Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Следуя заведённому ещё визитами Эйзена Другого шаблону, Холостяк провёл на поляне весь день, ночь и час или около того следующего утра, а потом встал и ушёл.

Я пошёл следом за ним. Судя по солнцу, уже полдень.

Да, Холостяк позволил мне следовать за ним. И делать это было легко. Как вы можете слышать, я даже не запыхался, и по пути веду запись. Если бы это был обычный земной лес, вы бы услышали пение птиц и стрекотание насекомых. А так вам приходиться довольствоваться только звуком моих шагов да шелестом листьев и веток… А вот ещё негромкий шорох (звук ломающейся ветки, а также лёгкий шумовой фон ветра и далёкое журчание текущей воды).

Холостяк впереди меня в нескольких ярдах, но вы не услышите его – он передвигается, как крадущееся животное. Пэт, пэт, пэт. Что-то такое, только ещё мягче. Я не стремлюсь быть поближе к нему, так как хяри едет на плече Холостяка, уцепившись за его гриву. Это не милое существо, парни, совсем не милое. Так как у него нет глаз, вы абсолютно не знаете спит оно или бодрствует, при этом замышляя тысячу злодейств.

Вот почему я счастлив вернуться сюда.

Позвольте удивить вас своей сообразительностью (тяжёлый удар). Это мой рюкзак. Я несу провизию на три или четыре дня. Понимаете, я не знаю, что мы будет делать, и как долго пробудем здесь. Но Холостяку я доверяю. По крайней мере, пока. Однако моя сообразительность заключается не в том, чтобы таскать за собой припасы. В рюкзаке я также храню свой диктофон – миниатюрную модель Моррелли, имеющую ёмкость ленты в 240 часов или, как бы сказал Бенедикт, десять непрерывных дней нескончаемой болтовни Чейни.

Я настроил его так, что мой голос автоматически будет запускать механизм записи, а отсутствие голоса в течение десяти минут – отключать его. Это нужно для экономии записи – я не собираюсь говорить десять часов подряд, – и для того, чтобы я не возился с кнопками, когда мне потребуется выполнять другую работу. Конечно, при необходимости, я всегда могу перейти на ручной режим, отменив блокировку своего голоса, но пока никто из Асади не был разговорчив, за исключением Эйзена Другого. А его голос совсем бы не привлёк к нему женщин. Эрго, только я снова ваш единственный репортёр на месте, ваш объективный наблюдатель, ваш беспристрастный взгляд на мир.

Я подумал тут. Да, точно, – чего бы я не отдал, чтобы заполучить экземпляр одной древней книги, которые уже никто не читает, например, «Братьев Карамазовых». Безусловно, Холостяк является у Асади полным эквивалентом Павла Смердякова, незаконнорожденного отпрыска, который губит себя тем, что не способен примирить внутри своего «я» духовное и интеллектуальное. Тихое страстное уныние! Он не может ни отбросить, ни принять изречение, что отдельный индивид ответствен за грехи всех…****

**** Здесь следует совершенно неуместное сравнение Холостяка с персонажем Смердякова из романа Достоевского. Чтобы избавить читателя от ненужного чтения, я удалил этот кусок. Далее идёт описание событий, последовавших спустя приблизительно шесть часов.

1 ЧЕЙНИ (шёпотом): Здесь тихо и неподвижно, как пустота. Вы можете мне не поверить, но я совершенно спокоен. За весь день я, может, только два или три раза сказал «Чёрт», когда поцарапал кожу, споткнувшись о корень. Здесь же я считаю зазорным разговаривать и даже повышать голос до громкого шёпота.

(Чейни прокашливается; слышно эхо – глухой угасающий звук).

Мы втроём находимся внутри пагоды, перед входом в которую Холостяк был выбран вождём своего народа. Я могу говорить громко, он с хяри поднялся по узкой железной лестнице, идущей внутри этого пирамидального строения, под потолок – там находится небольшой открытый купол, из которого возвышается шпиль. Я их вижу со своего места. Лестница вьётся спиралью, и Холостяк взбирается по ней. Хяри – без шуток, я не шучу – летит вверх точно по центру спирали, располагаясь постоянно на уровне головы Холостяка, и при этом я не слышу – совсем не слышу, – чтобы он махал крыльями.

Но в данном месте не только это странно. Здесь неестественно холодно – возможно, холод связан с таким полётом. А также здесь помимо холода всё мёртво, и это нехарактерно для влажных тропических лесов. И здесь даже мой шёпот даёт эхо.

Снаружи темно. По крайней мере, было темно двадцать минут назад, когда мы входили сюда через тяжёлые двери, которые две недели назад Асади даже не открывали. Сейчас луны должны уже были взойти. Похоже, наверху через купол проникает немного света… О, нет, Чейни, – свет исходит от трёх массивных сфер-шаров, расположенных в металлическом кольце, которое висит в нескольких футах ниже купола. Холостяк поднимается к этому кольцу – лестница как раз и ведёт к нему. Кольцо напоминает спартанский канделябр, а сферы – шаровидные лампы цвета дохлой рыбы… Послушайте, послушайте, как падает свет…

(Несколько минут никаких звуков не слышно, разве что слегка усиленное дыхание Чейни. После этого его голос становится заговорщически тише).

Эйзен, Эйзен, ещё один парадокс для вас, физиков. Я так думаю – точно не знаю, но мне кажется, – и свет и холод исходят от этих шаров наверху. Просто такое у меня ощущение. Зимний холодный свет. Текстура свечения сфер напоминают мне свечение сигнальных ламп ТРЕВОГА И ЭВАКУАЦИЯ на космическом зонде при смертоносном излучении. Просто послушайте. Слышите это багровое свечение, этот багровый адский блеск? Ладно, перейдём туда, где лучше видно.

(Тишина, ритмичное дыхание, шаги, отдающие эхом от полированных камней).

Я смотрю вверх прямо под лестницей. (эхо: ей… ей… ей… ей…) Давай, Иган, потише, потише… вот так лучше, намного лучше. Я вижу бесшумно машущего крыльями хяри. Ноги Холостяка взбираются по спирали. Лестница как будто выходит на стеклянную площадку чуть ниже подвешенного кольца «канделябра». Холостяк взбирается на эту площадку – а больше лестница никуда и не ведёт. Я стою и смотрю наверх, располагаясь как раз в центре на оси купола и кольца.

Снаружи от купола в небо БоскВелда устремлён шпиль. Изнутри купола с его вершины спускается своего рода отвес, похожий на трос из плетёного золота, который висит по центральной оси пагоды, достигая точки… приблизительно не доставая одного фута до плоскости кольца. Да, думаю, одного. Не могу точно определить. Я пробыл так долго в джунглях, что у меня сбилось восприятие расстояния – точно так же, как у пигмеев Итури возникли проблемы с адаптации зрения к условиям саванны.

Прошу прощение за слегка туманное описание верхних помещений храма, где сейчас находится Холостяк, но оно действительно такое. Я не могу объяснить ни архитектуру здания, ни намерения Холостяка… да у меня и шея уже затекла, так задирать голову…

2 ЧЕЙНИ (более разговорным тоном, но всё ещё ближе к шёпоту) И снова я. Холостяк взобрался на стеклянную площадку под кольцом люстры-канделябра около часа назад. С тех пор он стоит там, словно на соревнованиях по прыжкам в воду с вышки, и только смотрит – насколько я могу судить – на золотую тесьму, что свисает с купола. Он не может дотянуться до неё, стоя на площадке. А хочет он этого? Я не знаю… нет, он не может дотянуться. Нет, без трапеции он не может дотянуться до маятника. А зачем он ему?

Как говорили дикторы в телеоперах: «Давайте оставим Билли Холостяка на крыше Медицинского Центра Каллисто оплакивать утраченную Ленор, и последуем за Э. Дж. Чэнвиком, который отправился исследовать таинственные стальные пещеры спутника в своей непрекращающейся уже две недели попытке исследовать секреты Вселенной».

(Безуспешно подавляемые смешки, эхо, звуки шагов).

Я буду вашим гидом, обитатели базового лагеря. Следуйте за мной. Пагода, похоже, является музеем. А, возможно, мавзолеем. В любом случае, она представляет собой памятник умершей культуры. Три стены нижней части этого строения заняты высокими тонкими шкафами, витрины которых отличаются невероятным дизайном. Каждый шкаф состоит из веерообразных полок, которые располагаются вокруг центральной оси на разной высоте. (Чейни дует) Пыль.

Пыль повсюду. Но не очень толстого слоя. На полках – от них исходит слабое тепло перламутра – лежат образцы орудий труда и произведений искусства.

(Стук, как удар камня о камен, дыхание Чейни) Я держу статую высотой около полутора футов. Это фигура самца Асади с пышной гривой и очень мужественного. Но на статуе у него что-то типа плаща и пара крупных клыков, но у Асади, по крайней мере, теперешних, таких клыков нет. (Повторение предыдущего звука, за которым последовал металлический звон) Здесь железный нож с деревянной ручкой, на конце которой вырезан череп какого-то животного. Всё остальное в шкафу похоже на оружие или тяжёлый инструмент – статуя выглядит здесь явной аномалией.

Я иду через всё помещение к той стене, где нет шкафов. (Шаги, эхо) Летающие Братья Асади по-прежнему наверху и в позе куда более застывшей, чем статуя, которую я только что рассматривал. Я сейчас прохожу прямо под ними, куполом, железным кольцом, излучающими сферами и золотой верёвкой, свисающей с купола… Голова кружится… от сумрака и такой высоты у меня головокружение.

Не смотри на них больше, Чейни. Просто иди – иди к противоположной стене. Через проход в нижней части винтовой лестницы. К этой стене в цвет рога, на которой нет шкафов, ничего не свалено, а только сплошные ряды – будь проклят этот тусклый свет, эта пустота… позвольте мне подойти ближе. Это похоже на маленькие пластиковые пластины… ряды пластин, висящих на паре тысяч серебряных штырей, торчащих из стены в длину на пять-шесть дюймов под прямым углом. Стена представляет собой одну большую элегантную утыканную панель, светящуюся как ноготь перед спичкой. Ряды этих пластин – кассет, портсигаров, спичечных коробков, как бы вы их не назвали, – начинаются на уровне талии и идут в высоту на два или три фута выше того уровня, до которого я могу дотянуться. Думаю, до высоты роста Асади.

(Пять или шесть минут, на протяжении которых слышно только дыхание Чейни) Интересно. Я думаю, что понял, что это. Эйзен, я хочу, чтобы ты обратил на это внимание. Я только что отвинтил гайку-барашек с торца стержня и снял с него несколько этих маленьких пластин. Слово «пластина» было выбрано потому, что они напоминают кремниевые пластины, из которых делают транзисторные микросхемы – одна толщиной в две-три такие кремниевые пластины. Площадь поверхности каждой штуковины около двух квадратных дюймов. Я насчитал пятьдесят пластин, висящих на одном штыре, длиной в шесть дюймов. Этих штырей здесь, вероятно, тысячи три. Так что в этом месте пагоды хранится около 150 тысяч кассет. Оно является, скорее всего, какой-то демонстрационной зоной.

Но я сейчас опишу ту, которую держу в руке. Я расскажу вам, как она работает, и, если смогу сдержаться, вы сможете сами сделать вывод. В центре этой пластины – кажется, она сделана из какого-то вида пластика – находится стеклянный круг, диаметром меньше чем полдюйма. Его можно назвать лампочкой или «глазком». Под этим «глазком» располагается прямоугольный язычок, устроенный на одном уровне с общей поверхностью кассеты. Над лампочкой, прямо под отверстием, в которое всовывается штырь, держащий кассету, находится полоса, содержащая ряд разноцветных точек. Некоторые из них соприкасаются друг с другом, а некоторые нет. Как мне кажется, расстояние между точками имеет какое-то значение. (Смешок)

Вот как работает эта маленькая коробочка с крекером… ох, Эйзен, не хотел бы ты оказаться здесь вместо меня? А я хочу тут быть, действительно хочу… Это легко, я думаю. Всё, что нужно сделать, это приложить большой палец к язычку внизу кассеты. Затем начинается пляска огня (довольный смех с последовавшим сразу эхом).

Прямо сейчас глаз в центре пластины мигает, выдавая неразборчивую последовательность разных цветов. Красных, фиолетовых, зелёных, сапфировых, розовых. Они чередуются разной длительности паузами – многозначительными паузами, без всякого сомнения… В этом полумраке вспыхивающие цвета освещают мои руки разными узорами. Красиво, прекрасно. Это – всё. Система, очевидно, жертвует практичностью, ради красоты.

Теперь я её выключил. Для этого надо закрыть левую половину контрольной панели большим пальцем. Возможно, кассету можно прокрутить назад – переслушать интересующий момент, так сказать – но я пока не знаю, как это сделать. И не уверен, что разберусь. Я ведь не могу запомнить разноцветные последовательности, что, очевидно, не составит труда для любого Асади, которые с древнейших времён умеет производить, смешивать и прочитывать разные цветовые гаммы.

(Глухой шум) Я взял пять этих кассет и положил в рюкзак. Для вящей славы науки. Чтобы призрак старого Оливера Бов Орм Фрэйзера воспламенился от зависти. Так что Эйзену с Моррелли будет к чему применить свои отвёртки.

(Задумчиво) Посмотрите на эту стену. Можете представить, какую информацию она несёт? Какой необходим уровень технологий, чтобы разработать систему хранения и поиска информации для языка, построенного на сложных знаках светового спектра? И какой способ для их чтения вы можете предложить? Я полагаю – что-то типа полоски разноцветных точек для передачи содержания. Заголовок, так сказать. А может, я сейчас смотрю какой-нибудь «Блуд и дефлорация» маркиза де Асади. (Хихиканье) Я заметил, что пока работает программа, мои руки начали потеть.

(Снова трезвый) Нет, книга с «глазком» – давайте называть их «книги глаз» – была первым, что находилось на этом штыре. Может быть, это их «Война и мир», или «Братья Карамазовы», или «Происхождение видов», или «Золотая ветвь». И что, чёрт возьми, они с ними сделали? Засунули в полуразрушенный, богом забытый храм посреди Дикого Леса Синестезии и выкинули из головы! Какое колоссальное расточительство, какое колоссальное высокомерие!

(Кричит) КАКОГО ЧЁРТА ВЫ ТАК УНИЧТОЖАЕТЕ НАКОПЛЕННЫЕ ЗА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ЗНАНИЯ? ПОЗВОЛЯЕТЕ ИМ ЛЕЖАТЬ БЕЗ ДЕЛА И ГНИТЬ!

(Какофония эха, болезненный звон).

(Еле слышный шёпот) Правильно, вы, двое, брата-акробата из цирка-шапито, а-ну притворитесь, что меня здесь нет. Притворитесь, что не слышите меня. Забудьте про тысячелетия. Не обращайте внимания на то, что вам шепчут ваши предки после своей смерти. (Ядовито) Да пошли вы оба к дьяволу!

3 ЧЕЙНИ (безжизненно и монотонно): Я полагаю, что на какое-то время заснул. Заснул под рядами «книг глаз». Наверное, проспал около часа. Думаю, не больше. Я могу определять время подошвами своих ступней – измеряя ими тепло рюкзака, на который я положил свою голову. Меня разбудил шум – звон металла. Я сейчас нахожусь на винтовой лестнице довольно высоко над полом. Я нахожусь на изгибе лестницы напротив, но немного ниже стеклянной площадки, где стоял Холостяк. Его на ней уже нет. Буквально только что он взобрался на кольцо канделябра и, балансируя на нём, схватился за отвес, свисающий с середины купола.

Хяри? Хяри давно слез с плеча Холостяка и восседает на одной из сфер, образующих правильный треугольник в кольце – той, что указывает на фасад пагоды.

Холостяк схватил золотую тесьму, сделал из неё петлю и просунул в неё голову. А затем он спрыгнул с кольца и повис. Его ноги оказались – прямо в данную секунду – чуть пониже кольцевой люстры. И я наблюдаю за тем, что он так вот и висит, а его ноги вращаются, описывая круги вокруг этого канделябра.

И Холостяк не умер. Ничуть не умер. Петля лишь задевает его за горло, касается его гривы. За две недели, прошедшие после того, как он стал вождём, его грива значительно подросла, особенно вдоль челюстей и под горлом, так что эта шерсть смягчает натягивающуюся тесьму. И он теперь просто висит там – висящий человек.

(Вяло) Полагаю, это чертовски увлекательное развитие событий. По крайней мере, хяри ведёт себя так, как будто ему это интересно. Хяри наблюдает за всем этим с волнением или беспокойством, махая крыльями, чтобы удержаться на шаре, на котором он сидит (Удар. Неразборчивое бормотание) Попробуйте, услышите вы это. Я подержу микрофон для вас (Тишина, лёгкое статическое потрескивание) Вы должны были услышать звуки царапанья хяри своими когтями по шару и свист движения ног Холостяка, который вращает ими по очереди на север, северо-восток, восток, юго-восток, юг, юго-запад…

(После почти десятиминутной тишины) Некоторое время назад я обнаружил, что Холостяк начал пускать слюни. Тонкая ниточка чего-то молочного блестела на его нижней губе, когда он повернулся ко мне – его ноги крутятся вначале вправо, а потом влево. Я увидел, как двигается его рот – очень похоже на движение рта у насекомого. Струя слюны становится длиннее, она не отрывается и не падает вниз в пропасть к полу, а растёт и растёт, становясь всё длиннее и длиннее. Какое-то молочное продолжение золотого отвеса.

Теперь прядь опустилась по центру спирали чуть ниже того места, где я сижу. Я вижу, что это вовсе не жидкость, не слюна и не рвотная масса. Это нить, что-то выходящее изнутри Холостяка через его рот. (Без страха) Красиво и гротескно одновременно – и я думаю, что вы решили, будто я пьян или под кайфом. Так сказать, из страхов пьяницы плету шёлк. Но, парни, я не напивался бурбона и не наглотался плаценола – я бы хотел, чтобы вы вместо меня сидели тут на лестнице и наслаждались этим отвратительным шоу, ритуалом вытягивания из Холостяка его внутренностей. Нитей из кишок. Красивые и гротескные нити из кишок.

(Без всяких эмоций) Боже, моё терпение на пределе…

(Спустя несколько минут – слышно слабое хлопанье, которое длится какое-то время, а потом стихает).

Холостяк разбрасывает шёлк, словно сам из него сделан. Та нить, о которой я вам рассказывал, почти достигла пола. Теперь он начал работать руками, заставляя вращаться своё тело быстрее внутри петли. Он закручивается в эту штуку, словно египетский фараон, который перед смертью решил обратиться в мумию. А тем временем он продолжает порождать ещё более мутную нить.

Угадайте, парни, кто ввязывается в эту работу? Правильно. Хяри слетел со сферы, когда Холостяк начал разматывать выходящую из себя нить, и схватил её своими когтями. Затем, держа её когтями и пальцами и летая вокруг Холостяка, он обернул этой нитью ступни, лодыжки и голени того. Затем он уселся на забинтованные ноги парня. Теперь, распрямив крылья и, видимо вонзив в него свои когти, хяри висит, как летучая мышь, и продолжает обматывать своего хозяина выходящей из него верёвкой. Имейте в виду, это чёртово создание слепо – слепо, как пьяный ксенолог. Браво, Чейни.

Я не знаю, сколько это займёт времени, но, очевидно, Холостяка замотают – полностью замотают, – превратив его в тёмную куколку. Похоже, хяри стремится сделать эту работу, как можно скорее. Он уже привязывает руки Асади к его бёдрам, цепляясь когтями за его тело и карабкаясь вверх, словно причудливый циркач. Думаю, Холостяк станет куколкой, висящей на золотой верёвке под потолком на чердаке ветхого амбара своих предков.

(Чейни хрюкает; шаркающие звуки, возможно шум раскрываемого шкафа).

Я так думаю. Не спрашивайте меня почему. Я больше не буду смотреть на эту чушь. У меня голова кружится. Я сыт по горло этой чепухой. Если я смогу спуститься по этим ступеням в такой адской жаре, то лягу возле стены «книг глаз» и посплю. Всё – спать.

(Шаги по железным ступеням. Бессмысленное бормотание).

Интерлюдия: сразу после полудня 139-го дня*****

***** С конца предыдущего раздела и до начала этого Чейни занимался бессмысленной болтовнёй – я удалил её. Между ними в общей сложности прошло около четырнадцати часов, в течение которых Чейни также ел и спал. В этот раздел «Интерлюдия» я кое-что вставил из удалённых кусков, чтобы сохранить преемственность повествования, которой в противном случае не было. Для упрощения эти вставки я никак не пометил.

ЧЕЙНИ (обычным голосом): Привет. Я сейчас обращаюсь исключительно к Бенедикту. Бен? Бен, ты планируешь завтра доставить посылку. Двадцатую. Можешь поверить в это? Я – нет. Мне кажется, что я здесь уже лет десять-двенадцать. А всего было двадцать посылок. Ладно, последнюю я не заберу. Пока, в крайнем случае. Бог его знает, когда Холостяк поведёт меня обратно на поляну. Сейчас он занят. Давай расскажу чем.

Вначале позвольте вам рассказать, что происходит прямо сейчас. Я стою возле одного из шкафов. Все его полки сложились вокруг центрального столба, как лепестки цветка ночью. Но сейчас разгар дня, Бен, – рассеянный свет просачивается сквозь купол. И да, каждый шкаф здесь закрылся, словно бутон розы. Каждый. Это произошло, так понимаю, когда я спал. Шары над головой – все три в люстре – не светятся, мертвы, и только покрылись пятнами, словно яйца динозавров. Я не знаю точно, когда они потухли. И ещё кое-что – «книги глаз» сейчас не работают. Я повозился с двадцатью или даже с тридцатью, держа большой палец на язычке пониже «глазка», но ничего не произошло – не засветился ни один цвет, даже проблеска не было.

Сейчас днём пагода как мёртвая. И к этому нечего добавить. У меня такое чувство, что она не оживёт, пока Денебола не закатится, и на БоскВелд не ляжет тьма, словно тень от смятых крыльев хяри.

По поводу Холостяка – в коконе – вы хотите знать, что с ним случилось. Вчера. И опять я точно не знаю. В течение ночи отвес, из которого он сделал петлю и повесил себя на нём высоко над полом пагоды, а хяри обматывал его в фальшивый шёлк из собственных кишок, удлинился настолько, что прошёл через кольцо канделябра и сейчас не достаёт до пола всего несколько футов. Полагаю, он сам собой удлинился. (Смешок) Прикидываю, что между полом и нижним краешком «куколки» Холостяка едва ли можно поставить табуретку. Даже подставку для ног… и теперь этот неуклюжий кокон висит в дневном сумраке этой комнаты и медленно, медленно поворачивается – сперва направо, а потом налево, словно сбившийся с пути маятник в старинных дедовских часах. Так что теперь это, Бен, не что иное, как Биг Бен из мускулов, а всё это здание – большие часы. Вы можете услышать, как они тикают, отмечая движение БоскВелда по орбите. Послушайте…

Что касается хяри, то он присел там – на самом верхнем уголке кокона, где торчит конец тесьмы, – качается, похоже, на мумифицированной голове Холостяка, как раньше ездил на его плече. Каждый раз, когда завёрнутое тело качается в мою сторону, мне кажется, что хяри оценивающе рассматривает меня, словно примеряется. Был бы у меня пистолет, я пристрелил бы эту мерзкую тварь – клянусь, что я сделал бы это. Даже если бы в результате этот храм расползся бы по швам, обрушившись мне на голову, а каждый шкафчик вместе с «книгами глаз» распался бы на мелкие кусочки. Так что помоги мне в этом – я ведь, вероятно, и поэтому, не взял сюда с собой ни обычный пистолет, ни лазерный, ни световое ружьё. Прямо сейчас маленькая бестия нервно дёргает шёлковую мембрану, расцепляет свои крылья и трясёт их кончиками – я думаю, парни, что-то интересное тут должно произойти, дайте мне несколько минут, только несколько…

(Позже) И в самом деле произошло. Хяри двигается вниз по своей собственной не пойми какой траектории по этому кокону, укрывшему Холостяка. Спускаясь, своими ногами он отрезает кусочки мембраны, передают их в руки и поедает. Именно – поедает. Я всё задавался вопросом, чем этот маленький негодяй питается, и это, очевидно, ответ на него – он питается оболочкой метаморфозы вождя Асади, коконом его невольной трансформации. Полагаю, эта фраза звучит слишком философски, но я не могу отделаться от мысли, что хяри поедает прежнего Холостяка. Он движется словно краб по спирали, и, да, этот путь точно соответствует спирали железной лестницы пагоды, при этом яростно пожирает куски, которые оторвал.

Зверь сейчас находится в углублении груди Холостяка, и я могу видеть голову своего старого друга – точнее очертания его головы. Я говорю очертания, потому что кокон на голове съеден, и осталась только тоненькая молочная плёнка. Она облегает его лицо, словно тонкий капюшон. Она влажная и дрожит, и сквозь неё я вижу посмертную маску его лица.

Бен, Бен, ты же не будешь требовать от меня, чтобы я остался здесь и смотрел всё это до конца. Передай остальным, чтобы не ждали этого от меня. Богиня ксенологии – самая настоящая сука, и она слишком много раз надо мной издевалась. Меня тошнит от всего этого. Отвратительно, хуже, чем прошлой ночью. В храме стоит запах, напоминающий смесь гниения, экскрементов и выделений различных внутренних желез – я не знаю, что…

(Рвотный звук, а потом быстрые шаги, напоминающие бег).

4 ЧЕЙНИ (голос тонкий, но добродушный): Мы снова в Диком лесу. На открытом воздухе. Среди поющих листьев, танцующих лун, сверкающего ветерка и ужасной влажности. У меня от всего этого нос течёт. Но после проведения одной ночи в холодильном складе Асади и одного дня с выворачивающимся желудком из-за того, что склад превратился в склеп, такая влажность – сплошное удовольствие. В самом деле. Пусть мой нос течёт, как ему вздумается и столь же быстро, даже если я не знаю, куда, чёрт возьми, направляется это лицо, по которому из данного носа течёт. Правда, мы движемся совсем не так быстро, как течёт из моего носа – даже медленно. Мы – это я и Холостяк с хяри. Мы никуда не спешим.

(Оценивающе) Сейчас я чувствую себя хорошо. Ужас сегодняшнего дня испарился. Не знаю, почему мне стало плоховато. Хотя таким уж больным я не был, и мне следовало остаться и досмотреть всё до конца. Я ведь явился сюда, чтобы всё понять и увидеть. Но просто, когда запах стал невыносимым, мой организм оказался на пределе, и пришлось выскочить оттуда. Я бросился к выходу, толкнул тяжёлые двери и сбежал по ступенькам вниз. Солнечный свет усилил мою тошноту, и я не смог быстро вернуться в пагоду, Бен. Поэтому я так и не знаю, каковы были обстоятельства освобождения Холостяка из кокона. Как маленький мальчик, ждущий открытия библиотеки, я сидел на ступеньках, обхватив голову руками. Я чувствовал себя плоховато. Даже больным. Это было не просто эмоциональное потрясение. Но сейчас я чувствую себя лучше, и эта ночь с мерцающими на небе, словно колотые льдинки, звёздами воспринимается, как мой хороший друг.

(Задумчиво) Хотел бы я уметь ориентироваться по этим звёздам, но я не умею. Эти созвездия по-прежнему незнакомы для меня. Может быть, мы возвращаемся на поляну. Может быть, мне удастся завтра забрать твою посылку. Я вижу, что чувствую себя хорошо, чтобы сделать это.

Холостяк идёт впереди меня, и хяри сидит на его плече. Я знаю…

(Шум ветра и листьев подтверждает слова Чейни, что они находятся вне храма на свежем воздухе).

… я знаю, вы интересуетесь, как он сейчас выглядит, каков стал его характер, как превращение изменило его. Ну, парни, я не уверен. Знаете, он выглядит тем же самым. Как я сказал, я больше не заходил в музей. Я ждал снаружи, пока не село солнце, решив, что поднимусь по ступенькам, как только зайдёт солнце и наступит тьма. Я знал, что из пагоды мои два очаровательных друга другим путём не выберутся, и потому я не останусь один. Никаких других дверей, пока я был внутри, я не видел. Древние Асади, видимо, не испытывали нужды делать для себя много выходов. Конец, к которому они пришли, подтверждает эту гипотезу. Но прежде чем я смог собраться с духом и вновь войти в пагоду, – как раз в момент, когда сумерки утратили свою прелесть, – Холостяк появился на верхней площадке.

И спустился по ступенькам. И прошёл справа от меня. Не взглянув на меня. Хяри цеплялся за его гриву и находился в коматозном состоянии – в точно таком, в каком он был, когда Эйзен Другой во второй раз явился на поляну Асади. Теперь я знаю, почему он выглядит таким раздутым и неспособным двигаться – он ведь только что сожрал кокон старика, правда, если Эйзен Другой был способен тогда сотворить его из себя. Так что, он помог мне – сам я этого не узнал бы, никогда в жизни не узнал бы. Также я отметил для себя два маленьких изменения, когда Холостяк промаршировал мимо меня в джунгли. Во-первых, его грива сейчас представляет собой пышный воротник из меха, с влажной плёнкой после кокона. И, во-вторых, тонкий плащ из этой плёнки натягивается на голых лопатках Холостяка и спускается складками до пояса. Возможно, эта плёнка просто ещё не отвалилась.

И всё на этом. Глаза его выглядят по-прежнему немыми – такими же белыми, такими же неразговорчивыми, как и раньше.

Мы вошли во что-то типа туннеля. Мы шли, пробираясь под виноградными ложами то ли тридцать, то ли сорок минут. Некоторое время назад мы наткнулись на тропинку, по которой можно было идти выпрямившись. Тропинка была хорошо утоптана, и мы шли, словно по парку отдыха. В Диком Лесу Синестезии я впервые увидел подобного рода тропу. Холостяк шёл легко, и я, как обычно, не испытывал трудности следовать за ним.

Но я потерялся.

(Значительная пауза, во время которой слышны звуки дикой природы: шелестящие на ветру листья, журчание далёкого ручья, мягкий шорох шагов по грязи)

(Задумчиво) То время, что я провёл на поляне Асади, наблюдая, как они бесцельно бродят по ней, стачивая свои каблуки, кажется, оно было сто лет назад. Я не шучу, Бен, Эйзен. Сейчас этого времени на поляне просто не существует. Я потерял самого себя. Я чувствую себя так, словно должен просто всё время следовать за Холостяком по узкой тропе.

Но это его превращение – или отсутствие внешних проявлений этого превращения – беспокоит меня. Мне надо подумать над этим. Моё обдуманное мнение, которое вы можете не принимать во внимание, состоит в том, что он сейчас выглядит точь-в-точь, как старый вождь. По анатомическим признакам. И, возможно, то время, которое он провёл в спячке в самодельно изготовленном спальном мешке, скорее, изменило его психологически, чем физически.

(Десять минут ветра, воды и шуршащих ног).

5 ЧЕЙНИ (шёпот): Что-то виднеется впереди нас между деревьями. Сгорбленная тёмная фигура. Холостяк повернулся ко мне – он не хочет, чтобы я приближался к ней. Но если я не буду держаться поближе, я потеряюсь. Чёрт возьми, дружище, я не позволю тебе бросить меня. Мы сбились с пути, мы явно сбились с пути – деревья, лианы, переплетённые корни – всё совершенно одинаковое, и окружение тут ничем не отличается от окружения там. Я не подчиняюсь воле этого ублюдка – я стою так, чтобы постоянно держать его в поле зрения. Он где-то там, в рваном коридоре из листьев и приближается к чему-то находящемуся на дереве. Я знаю, что оно там есть, потому что он знает, что оно там есть. Это похоже на большой вырост на ветках, на уплотнение, которому лунный свет придаёт подозрительную размытость.

Видели бы вы, как он приближается к этой штуке. Он раскинул свои руки и делает очень широкие, но при этом лёгкие шаги – один за одним. Шаги эсэсовца. Перепонка на его лопатках раскрылась, образовав веерообразную драпировку на спине. Тени скользят по нему, перемежаемые лунным светом… Какой мистический парень. Вам бы следовало увидеть его сейчас. Он словно увеличенная копия пьяной хяри, что уцепилась за его гриву. И мы уже приблизились к цели. Та штуковина, что там наверху, или мертво, или неживое или загипнотизировано – думаю, загипнотизировано. Уверен, что это Асади. Характерная серая форма. Обычно вы ни за что не сможете подойти к ним так близко. Холостяк гипнотизирует его своим медленно-размеренным шагом и тонкой рябью на своих руках и спине, а также, возможно, своими пустыми глазами… а теперь мы ждём, ждём. Я настолько близко, насколько возможно, но так, чтобы не нарушать чистоту этого противостояния. Я вижу глаза того, там наверху. Глаза Асади замерли на бледно-розовом. (Громко сквозь внезапный грохот) Эта чёртова тварь только что спрыгнула с ветвей. Да, это Асади, это стройная серая самка. Холостяк швырнул её назад на землю, хяри отлетел в сторону от него, трепеща под деревом!