клонился к концу – я чувствовал, как последние лучи Денеболы уже неравномерно обогревали мою спину, как старое протёршееся одеяло). Эйзен Другой, казалось из последних сил пытался задушить хяри и, шатаясь, поднялся на ноги. Хяри махал крыльями, изгибался и смог-таки освободить одно крыло, замахав им ещё сильнее. Старый вождь усиленно сжимал руки, пытаясь выдавить всю жизнь из этого существа. Но у него не получалось. Хяри бил крыльями о воздух, царапал своими ручонками лицо вождя и в результате очистил его от мелких багровых ран, что засохли на щеках и лбу Эйзена Другого.

Во время этого противостояния Асади перестали раскачиваться и смотрели на него глазами, цвет которых менялся от индиго к бледно-голубому. Эйзен Другой сделал глубокий вздох и качнул хяри вперёд-назад и вверх-вниз, словно бармен взбивает коктейль.

Но хяри взмахнул крыльями и взмыл на высоту деревьев. Я было испугался, что он нырнёт прямо на меня, но он обогнул внутреннюю часть поляны и стал летать вокруг, делая виражи и беззвучно каркая. Его воображаемые крики сопоставились в моём сознании с воображаемым же фаготом. Тем временем Эйзен Другой обнаружив, что его руки опустели, расслабился и упал спиной вниз на своё ложе. Но его тело упало набок, а выжженные глаза повернулись – думаю, совершенно случайно – в мою сторону.

Вождь Асади умер. Он умер одновременно с заходом солнца за горизонт.

Я ожидал, что его соплеменники сбегут в Дикий Лес, оставив его тщедушное тело на попечение изумлённого землянина. Но они не сбежали. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, они остались на поляне. Притягательность смерти старика перевесила их страх оказаться на открытом пространстве вместе с тайнами тьмы.

Находясь среди веток, я понял, что я стал свидетелем двух вещей, которых раньше я у Асади не видел: Смерти и всеобщей неспособности противостоять ей. Что же принесёт ночь? Невыразительная, непредсказуемая ночь?

ЧАСТЬ ДВА – ПОСВЯЩЕНИЕ. Ритуал Смерти и Посвящения перешёл во вторую стадию прежде, чем я понял, что их будет больше одной. Я не обратил внимания на свой голод, я отбросил всякие мысли о сне.

А тем временем Асади собрались вокруг трупа старика. Самые невысокие среди них вышли в центр и подняли мёртвого вождя выше своих голов. Это были самые молодые, уродливые, слабые, худые, и они, образовав под телом старика двойную колонну, двинулись вместе с ним к северному краю поляны.

Расположившись в таком порядке, они заставили меня сделать поразительное открытие –все Асади в колонне имели одинаковую по форме и окрасу гриву цвета бежевой пены. И они безропотно несли тело Эйзена Другого. Более крупные и пропорциональные Асади (с пышной серебряной, серебристо-голубой или золотой гривами) сформировали по одной колонне с каждой стороны своих более блёклых сородичей, и все эти колонны, подобно воде в трубе, перемещались к северному краю – тому краю, через который не входил на поляну Эйзен Другой в тот день, когда он принёс три разделанные ритуальные туши.

Я вспомнил, что муравьи-погонщики использовали похожую структуру в виде колонн, когда им надо было перебраться на большие расстояния всей колонией – рабочие муравьи шли в центре колонны, а муравьи-воины снаружи. И ничто на том мрачном континенте не вызывало большего страха, чем муравьи-погонщики, за исключением, конечно, человека.

Я в самый последний момент сообразил, что они уйдут в джунгли, и я могу их там потерять, если мгновенно не слезу с дерева Холостяка. Чуть ли не падая, я соскользнул вниз. Сумерки отсвечивали в пыли уходящих колонн, и листья, сквозь которые проходили скорбящие, излучали мягкое призрачное свечение, словно пропущенное через светофильтр. Я побежал за ними. Однако оказалось, что я могу спокойно идти в одном ритме с ними, настолько размеренным был ход траурного шествия. Я пристроился сразу за их колоннами.

Самым последним, неисправимо зависшим в своём отвержении, шёл Холостяк. Когда вся траурная процессия погрузилась в Дикий Лес Синестезии, обстоятельства сложились так, что уже я оказался за Холостяком – законченный аутсайдер, Иган Чейни, который тщетно пытался подобрать ключик к двери, которая закрыла ему путь внутрь этой социальной группы.

И всё это время сумерки сгущались среди тысячи целеустремлённых участников и шелестящих листьев.

Уже уходя с поляны, я оглянулся и поискал хяри. Я увидел, что он пролетел над той частью процессии, где невысокие Асади на своих плечах несли тело его хозяина. Увернувшись от ветки, хяри непреднамеренно сделал «мёртвую петлю» и приземлился на костлявую грудь Эйзена Другого. На таком видном месте над головами Асади он совершил какой-то прихорашивающийся танец. Он смахивал на смазанного жиром петуха, красующегося перед курицей.

Затем процессия свернула влево. Дикий Лес скрыл от меня всех участников, и тьма стала стремительно приближаться, как чёрное конфетти.

Я шёл по следам Холостяка и ожидал нового откровения.

Я не знаю, как долго мы шли сквозь поющую листву, ароматные лианы и хлопья голубого воздуха. Даже стараться не буду определить.

Открылась поляна, и на ней вздымалось в небо что-то типа восточной пагоды – широкая непроницаемая масса чего-то явно построенного, сделанного искусственно. К этому времени взошли все три луны, и сплошная чёрная громада данного сооружения была освещена бордовым светом, напоминающим античное золото, который испускали эти луны. Ещё до того, как шедшие в конце процессии вышли на поляну, мы смогли увидеть высокие, похожие на драгоценные камни крылья внезапно представшего перед нами артефакта, и я был явно не одним, кто пожелал мгновенно обратно нырнуть в кошмарный лес.

По мере того, как мы приближались к строению, все члены как внутренней, так и внешних колонн, не прекращая ходьбы, стали раскачиваться из стороны в сторону. Голова Холостяка тоже двигалась по широким дугам, и всё его тело дрожало, как от приступа лихорадки. Но так как его наказали за то, что он приводил меня на это место, возможно, он дрожал от страха. С другой стороны, если бы Асади хотели, чтобы этот храм оставался в неприкосновенности, они бы уже наказали меня за моё присутствие здесь?

У меня хватило здравого смысла уйти с дороги. Я залез на дерево на краю поляны, на которой стояла пагода. И теперь я наблюдал за процессией в относительной безопасности.

Серые фигуры двигались в тени, отбрасываемой храмом Асади. Внезапно вспыхнули два яростных пламени в железных факелах, напоминавших те, что зажигают в карнавале Марди Гра. Они находились на верхней обширной площадке каменных ступеней, которые вели к богато украшенной двери храма. Два этих факела, сопровождаемые серыми фигурами, спустились по ступенькам. Никогда я раньше не видел, чтобы Асади использовали огонь, а такое глубокомысленное употребление огня и горючего материала, о котором я и помыслить не мог, напрочь разрушило большинство моих сложившихся представлений об этом народе. Тем временем четыре колонны Асади выстроились перед лестницей, ведущей в древнюю пагоду, и шесть слуг с бежевыми гривами понесли труп Эйзена Другого, окрасившийся в свете факелов в яблочно-зелёный оттенок, вверх по широким каменным ступеням к такому же каменному катафалку у двери. Они положили труп на него и выстроились позади по трое с каждой стороны лицом к своим ожидающим сородичам и суровой двусмысленности Дикого Леса. Я не привык к такому зрелищу, к такому безвкусному великолепию и стал думать, что, возможно, в моих венах течёт плаценол – плаценол или что-то ещё более зловещее.

Луны плакали своими молчаливыми ртами. Фонари из Марди Гра отбрасывали неустойчивые пятна света.

Но ритуал ещё не закончился. Опустилась ночь, луны перемещались по небу, и четыре колонны членов племени Асади продолжали двигаться в определённом порядке. Они дёрнули себя за гриву. Они посмотрели на полускрытое листьями небо. Они посмотрели себе на ноги. Некоторые распростёрли свои руки и уставились на луны, борясь с ними, как это делал Эйзен Другой в противостоянии с солнцем – Денеболой. Но никто не уходил с поляны, хотя я чувствовал, что многим очень хотелось это сделать.

Вместо этого они, преодолевая свой страх, чего-то ждали – пагода и труп их вождя управляли ими. Точно также и я, застрявший на дереве, как какой-то шип, вынужден был демонстрировать аналогичное грозное терпение. Наконец, самая последняя из лун скрылась в дальних джунглях БоскВелда. Два железных факела погасли, как догоревшие свечи. Холостяк заёрзал.

Существовали две пустоты. Одна пустота имелась в природе между окончанием ночи и наступлением дня. Другая пустота наблюдалась в особенной иерархии социальной структуры Асади, которую странным образом заполнял Эйзен Другой до своего противостояния с солнцем и последовавшей за этим смерти. Две пустоты находились в поиске субстанции, которая должна была заполнить их.

На дереве, держась за две ветки ивы, я мысленно записал эти две параллели. Когда наступит рассвет? Какого преемника Асади собираются назначить вождём?

Переполох на поляне прервал эти мои возвышенные размышления. Посмотрев вниз, я увидел, что четыре стройные колонны Асади превратились в беспорядочную массу мельтешащих тел – точно такую же, как на их повседневной поляне. Полный хаос и анархия. Всплеск необузданной иррациональности. Как может обособиться пустота «лидерства» в этом произвольном смешении разрозненных частей? Только пагода имела незыблемость – только она не двигалась.

Подняв голову наверх, я увидел, что хяри вождя продолжал летать над этим беспорядком, но он парил, словно хищный сокол, а не махал крыльями, как безобидный пеликан. Он скользил в неравномерном предрассветном бризе легко и с необычной грацией и вскоре вспыхнул крошечной искрой, уловив отражённый от центрального шпиля храма рассветный луч.

Наблюдая за ним, я почувствовал, что у меня закружилась голова.

Затем хяри сложил крылья и с головокружительной скоростью стремительно понёсся вниз с розоватого неба. Я чуть не свалился с дерева. Мои ноги соскользнули с развилки, и я повис, держась только руками за две ветки, прямо над краем двора пагоды. Охваченная тревогой толпа пребывала в такой панике, что не обращала на меня никакого внимания.

В это время хяри приблизился к земле.

Он нырнул в беспомощную толпу Асади и пролетел над их головами и плечами, касаясь их своими жестокими зазубренными крыльями. Погружаясь между телами и выныривая, хяри снова замахал крыльями, подобно рваной оконной шторе. Вся грация с него спала, и остался один грубый эксгибиционизм (я даже не могу подобрать слово для описания его вида) – что-то типа неэффектного мельтешения. Но существо делало то, что хотело сделать, и в предрассветной полутьме я увидел, как оно оставляло глубокие раны на лицах нескольких Асади.

Тем не менее, какие-то Асади пытались поймать хяри, тогда как другие – и это было более благоразумно – стремились уклониться от его пути, падали на землю, садились на корточки, прикрывали голову руками, стремились проползти между ногами. Хяри ничего не разбирал. Он оставлял раны своими острыми, как лезвия, крыльями на любом, независимо от того, пытался он схватить это существо или спрятаться от него. И глаза всех Асади переливались разными цветами – у каждого своими. Энергетика таких стремительных движений вызвала фосфоресценцию на поляне из-за выделяющегося тепла.

Я бросил взгляд на Холостяка и отметил, что цвет его глаз никак не менялся. Они всё время оставались мутными, в них не светились ни интеллект, ни сострадание. Он стоял в стороне от своих паникующих товарищей и не пытался ни поймать хяри, ни спрятаться от неё. Что касается этого злобного создания, оно, то взлетало повыше, то бросалось вниз, и, совершая неуклюжие виражи, хлестало всё живое. Наконец, оно взмыло ввысь сквозь тень пагоды, дико махая крыльями, затем перевернулось и спикировало прямо на лицо Холостяка. Оно повалил того на землю и стало наносить бесчисленное множество ударов.

Асади притихли и все до одного выстроились в беспорядочную очередь и стали наблюдать за этой непредсказуемой развязкой, предпоследним актом их дневного ритуала. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять – понять, что Холостяк был кандидатом, отобранным на занятие освободившейся должности вождя. И это почему-то воспринималось, как неизбежный выбор.

Мои пальца разжались, и я упал на поляну. Передо мной были спины двадцати или тридцати Асади, за которыми я не видел Холостяка и что с ним происходило, хотя я продолжал слышать взмахи крыльев хяри, а также отметил, что дыхание членов племени стало иным. Затем фигура, безумно размахивающая руками, нарушила гладкую поверхность спин и стремительно метнулась сквозь сужающийся промежуток между телами справа от меня. Я понял, что это Холостяк уже поднялся на ноги и пытается отбиться от хяри. Вместе с ним они с трудом поднялись по ступенькам перед храмом и оказались на площадке перед катафалком, где всё ещё покоился Эйзен Другой.

Теперь я мог хорошо видеть, как и все остальные, что там, на священном месте, Холостяк капитулировал перед неизбежным.

Он опустился на колени, склонил голову вниз и прекратил сопротивляться. Хяри, почувствовав победу, стал махать крылом над телом мёртвого вождя. С дьявольской методичностью он резал лица стоявшим в карауле Асади, колыхаясь в воздухе, словно обёрточная бумага. После этого он уселся на голову Холостяка. Помахивая крыльями для равновесия, он со слепым триумфом смотрел на толпу Асади и на меня.

Никто не двигался, никто не дышал, никто не обращал внимания на рассвет, который освещал потемневшую медь пагоды, словно покрывал её злой изморозью – изморозью на лбу древности.

Медленно, после мгновения более тяжкого, чем древность пагоды, Холостяк поднялся на ноги. Он был облачён в отрешённость и невидимую одежду изолированности, ещё более ощутимую, чем ту, которую он испытывал, будучи простым изгоем.

Он был назначен, выбран и благословлён быть вождём.

Хяри перебрался с головы Холостяка на его плечо и запустил свои крошечные пальчики в клочья его покромсанной гривы. Там он и застыл – снова безжизненный и шершавый.

Ритуал Смерти и Посвящения практически закончился, и двое из носильщиков переместились, чтобы довершить его. Они коснулись головы и ног Эйзена Другого кончиками двух факелов, и в тот же миг тело старика вспыхнуло зелёным огнём. Бушующее пламя взметнулось по фасаду храма, словно поощряя окислившуюся от времени медь пожрать здание. Холостяк стоял чуть ли не в центре этого огня, и я испугался, что и он также будет пожран. Но этого не случилось ни с ним, ни с хяри. Огонь угас, Эйзен Другой полностью исчез, и носильщики трупа спустились по ступенькам и растворились среди оживших Асади.

Ритуал Смерти и Посвящения пришёл к концу.

Преследуя цели настоящего этнографического исследования, я минимизирую значимость того, что последовало после этого, и изложу произошедшие тогда события очень кратко, как только могу.

Несколько Асади обернулись и увидели меня, стоявшего на поляне перед пагодой. Они реально уставились на меня. После того, как они игнорировали мою персону на протяжении шести месяцев, я совсем не имел понятия, как мне следует реагировать на такой очевидный знак, что меня внезапно заметили и признали. Крайне удивившись такому, я сам уставился на них. Они начали приближаться ко мне, и враждебность их помыслов была очевидной из-за резко потемневшей окраски их глаз. Позади меня открывался Дикий Лес Синестезии. Я повернулся, что броситься в её растительность. Но тут же на предполагаемом пути моего побега, перекрыв его, мгновенно образовалась небольшая группа Асади. Среди этой группы я сразу узнал индивида, которому дал имя Бенджи. Не испытывая к нему ничего, кроме смутного отеческого чувства, я предложил ему свою руку. Но его нервная рука в ответ метнулась вперёд и ударила меня по уху. Я упал. В рот попала грязь, а в глаза бросились опускавшиеся ко мне серые лица, и я понял, что мне следует очень даже испугаться. Но я спокойно выплюнул грязь, так как лица и гривы столь быстро ретировались, что я просто не успел испугаться – страх испарился, как спирт, налитый тонким слоем в широкое блюдо.

Над головой раздалось знакомое хлопанье крыльев.

Я посмотрел вверх и увидел, как хяри опускался на вытянутую руку Холостяка. Он направил это существо на своих сородичей, чтобы спасти меня. И это простое действие показало ошеломляющую сложность отношений между вождём Асади и его хяри. Кто из них главный? Каким командам подчиняется?

В тот момент мне было всё равно. Денебола вставала, и Асади просочились в Дикий Лес, бросив меня, ничтожного карлика перед их величественной разрушающейся пагодой и нерешительным вождём, который смотрел на меня с верхней площадки лестницы. Хотя Холостяк и вёл себя отчуждённо, он привёл меня обратно на нашу обычную поляну, так как я сам никогда бы не нашёл её.

По общему признанию банальный урок, который я извлёк из этого опыта, члены Академии, состоит в том, что даже для культуролога-ксенолога – а возможно, и именно для культурола-ксенолога, – крайне выгодно заводить друзей.

Рассказывает Томас Бенедикт: краткое промежуточное замечание

Я вставил эту статью просто из чувства долга. Так как я один из немногих людей, которых Иган Чейни считал близкими себе, я, вероятно, единственный, кто мог бы написать её. Раздел, который вы только что прочитали – Ритуал Смерти и Посвящения – Чейни написал в лазарете базового лагеря, где он приходил в себя после пережитого и восстанавливал свои способности существования в нормальном человеческом обществе. В одном из разговоров со мной он сравнил себя с Гулливером после его путешествия в страну Гуигнгнмов. В любом случае помимо Смерти и Посвящения Чейни больше ничего об Асади не подготовил непосредственно к публикацииt, хотя после выписки из лазарета, как я знаю, он собирался сесть за написание книги о них.

Как я уже говорил, за разбор и редактирование разрозненных записей я взялся из чувства долга – двойного долга: в первую очередь перед Иганом Чейни, моим другом, а во вторую – перед огромным числом заинтересованных людей, которые хотят понять своих инопланетных соседей, чтобы лучше понять самих себя. Личная неудача Чейни не должна быть нашей общей неудачей.

Вернувшись на поляну Асади после Ритуала Смерти и Посвящения, Чейни пробыл ещё две недели в Диком Лесу Синестезии. На 126-й и 133-й дни я доставлял посылки, но, как и просил Чейни, не делал облёта поляны, чтобы убедиться в его состоянии здоровья. Он сказал мне, что свидетельством удовлетворительности его состояния будет отсутствие на месте доставки клочков бумаги от предыдущей привезенной мной посылки. Аргумент, что он не единственное существо, которое может утащить посылку в Диком Лесу Синестезии, Чейни в рассмотрение не принимал.

«Мне следует быть активным» – написал он в одной из редких записок, оставленных в пункте нашей доставки в Диком Лесу. «У Асади наблюдается признак инициативности, как у больных малярией. Но ужаснее и ошеломляющее всего, друг Бен, это то, что в Диком Лесу больше никого нет. Совсем никого!»

Сейчас я являюсь единственным владельцем личных вещей Игана Чейни. К ним относятся его личные и профессиональные дневники, ряд неразобранных официальных отчётов, ленты с полевыми записями и небольшая часть переписки (о ней я упомянул выше в сноске). С теми записями об Асади, которые мне не принадлежат, я ознакомился благодаря участию в Третьей Денеболанской Экспедиции. Я говорю об этом, так как знаю неопровержимый факт, что за время последних четырнадцати дней своего пребывания в Диком Лесу, Чейни не сделал ни одной записи в своих дневниках, ну, или он эти сомнительные записи так тщательно потом удалил, что нет никакой уверенности, что они вообще существовали.

У нас есть только один отчёт за последние две недели. Это магнитная запись, замечательная запись, и, думаю, Чейни уничтожил бы её, если бы мы, вытаскивая Чейни из джунглей, просто не вырвали диктофон из его рук.

Я прослушивал эту запись много раз от начала и до конца и должен сказать, что совершить такое – это настоящий подвиг, пойти на который мало у кого хватило бы терпения. Однажды я попытался обсудить эту запись с Чейни (это случилось спустя несколько дней, как его отпустили из лазарета и я полагал, что он сможет с высокой степенью объективности справиться с ужасом пережитого), но он заявил, что я много выдумываю. Он сказал мне, что в диктофон не говорил ничего вообще о Холостяке

– …превращение? – спросил он. – Ты используешь это слово?

Я тут же включил ему запись. Он послушал её минут десять, а потом встал и выключил. Его лицо вдруг осунулось, взгляд стал растерянным, а руки задрожали.

– А, это – сказал он, не глядя на меня. – Это была шутка. Я придумал её, потому что ничего лучшего мне в голову не пришло.

– И звуковые эффекты тоже? – спросил я недоверчиво.

Вновь не глядя на меня, он кивнул, однако обстоятельства его обнаружения опровергали это неуклюжее разъяснение, разбивая его в пух и прах. Но Чейни продолжал молчать по этому поводу. Во всех своих записях и разговорах с нами за последние три месяца он никогда не упоминал даже намёком о своих грязных приключениях за последние две ночи в Диком Лесу. Я представляю ниже слегка отредактированную стенограмму записи этих ночей. Эту финальную часть нашего с ним совместного виртуозного сотрудничества я называю лоскутной этнографией.

Монолог Чейни: две ночи в Диких Лесах Синестезии

Привет всем! Какой сегодня день? День как день, только ТЫ ТЕПЕРЬ НАХОДИШЬСЯ ЗДЕСЬ! Здесь, то есть со мной. Я веду тебя в поход…. Но простите мою изначальную ложь – это необычный день. Ведь как часто я водил тебя в экспедицию?

Думаю, сегодня 138-й день, и вчера Холостяк вернулся на поляну – вернулся впервые с того дня, как хяри помазал его, так сказать, фекальной мазью вождя. И я почти отказался от него. Но вчера днём он вернулся на поляну, неся хяри на своём плече, и уселся в центре поляны, как это делал Эйзен Другой. Реакция Асади была точно такой, какую они демонстрировали в отношение Эйзена Другого. Все покинули поляне ПОЛНОСТЬЮ! Каждый оказался ЗА ЕЁ ПРЕДЕЛАМИ! Снова вернулись старые добрые времена, парни, только актёр, игравший центральную роль, оказался моим другом – кстати, несколько раз спасавшим мою жизнь. Да, сэр.

После жары, скуки, восьми или даже ста дней липких дождей – а мой навес протекал, как дуршлаг – я не мог быть более довольным.