Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

ДУША: Есть признаки, доктор Чейни. Глаза, например. Но даже если бы не было никаких признаков, ты бы всё равно подозревал, что Асади разумны. Разве не так, Иган?

САМ: Да, догадываюсь. Их неуловимый интеллект преследует меня.

ДУША: Но ты исказил факты. Ты ужасно их переврал.

САМ: Как? Что это значит?

ДУША: Ты, Иган Чейни не можешь быть тем, кого преследуют призраки – ты слишком рациональный человек, чтобы верить в них. Я являюсь тем, кого преследуют, кого можно сбить с толку, кто одержим коварными духами сомнения и отвращения.

САМ: Отвращение? Ты дважды использовал это слово. Почему? Что ты имеешь в виду?

ДУША: Потому что я ненавижу Асади. Я презираю их каждый значимый – или незначимый – поступок. Они сковывают меня своей чуждостью. И поскольку они влияют на меня, то и ты, доктор Чейни, их ненавидишь – ибо ты есть цивилизованная оболочка порождённых мной реакций на мир. Тебя преследуют не Асади, дружище, а я.

САМ: А тебя они преследуют? И как ты это воспринимаешь?

ДУША: Как есть. И хотя ты знаешь о моей ненависти к Асади, ты притворяешься, что та часть её, которая проникает в тебя, есть что-то типа обиды. Ты полагаешь, что испытываешь обиду на Асади за то, что они поколебали твою научную объективность, твою научную беспристрастность. Но правдивости ради, ничего такого нет. Ты ощущаешь такое же сильное отвращение к их чуждости, которое у меня превратилось уже даже в болезнь. И оно вызвало у тебя глубокую непреходящую ненависть. Так что, это я преследую тебя.

САМ: С ненавистью к Асади?

ДУША: Да. Признай это, Иган. Признай, как учёный, что ненавидишь их.

САМ: Нет. Нет, чёрт возьми, не признаю. Потому что мы истребили пигмеев, от первого до последнего. И как я могу сказать, что ненавижу Асади… ненавижу Асади, когда мы убили всех без исключения пигмеев? Хотя, бог мой, ты прав – я ненавижу Асади.

Повседневная жизнь: полевой доклад

Из профессиональных лент библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Снова вечер. У меня уже есть навес. Он защищает меня от дождя лучше, чем пористая крыша Дикого Леса. Я здесь уже двадцать два дня. Моя плоть покрылась плесенью. Под этой плесенью ползают мускулы, словно змеи, которых нет на БоскВелде. Я пропитан ослепительным светом Денеболы. Я как Гулливер среди йеху, и даже мой собственный голос, говорящий в этот диктофон, не успокаивает меня.

Однако это не то, что вы хотите от меня услышать.

Вам нужны факты. Вам нужны мои заключения о поведении Асади. Вам нужны доказательства того, что мы обратили внимание на форму жизни, обладающую хотя бы базовыми способностями к логическому мышлению. У Асади есть такие способности, клянусь. Я убеждён в этом. Но в первую и вторую неделю моего пребывания среди них эта убеждённость базировалась исключительно на моих догадках и предположениях, которые не имели под собой эмпирической базы.

Но постепенно доказательства наличия интеллекта у них стали накапливаться.

О’кей. Позвольте мне представить строго научный отчёт о проделанной работе, а не рассуждения, основывающиеся только на догадках моего смертного «я». От кого-то в аспирантуре я слышал подобную фразу. В любом случае, остальная часть этой записи будет посвящена описанию повседневной жизни Асади.

День из их жизни – типичный день из их жизни. Ну, за исключением того, что я завершу свой рассказ об их повседневных делах описанием необычного события, которое произошло буквально сегодня днём. Подобно Торо, я попытаюсь сжать время в угоду собственным художественным и научным целям. Так что держитесь, ребята.

На рассвете Асади вернулись на футбольное поле. Они бродили по нему, занимаясь чем угодно. Сексуальные забавы и причудливое разглядывание чего– или кого-либо – вот единственные действия, которые хоть как-то можно причислить к «социальным», если только простое нахождение в толпе вы к таковому не относите. Я называю этот их дневной образ жизни Равнодушным Единением.

Но когда Асади начинают совокупляться, их равнодушие сменяется довольно сильной враждебностью – оба партнёра ведут себя так, словно хотят убить друг друга, и зачастую это чуть и не происходит (я ещё не видел процесса рождения маленьких Асади, если вы интересуетесь – вероятнее всего, рождение молодняка происходит в Диком Лесу Синестезии, и самка пребывает в это время в изгнании, хотя я точно не знаю). Что касается разглядываний, то они длятся недолго и сопровождаются бурной жестикуляцией и сотрясением гривы. В ходе этих смотрений в глаза друг другу их цвет меняется с удивительной быстротой, пробегая весь возможный спектр (наверное, и выходя за его пределы) за считанные секунды.

Теперь я готов сказать, что эти стремительные изменения цвета глаз и есть эквивалент устной речи Асади. Я в этом уверен, Эйзен. Если бы вы были рядом со мной, я бы выдвинул эту теорию намного раньше, но меня беспокоят биологические аспекты любого исследования, поэтому я действую осмотрительно. Три недели наблюдений окончательно убедили меня в том, что противники в этих переглядываниях контролируют внутренние химические изменения, которые и вызывают изменения цвета глаз. Другими словами, закономерность и обусловленность изменений на лицо. И разум, контролирующий эту закономерность, не может быть примитивным. Я также не могу поверить, что изменения цвета глаз есть результат непроизвольного рефлекса. Изменения происходят осознанно. И они необычайно сложны.

Старый Оливер Бов Орм был прав – у Асади есть «язык».

Тем не менее, несмотря на пользу этого заключения, оно мало что нам даёт. Я всё равно провожу свои дни как натуралист-наблюдатель, следящий за жизнедеятельностью муравейника, а не как культуролог-ксенолог, пытающийся найти разумного союзника в исследовании монументальных пустот космоса. Новый день мучительно похож на предыдущий. И я не могу винить в этом свой статус изгоя среди них, потому что единственное, чем заняты Асади, – это секс и переглядывания. Меня совсем не огорчает мысль, что я отстранён от этих их действий. В какой-то мере, я не такой уже и изгой по отношении ко всем этим существам. Можно сказать, что мы все с ними лишены праздника жизни, ибо у нас нет карточных клубов, дискотек по субботам или групп по интересам выходного дня, которые могли как-то обогатить нашу жизнь.

В отличие от всех других сообществ, которые я когда-либо видел или о которых читал, у Асади нет никаких значимых социальных собраний, никаких праздников общественной солидарности, никаких уникальных ритуалов группового сознания. У них даже нет семей. Отдельный индивид является единственной ячейкой их «общества». Но в то же время процессы отчуждения у них существуют. Рассеивание Асади с наступлением сумерек фактически переводит их разобщённость в физическое состояние. И разве за многие века мы не убедились, что такая разобщённость губительно для души? Каким образом Асади продолжают жить как один народ? И зачем они это делают?

Но хватит вопросов. Как я упоминал ранее, сегодня произошло кое-что необычное. Оно произошло днём (как я понимаю, оно всё ещё происходит). И хотя это событие поставило больше вопросов, чем дало ответов, оно спасло меня от однообразия повседневной жизни с Асади. Как и прежде, это событие связано со стариком, который появился на поляне более недели назад. С ним, а также с рептилоидным существом, что сидело на его плече, словно проклятие, – с хяри.

До сегодняшнего дня я никогда не видел, чтобы двое Асади обедали вместе. Как у землянина западной культуры, у меня вызывает беспокойство привычка есть в одиночестве. Это выглядит тревожно и удручающе. В конце концов, я сам уже больше трёх недель ем в одиночестве и страстно мечтаю посидеть за общим столом вместе с Бенедиктом, Эйзеном, Моррелли, Джонатаном и со всеми остальными в базовом лагере. Моё пребывание в среде странных традиций и чуждых культурных моделей породило эту тоску. И потому я всегда с интересом и полным непониманием смотрел, как Асади уединяется от сородичей и ест – сосёт корни, жуёт листья и, как я сообщал неделю назад, грызёт кору и сердцевину деревьев. И делает это один, в отдалении, как некое обязательное упражнение по изоляции.

Сегодня это изменилось.

За час до наступления сумерек на поляну вышел старый Асади, нагруженный очень тяжёлой ношей. Как и в прошлый раз все Асади разбежались по краю поляны у стены джунглей. Я наблюдал из своего навеса. Моё сердце колотилось, как жаба в банке. Я всё задавался вопросом – вернётся ли загадочный старик? И вот он вернулся. Хяри на его плече еле шевелилось – оно казалось распухшей резиновой куклой, почти без следов жизни. В течение всего времени, за которое я наблюдал за стариком, хяри пребывал в этом коматозном вертикальном состоянии и ни разу не шелохнулся.

Старый Асади (которого я уже решил считать как бы отчуждённым и таинственным вождём) остановился в центре поляны, осмотрелся, а затем стал с трудом снимать со спины свою ношу. Она висела на ней, прикреплённая с помощью двух ремней.

Ремней, Эйзен: Р-Е-М-Н-Е-Й.

Понимаете, что я почувствовал в этот момент? Да и сама ноша вызвала мой сильный интерес. Видите ли, старик опускал на землю жирную, коричневато-красную тушу животного. Мясо блестело в заходящих лучах Денеболы и от своего внутреннего колыхания. Оно было разделано, Эйзен, и приготовлено, и старик принёс его, чтобы предложить своему народу.

Он положил тушу на пыльную землю общинной поляны и вытащил свои ремни из надрезов на мясе. Затем он отступил назад на пять-шесть шагов. Медленно несколько взрослых самцов стали возвращаться на поляну. Они приблизились к подношению старика с медлительностью воров в тёмной комнате. Я заметил, чти их глаза меняли свой цвет в яростном темпе – Асади разговаривали друг с другом с интенсивностью сотни игрушечных калейдоскопов.

Глаза менялись у всех, кроме старика, принёсшего подношение. Он стоял в стороне от мяса, и его глаза – некрашеные фарфоровые блюдца – были цвета тусклой глины.

Цвет его глаз никак не изменился и тогда, когда эти самцы Асади набросились на мясо и стали отрывать от него куски с красивыми прожилками, при этом молча толкались локтями и царапали друг друга. После этого всё больше и больше самцов Асади начали бросаться на тушу. С краёв поляны, выходя из тени, к ней стали приближаться и самки с молодёжью. Мне пришлось выйти из-под навеса, чтобы посмотреть на то, что происходит. Но вскоре я ничего не видел, кроме роя тел, грив и оживлённого раздора.

Прежде чем большинство Асади осознало это, Денебола закатилась за горизонт.

Осознание этого факта начало распространяться от самок и молодняка, находившихся с края, и далее в глубь толпы, словно степной пожар. Первые особи, осознавшие это, устремились в дикие джунгли. За ними последовали остальные. В конце концов, в течение нескольких секунд даже самые свирепые самцы подняли свои окровавленные морды к небу и почуяли, что оказываются в затруднительном положении. Затем сразу же они устремились к деревьям, исчезая в разных направлениях – вместе с умиравшим светом.

Но была и неожиданная вещь. Старик не пошёл следом за своим народом в Дикий Лес Синестезии.

Он продолжал сидеть на поляне.

Когда все Асади разбежались, он нашёл место, где оставил своё подношение, уселся там, скрестив ноги, словно утвердил собственное владение этим священным куском земли. Чёрт возьми, я хорошо видел его. От лун БоскВелда он отбрасывал тени по трём разным направлениям. Хяри на его плече начал понемногу двигаться, распрямляя свои крылья и вращая слепой головой.

Это была первая ночь, когда я оказался не один – и это мне не нравится. Да, ребята, совсем не нравится.

Личное участие: Холостяк

Из личных дневников Игана Чейни: Моя встреча с Холостяком, как я начал его называть почти с самого первого раза, как увидел, стала беспрецедентным прорывом. Она случилась на 29-й день моих полевых исследований – хотя впервые я заметил его за три дня до того, как он решительно подошёл ко мне и робко прикоснулся к моему лицу. Это прикосновение, которое я позволил только ради Матери-Науки, напугало меня сильнее, чем всё, что происходило со мной до этого в Диком Лесу. Это прикосновение – столь же далёкое от угрозы, как поцелуй женщины – напугало меня сильнее, чем появление старого вождя, чем кошмарная фигура хяри, чем даже разрывание и поедание принесённой стариком туши. Я был в полном одиночестве неделями. И вот без долгих предисловий один из Асади решил признать моё присутствие прикосновением!

Я должен немного вернуться назад. Я должен вернуться в ту ночь, когда старик-Асади против всех традиций остался на поляне. Первое, что меня охватило, когда я понял его намерение остаться, был ужас, однако научные последствия его решения остаться в конце концов перевесили. Заинтересовавшийся и предельно внимательный, я уселся, чтобы следить за каждым его движением, не упустить и записать всё, что может иметь хоть какое-то значение.

Старик не двигался. С наступлением ночи хяри становился всё беспокойнее, но плеча старого Асади не покидал. Они оба оставались на поляне и всю ночь? и весь последующий день. Они продолжали неподвижно находиться на запачканной кровью земле. Когда вечером наступили сумерки, они ушли вместе с остальными Асади.

Меня охватило отчаяние. Сколько ещё дней мне страдать, чтобы, наконец, произошло хоть что-то необычное? Неужели я проведу оставшиеся пять месяцев, наблюдая за жестоким сексом Асади и за их погляделками?

Но на 26-й день я увидел на краю поляны Холостяка. Я сразу понял, что вижу этого Асади в первый раз. Вероятно, если бы я увидел его раньше, я не обратил бы на него внимания. Случившееся тогда аномальное событие развеяло мою скуку – хотя я и не понимал в тот момент, что происходит. Я только зафиксировал, что бесцельное шатание всех Асади по поляне туда-сюда внезапно сменилось сосредоточенным взаимным общением.

Холостяк был совершенно невзрачным существом.

Я оценил его возраст на три-четыре года старше Асади-подростка. С серой кожей и тощий он обладал такой куцей гривой, что другие считали его чуть ли не изгоем. За всё то время, что он был в поле моего зрения, он ни разу не вступил ни в соитие, ни в переглядки с Асади, имевшими пышные гривы. Когда я впервые почувствовал, что он смотрит на меня, Холостяк находился на моей воображаемой двадцатиярдовой линии-параллели и смотрел на мой навес, окружённый небольшим пустым карманом, освобождённым другими Асади. Он смотрел пристально и целенаправленно. Тот факт, что он не получил наказание за нарушение негласного табу, сказал мне, что он обладает крайне низким общественным статусом в племени. Мы с ним оказывались куда более близкими братьями, чем он был с любым другим из своих генетических сородичей.

Но его выделяла одна особенность, по которой он сильно отличался от подавляющего большинства Асади – его глаза, которые демонстрировали жёсткий, скрывающий эмоции взгляд. Они были точь-в-точь как у старого вождя – полупрозрачные, пустые, словно покрытые оболочкой-эмалью, бесцветные, как обожжённая в печи материнской утробы керамика, но и хрупкие при этом, как высохшая на солнце глина. Никогда глаза Холостяка не сверкали всеми цветами радуги, как призматические глаза его соплеменников. Они всё время были глинистого оттенка и холодными – на один-два тона светлее его кожи.

И именно этими глазами Холостяк оценивающе посмотрел на меня. Полуденный зной держал нас в мерцающем мареве, и наши взгляды встретились.

– Ну, – заорал я, – чего ты там стоишь и корчишь рожи. Иди сюда и поговорим.

Мой голос не произвёл никакого эффекта на кишащих на поляне Асади. Не произвёл никакого эффекта он и на Холостяка. Его поза не изменилась, он смотрел на меня всё с тем же интересом – не усиливавшимся и не ослабевавшимся. Конечно, он не мог «поговорить» со мной. Мои же человеческие глаза не обладали виртуозностью даже трёхцветного светофора – правда, и глаза Холостяка никогда не меняли цвет, и он тоже не мог «переговариваться» со своими сородичами. Он был по всем понятиям и представлениям немым. Но когда я обратился к нему, я считал, что его глаза указывают на полное отсутствие интеллекта. Тогда мне не пришло в голову, что они могут быть следствием какого-нибудь физического недостатка, как немота у людей есть результат заболевания или паралича голосовых связок. Вместо этого я решил, что Холостяк просто глуп. И я до сих пор не совсем уверен, что это первоначальное суждение было неверным.

– Иди сюда, – проговорил я снова. – Меня совсем не волнует, что ты умственно отсталый.

Холостяк продолжал пялиться на меня. Он не двигался. Расстояние между нами составляло почти тридцать метров, и время от времени шатающиеся Асади закрывали нас друг от друга.

– Даже если у тебя куриные мозги, – промямлил я, – ты всё равно не будешь выглядеть в неприглядном свете среди этой братии, парниша. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь, кроме старого вождя пытался проверить их интеллект. А непроверенный интеллект, как и затворническая добродетель, не стоит и… – я употребил древнее и почитаемое непристойное слово. Поющие листья Дикого Леса Синестезии не осудили меня за это. Около сорока световых лет и полутора десятков веков придали этому слову мистическую респектабельность, и я слишком устал, чтобы выражаться ещё грубее.

Холостяк не прореагировал на мой невнятный цинизм. Он пялился на меня весь остаток дня. Я попытался занять себя записями, затем приготовлением обеда из присланных Бенедиктом запасов и, наконец, беглыми наблюдениями за другими Асади. Чем угодно, лишь бы избегать этого неумолимого взгляда. Когда стемнело, я почувствовал явное облегчение. Но в тот вечер моё волнение заметно поднялось – я был всё-таки признан.

На следующий день Холостяк почти не обращал на меня внимания. Он тоскливо бродил среди бесцельно медленно перемещавшихся толп своих сородичей – долговязый серый клоун, на которого никто не обращал ни малейшего внимания, за исключением меня. Я был разочарован тем, что Холостяк не проявил ко мне интереса, как накануне.

На 28-й день он снова бесстыже уставился на меня, и я был доволен. На этот раз он проявил другую стратегию, по сравнению с первым днём – он неутомимо двигался по поляне, пробираясь мимо других Асади, но всегда находился вблизи от западной боковой линии, чтобы всё время видеть меня. Его глаза оставались такими же мёртвыми, как и внутренности двух раковин устрицы.

На следующее утро – было утро 29-го дня – я почувствовал себя лучше. Свет от сияющей Денеболы казался мягче, а тропическая жара – не такой изнуряющей. Я вышел из-под своего навеса на поляну.

Оказавшись среди пастельной пустоты рассвета, я ждал, пока Асади сквозь побеги и листья Дикого Леса Синестезии не заполнили поляну и не начали очередной день Равнодушного Единения. Их тела вынырнули из зелёной завесы Леса на краю поляны, словно тысячи пловцов, выплывающих из зелёных глубин, и вскоре я был окружён Асади. Окружён, но по-прежнему игнорируем. Огромные уродливые головы с серебряными, голубоватыми, глиняно-белыми или рыжевато-коричневыми гривами неуклюже и несогласованно мелькали мимо меня. А над нами простиралось небо БоскВелда, растворяясь уходившее в просторы вселенной, ещё менее заботливой, чем эти танцующие головы.

Солнце зажгло утро, и я, наконец, увидел Холостяка.

Несомненно, он держал меня в поле своего зрения всё утро, но двигался так, чтобы бродящие Асади скрывали его от меня. А я-то беспокоился, что нигде его не вижу.

Затем Денебола оказалась прямо над моей головой, а Холостяк пробрался через расступавшуюся перед ним толпу тел и остановился в пяти ярдах от меня, дрожа от собственной отваги. Я также задрожал. Я боялся, что в любой момент Холостяк бросится на меня и сожрёт. Но он вместо этого собрался с духом и приступил к выполнению поставленной перед собой задачи, медленно приближаясь ко мне. Я стоял неподвижно, а его серая клочковатая голова, серебристо-голубая грива, два панциря-глаза – всё это медленно надвигалось. Затем длинная серая рука гуманоида поднялась к моей голове и прикоснулась к ямочке под моей нижней губой и до свежего пореза после бритья. В прикосновении не было ни неуклюжести, ни злобы.

И я вздрогнул.

Хронология галопом: неделя за неделей

День 29: После того, как мне удалось установить этот необычный индивидуальный контакт с уроженцем Асади (далее именуемым Холостяк), я сделал всё возможное, чтобы придумать какой-то способ осмысленного общения с ним. Ничего не работало. Никакие слова. Никакие сигналы руками. Никакие значки, нарисованные на земле. Никакие шарады. Тем не менее, Холостяк повсюду следовал за мной по пятам. Когда я отправился под навес на обед, он остановился на пороге. И я почти удивился, когда с наступлением сумерек он исчез вместе со всеми – настолько он надёжно, как преданный пёс, держался возле меня. Несмотря на это его дезертирство, я снова с энтузиазмом берусь за исследования. Мне кажется, что завтрашний день отстоит на сотни лет – и я не могу поверить, насколько болезненно воспринимал моё начальное пребывание здесь.

День 35: Ничего. Совсем ничего. Холостяк продолжает следовать за мной повсюду, не отставая от меня дальше восьми-девяти шагов – его привязанность такова, что я и помочиться не могу, чтобы он не стоял за спиной. Он, должно быть, думает, что нашёл союзника от равнодушия остальных, но что такая его преданность даёт нам обоим, я пока не могу сказать. Но что мне точно известно, это то, что я стал уставать от его внимания, как, кажется, и он от монотонной рутины, но он от неё ни за что не откажется… Ну а жизнь на поляне идёт своим чередом – все на ней игнорируют нас обоих.

День 40: Я заболел. Лекарство, которое мне доставил Бенедикт во время предыдущего приступа диареи, уже почти закончилось. Идёт дождь. Пока я пишу это, я лежу на своём тюфяке под навесом и наблюдаю за Асади, которые снуют туда-сюда по своей поляне. Запах их серой угрюмой сырости обрушиваются на меня, словно яд, и усиливают тошноту. А Асади ходят направо и налево, вперёд и назад…

Я сформулировал интересную мысль, что вся их жизнь, в которой мне приходилось с колоссальным трудом устанавливать одну или две значимые закономерности, сама по себе является единственным ритуалом, что они совершают. Раньше я пытался обнаружить несколько второстепенных ритуалов, которые помогли бы объяснить их общество, – но, возможно, оно само и есть такой ритуал. Когда-то поэт спрашивал: «Как вычленить танец от танцора?» Однако, сформулировав эту новую блестящую гипотезу об Асади, я всё равно стою перед вопросом: Какой смысл в том ритуале, который Асади проводят каждый день? Экзистенциальный вопрос, конечно. Может быть, это моя болезнь заставляет меня так думать. Может быть, это я так мелодраматически схожу с ума.

Холостяк сидит в мокрой листве под дождём, скрестив ноги, в пяти ярдах от моего навеса. Его грива прилипла к голове и плечам и производила впечатление большого количества отдельных пучков спутанной и похожей на вату плесени. Хотя он и ходит за мной как собачка уже одиннадцать дней, я так и не смог заставит его войти под моё ветхое убежище. Он всегда сидит снаружи и смотрит на меня из-под зонтика блестящих листьев – даже когда идёт дождь. Как и теперь. Его нежелание заходить под искусственно построенную крышу может иметь важное основание. Если бы мне удалось добиться такого прорыва ещё с двумя-тремя другими Асади, как у меня получилось с Холостяком.

День 46: Лёгкие отзвуки моей болезни ещё остаются. Как и Холостяк. Они оба перемешаны в моём сознании… Больше нечего сообщать. Вход-выход, вход-выход. Рассвет и закат, закат и рассвет. Великая перетасовка продолжается.

День 50: После того, как с темнотой Асади растворились в джунглях, я поплёлся к месту доставки, куда Бенедикт раз в неделю привозил мне пищу и лекарства. Дозы плаценола, которые я принимаю в последнее время, впрыскивая в себя эту дрянь, словно наркоман (фигурально говоря, конечно), становятся всё больше и больше, – но Эйзен в начале этой напоминающей фарс экспедиции уверял меня, что плаценол в любом количестве не вызывает привыкания. Однако, что меня удивляет помимо этого поразительного свойства данного лекарства, так это тот факт, что Бенедикт каждую неделю поставляет его всё больше и больше, обеспечивая меня поставками, которые соответствуют моему увеличивающемуся потреблению.

Или я потребляю больше, потому что они мне больше его поставляют?

Нет, конечно, нет. Все данные регистрируются в компьютере в базовом лагере, и программа, которую они запустили несколько недель назад, предсказала этот совершенно очевидный всплеск моей «эмоциональной» потребности в плаценоле. В любом случае я уже чувствую себя лучше. Я стал функционален опять.

Пока я пробирался на место доставки, из тени каучуковых деревьев на меня наползало навязчивое беспокойство. Я слышал какие-то шумы. Я слышал их всю дорогу до самого места доставки – слабые, непонятные, пугающие. Позвольте мне высказать догадку: я верю, что Холостяк скрывался за листьями и стелющимися лианами, и оттуда-то и доносился этот шум. В какой-то момент мне даже показалось, что за листьями в его глазах мелькнуло отражение первой взошедшей луны. Но он никогда полностью не показывался – правда, если только он действительно там был.

На посылке лежит напечатанная записка: «Послушай, Чейни, тебе не обязательно на 100% отказываться от прямых контактов с нами. Ты здесь уже почти два месяца. Беседа с двумя твоими неглупыми дружбанами-людьми не навредят твоей чистой этнографии. Позволь доставить тебе радио. Ты можешь воспользоваться им, когда стемнеет. Если ты согласен, то запусти завтра ночью до восхода всех трёх лун сигнальную ракету, и я на следующий день вертолётом доставлю тебе радио на это место. Так что на счёт этого, Иган? Твой друг, щедрый Бен». Но я не хочу иметь радио. Страдания – неотъемлемая часть моих занятий. Я знал об этом ещё до того, как оказался здесь. Я не уйду, пока всё не обретёт смысл.

День 57 (Перед рассветом): Я не спал всю ночь. Вчера вечером, шесть или семь часов назад, я пошёл в джунгли, чтобы забрать восьмую посылку с припасами, доставленную Бенедиктом. На ней лежала другая напечатанная записка: «Ченси, ты упрямый дурак. Ты даже не знаешь, как правильно склонять по падежам своё имя. Вместо Игана надо было написать «Иго». Надеюсь, ты научился говорить на языке Асади. Если нет, думаю, ты уже сошёл с ума и читаешь деревьям баптистские проповеди. Такие вот дела. Если что-то понадобится, выпусти сигнальную ракету. Бен». Я бы и не подумал, что Бен может быть таким язвительно грамотным.

Направляясь обратно к поляне, я вновь услышал шум. Дикий Лес Синестезии вторил эхом неясной серой фигуре. Я убеждён (абсолютно уверен), что это был Холостяк, который шпионил за мной, неуловимо прячась в зарослях. Даже с полным рюкзаком, забитым новыми припасами, который сильно тормозил меня, я решил прямо идти на эти звуки, на это подозрительное тиканье веток и листьев. И хотя я не смог догнать свою добычу, я и не отставал от неё. Это убегающая от меня неуловимая серость не может не быть Холостяком – никто из его собратьев не позволил бы мне рассмотреть листву, которой они касались при своём исчезновении. Я всё глубже и глубже проникал в Дикий Лес, удаляясь от места доставки. Пятна лунного света бежали вместе с нами по джунглям.

Когда, тяжело дыша, я прорвался в просвет между деревьями, я понял, что шум, привлекавший меня, прекратился. Я остался один. Заблудившийся, скорее всего. Однако, передо мной на поляне, заполняя её, что-то возвышалось, подобное восточной пагоде – что-то широкое и непроницаемое и явно построенное из чего-то.

Резонанс времени превратил меня в карлика. Ошеломлённый, я почувствовал, что паника поднимается по моему горлу как по ступенькам. Мой собственный вздох заставил меня в испуге вздрогнуть… Трудно было представить, что я это вижу наяву и что конкретное я вижу. Это пагода, храм – что угодно. И оно реально здесь существует! Старый Оливер Бов Орм изучал руины одного из таких строений – ему удалось только выяснить, что у Асади могла быть когда-то цивилизация. Однако из этой сохранившейся пагоды я узнаю такие вещи, которые затмят открытия Фрэйзера. Одному богу известно, когда я смогу выбраться сюда в следующий раз… Я рассматривал высокие крылья этого внезапно представшего передо мной артефакта, а затем я повернулся и бросился прочь в джунгли, и рюкзак сзади бился о мою спину.

И куда мне теперь? Обратно на поляну. В каком направлении двигаться? Мне не нужно было размышлять по этому поводу. Я вслепую двинулся на звук тиканья веток и листьев, который сразу возобновился, когда я вышел из пагоды. Опять Холостяк? Не знаю. Я ничего не мог разобрать перед собой, но через два часа я снова оказался под навесом.… Теперь я жду рассвета и появления Асади.

Я был в восторге, хотя и не употреблял плаценол.

День 57 (Вечер): Они снова ушли. Но я стал свидетелем чего-то тревожного и важного. Холостяк не приходил сегодня утром вместе со всеми. По крайней мере, его не было на обычном расстоянии в восемь-девять шагов от меня.

Такая бдительность не остаётся незамеченной, и сегодня утром я её пропустил. Абсолютно игнорируемый, я бродил среди Асади, разыскивая Холостяка. Его нигде не было. Мог ли он пораниться во время нашей ночной погони по Дикому Лесу?

К полудню я почувствовал себя сильно разбитым, а также озадаченным – разбитым из-за ночной гонки и оттого, что не спал, а озадаченным из-за отсутствия Холостяка. Я зашёл под свой навес и лёг. Очень скоро я заснул, хотя и не глубоко. Тиканье листьев и веток заставляли мои веки трепетать. Мне снилось, что серая фигура пришла и уселась в пяти шагах от меня. Она очень напоминала моего знакомого немого и следила за мной…

Киур-AAAAAККККККККК!

Стоны и дёрганья. Дёрганья и рывки. Подлесок возле моего навеса затрещал от нескольких тяжёлых ног. Разбуженный этими звуками, я сел и попытался вернуться в окружающий меня мир. Я увидел Холостяка. Я увидел, что три более крупных и ловких самца вынесли его на поляну и поставили на землю, силой удерживая его. Казалось, они согласовывали свои действия, чтобы усмирить Холостяка!

Я со всем вниманием следил за их действиями. То, что они сделали дальше, подтвердило мою спонтанную догадку. Они действительно сотрудничали друг с другом. Три самца, игнорировавшие меня с презрением аристократов, подняли Холостяка и перенесли его в центр поляны. Я вышел из-под навеса и пошёл за ними. Как и в двух неожиданных приходах старого вождя, все Асади толпились в стороне на некотором удалении – но в джунгли они не отступали. Они остались на футбольном поле, толкая друг друга, как те разъяренные болельщики на финальной игре Кубка. Я был единственным зрителем, оказавшимся в центре вблизи от четырёх боровшихся самцов. Я смотрел на Холостяка. Его глаза были близки к тому, чтобы поменять свой обычно глиняно-белый цвет на слабый жёлтый. Но я не мог вмешаться.