Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Они стали сбривать его гриву. Из восточного периметра поля вышла самка, нёсшая два плоских камня – она передала их самцам. С их помощью эти самцы соскребали с серебристо-голубого воротника Холостяка жалкие шелудивые клочья шерсти. Когда они уже почти закончили, ему удалось небрежно пнуть одного из своих мучителей. Тот принял это за стыд, отпустил его и на какое-то короткое мгновение лёг на землю, уставившись на Денеболу. Вся процедура длилась около десяти минут. По окончании эти трое самцов отошли от своей жертвы, и довольные зрители, понимая, что представление закончилось, неторопливо и с прежней хаотичностью заполнили поляну. Теперь, конечно, они игнорировали Холостяка с той же холодностью, которую демонстрировали раньше по отношению ко мне.

Я стоял в центре поляны, ожидая, когда Холостяк поднимется на ноги. Мы с ним вдвоём были размытым фокусом, вокруг которого медленно оборачивалось колесо Танца Равнодушия Асади. Очень долго он не двигался. Его узкая голова, чисто выбритая, покрытая шрамами от их парикмахерских камней (это были первые инструменты, что я увидел у них, если не считать ремней старого вождя)), выглядела неестественно хрупкой.

Я наклонился и предложил ему свою руку. Проходивший мимо Асади толкнул меняe. Случайно, решил я. Холостяк перевернулся на живот, потом опят перевернулся, чтобы на него не наступали, и сжался в комок в форме эмбриона, а затем неожиданно подскочил и продрался сквозь ряды своих беспечных сородичей. Он собирался скрыться в Диком Лесу? Мельтешащие тела закрыли его от меня, но, полагаю, он бросился в Лес и понёсся среди деревьев.

Всё это оказалось, конечно, чрезвычайно интересным. Что оно означало? Моя гипотеза о произошедшем прямо сейчас на моих глазах заключалась в том, что Асади наказали Холостяка за то, что прошлой ночью он случайно или намеренно провёл меня к древней пагоде в Диком Лесу Синестезии. Его позднее появление на поляне, очевидно, было простодушной попыткой избежать этого наказания. Я не могу придумать другую причину, по которой Асади решили сделать его ещё большим изгоем, чем он был до этого.

Амбивалентность ситуации озадачила меня. Произошедшее также убедило меня в том, что мне не следует позволять бесцельной монотонности более 90 % их повседневной жизни затуманить моё понимание глубинного смысла того, что я только что увидел. Терпение, милосердный Бог, составляет те же 90 % процентов от культурной ксенологии. И наказание усталостью (а я подразумеваю разные наказания, в том числе и очень жестокие) как раз соответствует периоду терпения культуролога-ксенолога. Вследствие этого я иду спать.

День 61: Холостяк не вернулся. Понимая, что теперь он официально изгой, он желает быть им на своих основаниях. Во время его отсутствия я думаю о двух вещах: (1) Если Асади реально наказали Холостяка из-за того, что он провёл меня к пагоде, то они осознают, что я не простой безгривный изгой. Они знают, что я генетически отличен от них, что я – существо из другого мира, и они осознанно хотят, чтобы я оставался в неведении об их прошлом. (2) Мне следует совершить экспедицию к пагоде. При определённой настойчивости большого труда найти её не составит, тем более я собираюсь пойти туда днём. Нестандартные вещи на поляне Асади случаются так редко, что я могу позволить себе отправиться туда и днём. Один день отсутствия не пробьёт не заделываемой дыры в моей этнографии. Зато, если экспедиция пройдёт хорошо, это отсутствие может дать головокружительное понимание ритуалов Асади. Мне бы только хотелось, чтобы Холостяк вернулся.

День 63: Поскольку сегодня был день девятого запланированного прилёта Бенедикта, я решил отправиться в Дикий Лес рано утром. Я собирался «убить двух зайцев», как мог бы выразиться Бен. Первое: поискать затерянную пагоду. Второе: если мне не удастся найти её, хоть сэкономлю полдня и заберу новые запасы. Итак, я отправился в путь незадолго до рассвета.

Инстинкты ориентации в пространстве у человечества умерли миллионы лет назад – я заблудился. Дикий Лес шевелился с нечеловеческим готическим спокойствием, и это разорвало тонкую ткань моей находчивости.

Ближе к вечеру меня спас вертолёт Бенедикта. Он сделал несколько кругов над джунглями – в какой-то момент я поднял глаза и увидел его шасси так низко, что любая шпионящая за ним обезьяна могла впрыгнуть в кабину. Я пошёл на шум вертолёта к месту моей первичной высадки, а оттуда уже вернулся на поляну.

Сегодня стало первым днём моего пребывания в Диком Лесу, когда я не увидел ни одного Асади. Мне не хватает Холостяка, как блудного ребёнка. Я жду каждый следующий рассвет с ожиданием. Но до него меня ждёт целая ночь и лучший способ пережить её – это уснуть.

День 68: Хотя я и не мог оправдать свой поход очередным прилётом Бенедикта (он состоится ещё только через два дня), я вновь отправился на поиски пагоды. Последние четыре дня в информационном отношении принесли ноль. Мне следовало пойти куда-нибудь, предпринять хоть какие-нибудь позитивные действия, как бы глупо они не выглядели. И всё вышло крайне глупо – к своему ужасу, я снова заблудился. Зелёные лианы обвили меня, и небо исчезло. На этот раз я понимал, что вертолёт Бенедикта не пролетит надо мной, если только я не буду ждать его два дня. И как же, дорогой дневник, наш герой попал домой? Было подозрительное тиканье веток и листьев, и я просто пошёл за ним. Так я и вернулся под свой навес, уверенный в том, что Холостяка всё ещё на поляне нет и что больше никаких экспедиций предпринимать не стану, пока мне не помогут.

День 71: Холостяк вернулся!

День 72: Вчера я ничего не записал, кроме простого факта появления Холостяка на поляне. Сегодня я отмечу только три или четыре сопутствующих события. У Холостяка ещё очень маленькая грива, и Асади принимают его как полного изгоя. За эти два дня оп продемонстрировал очень высокую степень не связанного со мной поведения. Хотя он и продолжал следовать за мной, но делал это на большом расстоянии, и часто я его не видел. Он больше не сидел возле моего навеса. Построенное искусственно жилище может вызвать у него ассоциации с пагодой, к которой он меня привёл и за открытие которой перед чужаком его подвергли публичному наказанию. Однако, я нашёл такой порядок вещей удачным, так как некоторое уединение полезно для души.

День 85: На вчерашней посылке лежала записка: «Запусти завтра ночью ракету, если хочешь остаться в Диком Лесу. Эйзен серьёзно рассматривает вариант с прекращением твоего пребывания в нём. Только запущенная ракета спасёт тебя. Эту ракету растолкуют 'Я продолжаю исследования. Дайте мне закончить работу'. Отсутствие ракеты будет означать, что твоё пребывание здесь перестало иметь смысл или ты исчерпал себя до основания. Моё личное пожелание, Иган, ничего не запускай, а просто сиди и жди нас. О’кей? Твой друг Бен». Я только что выпустил две чёртовы ракеты. 85-й день войдёт в культурную ксенологию как собственный День Независимости Игана Чейни.

День 98: Я продолжаю держаться. Ровно тридцать дней назад я совершил вторую вылазку в Дикий Лес на поиски неуловимой пагоды. Я почти месяц не покидал пределов поляны.

Большую часть времени, проводимого на поляне, я занимался определением индивидуальных отличий у Асади. Поскольку их поведение демонстрирует невероятное однообразие, я вынужден был обратиться к наблюдению за их физическими данными. Однако, даже в этой сфере большинство различий, скорее, кажущиеся, чем реальные, и я определил несколько очевидных отличительных черт.

Размер – одна из важнейших. Способность глаз мерцать разными цветами спектра – ещё одна характерная черта. Из Асади только старый вождь и Холостяк не обладали этой способностью.

Тем не менее, сейчас я могу узнать в лицо несколько Асади помимо этих двух. Я поспешил дать этим узнаваемым индивидам личные имена. Самого маленького взрослого самца на поляне я назвал Тёрнбулл, потому что его фигура напоминала мне рассказ Колина Тёрнбулла о пигмеях Итури. Нервного парня, активно размахивавшего руками, я назвал Бенджи, в честь Бенедикта. Старый вождь продолжал оказывать на моё мышление сильное влияние. Ему имя я придумал по простой аналогии – я его назвал Эйзен Другой.

Холостяк, кажется, сохранит свою анонимность – его грива почти не выросла после бритья. Я готов был поклясться, что он ночью в Диком Лесу обрывает свою гриву, чтобы она оставалась короткой. Кто знает? В последние несколько дней он избегал даже меня – утром выяснит моё местонахождение, а потом вечером убедится в нём, словно этого знания достаточно для обеспечения своей безопасности на весь день, а также на неопределённую ночь на БоскВелде. Думаю, пыл нашего романа поугас. И хорошо – нам обоим стало комфортнее.

Сегодня был очередной день доставки. Я не пошёл за посылкой. Слишком устал, слишком обескровлен. Но я отказался от приёма плаценола и психологическое удовольствие от такого моего решения облегчило физическую слабость. Мою посылку никто не заберёт.

Сегодня вечером я собираюсь почитать официальный доклад Эдегора о «Несчастных бродягах». А затем спать. Спать, спать, спать.

День 106: Эйзен Другой, старый вождь, вернулся! Пролистав свой дневник, я обнаружил, что в первый раз я увидел его на поляне ровно девяносто дней назад. Проявляется какая-то закономерность? Если да, то я не могу её объяснить. Подумать, то я даже не знаю, какова продолжительность жизни у Асади. Человеку надо провести здесь целые столетия, и то он только расстегнёт рукав от тайн их существования. Не дай Бог.

Этот визит Эйзена Другого – возвращаясь к нашему повествованию – протекал идентичному первому пришествию.

Он вышел на поляну с хяри на плече, уселся, просидел около часа, а потом ушёл обратно в Дикий Лес. Асади, конечно, шарахались от него – скорее, от отвращения, нежели от страха.

И сколько мне придётся ждать следующего появления Эйзена Другого?

День 110: Поведение Асади – всех Асади – претерпело лёгкое изменение, которое я не могу описать. Ничто из моего опыта общения с ними не позволяет определить насколько оно важно. Даже после 110 дней полевой работы я остаюсь рабом принципа причинности – поведение изменяется под действием определённых причин, а не по прихоти. Но здесь причины ускользают от меня, как ускользнула пагода Асади, о которой мне остаётся только мечтать.

Позвольте мне описать, что я заметил. В течение двух последних дней каждый представитель этого безумного вида прилагал большие усилия, чтобы не заходить на обширную площадку в центре поляны. В результате Асади разделились на две группы на противоположных концах футбольного поля. Эти «команды» не вели себя так, как вела себя предыдущая цельная группа. IИндивиды по обе стороны молчаливо признанной нейтральной зоны излучали определённую нервозность. Они вытягивали головы, прижимали руки к груди, раскачивались, начинали дёргаться, словно испытывали эпилептические припадки, продолжая непрерывно лавировать среди своих собратьев. Наблюдая за ними, я иногда думаю, что они извиваются под звуки флейты, неслышно играющей где-то в джунглях.

Иногда переглядывание устраивали представители разных «команд» через воображаемую границу. Глаза меняли цвет, тела изгибались, а конечности махали. Но ни один из них не вступал ногой на критический участок тридцати ярдов в длину, а в ширину – на всю ширину поляны. Но это не точно. Не точно потому, что по самой боковой линии имелась узкая полоска, по которой «команды» могли обмениваться игроками – но по одному за раз. Такие обмены осуществлялись нечасто. Во время него один Асади вдруг отделялся от своей группы и по узкой боковой линии устремлялся в стан «соперника». Единственная причина, которую мог предложить мой мозг землянина, состояла в том, что центр поляны являлся страшной землёй, на которой был унижен преступник, пролита кровь и съедена плоть. Но всё это было давно. Почему же такая щепетильность сейчас? Почему такое разделение?

Холостяк отреагировал на всё это, забравшись на ветви толстоствольного дерева шагах в десяти от моего навеса. От рассвета и до заката он сидел высоко над своими непостижимыми сородичами и, то наблюдал за ними, то дремал, наверное, пытаясь оценить общее настроение. Время от времени он смотрел на меня, чтобы понять моё отношение к происходящему. Мне всё равно.

День 112: Он продолжался – этот странный двусторонний вальс. Движения танцоров стали ещё более неистовыми. Тревога пульсировала в воздухе как электричество перед грозой. Холостяк взбирался всё выше и выше на своё дерево, оказавшись в ненадёжном положении среди верхних веток. Я не помню, чтобы кто-то из танцоров за два дня ел или занимался сексом. Даже их переглядывания почти прекратились, хотя те, которые случаются, оказываются очень яростными и длительными. Несуществующая флейта, что играет в моей голове, стала пронзительно-резкой, и я не могу представить, чем это безумие должно закончиться.

День 114: Сегодня события достигли кульминации в череде этих странных событий, которые ставят меня в тупик. Что случится завтра? Я никак не могу предположить, что последует за тем, что я сегодня с таким вниманием лицезрел.

Оно началось рано. Эйзен Другой появился на поляне спустя час после прихода на неё всех Асади. Как и во время своего второго визита, он нёс на плече разделанную тушу животного. Его хяри, как и раньше, располагался вертикально на плече старика, но теперь он, скорее, смахивал на работу очень неумелого таксидермиста – кривобокий, в неуклюжей позе и неживой. Народ на поляне оставил свои участки и сбежал в джунгли по её краям. Мыслей у меня никаких не было. Как странно, как иронично, что сила, мгновенно объединяющая всех Асади, – это ненависть.

Холостяк, покачивавшийся на тонких ветвях и полускрытый блестящими крупными листьями, высунулся из-под них и стал смотреть на поляну своими пустыми глиняно-белыми глазами. Я схватился за ствол дерева, окружённый любопытными, но полными отвращения Асади, которые столпились на окраине джунглей. Они не обращали на меня внимание, так же не реагируя и на Холостяка, – но все вместе мы следили за зрелищем, развёртывавшемся на Центральном Ринге.

Эйзен Другой снял свою ношу со спины и развязал ремни, державшие мясо. Но теперь вместо того, чтобы отойти и дать возможность приблизиться более смелым Асади, он снял почти бесчувственного хяри со своего плеча и поместил его на кровоточащем куске мяса. Слепая голова хяри не двигалась, но даже со своего места я видел, как медленно, но с очевидной злобой дрожали его крошечные пальчики. Затем эта гипнотическая дрожь прекратилась, и хяри остался сидеть там, раздутый и мёртвый, словно игрушка для детей злых ведьм.

Без всяких знаков и жестов Эйзен Другой повернулся и ушёл в Дикий Лес Синестезии. Там, где он уходил с поляны, ветки и листья затрещали от Асади, освобождавших ему путь.

Вновь наступила тишина.

Но никто не покидал своего безопасного места на краю поляны, чтобы оспорить у хяри право обладания этой новой и крайне заманчивой тушей – несмотря на то, что я не видел в течение последних пяти дней, чтобы кто-нибудь из Асади принимал пищу.

Толстая и дразнящая Денебола прошла небольшую дугу по небу, породив танцы своих лучей в сотнях недоступных гротов Дикого Леса.

Прошёл час и Эйзен Другой вернулся! Да он просто оставил хяри охранять этот свой первый дар. Да, первый. Ибо старый вождь вернулся с ещё одной тушей, перекинутой через его костлявые плечи, также выпотрошенной и обтянутой плотью. Он положил её рядом с первой тушей. Хяри оживился настолько, чтобы переместиться и оседлать два смежных куска мяса. И затем старый Асади вновь ушёл, как и после того, как принёс первую тушу.

Через час он вернулся с третьим куском мяса – но в этот раз он вошёл на поляну с западной границы приблизительно в двадцати ярдах от моего навеса. Я вспомнил, что вначале он вошёл с востока, а потом с юга. Я понял, что образуется явная модель. Значит, он снова уйдёт и придёт теперь с севера? В конце концов, даже отсталые народы Земли приписывали мистические свойства четырём сторонам света, и меня воодушевляла возможность провести аналогии.

Конечно, Эйзен Другой разбил мои надежды, оставшись на поляне – он решил её больше не покидать (фактически, как и в 22-ю мою ночь в Диком Лесу, когда старый вождь с хяри неподвижно сидели под треугольником зелёных лун на пропитанной кровью земле и дожидались паутины восходящих лучей Денеболы). Он сделал полный круг по поляне, не выходя за её пределы, идя против часовой стрелки от точки входа на поле. Хяри не двигался.

Сделав это, Эйзен Другой вернулся к своему отвратительному добру в центре поля.

Тут начался второй этап этого ритуала. Не снимая третью тушу со спины, Эйзен Другой нагнулся, взял хяри и посадил его на привычное место на своём плече. Опустившись на колени, он привязал ремни к каждому из двух кусков мяса, которые охранял хяри. После этого он стал медленно тащить эти мраморные красно-коричневые куски по пыли. Он оттащил первый кусок в южную часть футбольного поля и посадил на него хяри в качестве охранника. Аналогичную процедуру он совершил со вторым куском, оттащив его на северную половину, но остался возле него для охраны. Третий кусок продолжал находиться на спине вождя.

В пыли отчётливо просматривались два закручивавших следа, отмечавших путь вождя к центру поляны, где лежало мясо. Эти витки в северной части поля были одинарными, а в южной были прочерчены дважды. Все Асади напряглись.

Эйзен Другой отошёл от второго приношения. Где-то глубоко в его горле раздался звук, напоминающий всхлип взрослого человека, пытающегося сдержать рыдания. Этот донёсшийся до меня звук, надо сказать, был первым голосовым знаком коммуникации, что я здесь услышал у Асади, если не принимать во внимание постанывания и непроизвольные рычания. Хяри ответил Эйзену Другому на его жалобное «рыдание» – без всяких сомнений это был ответный сигнал – спрыгнув (а практически упав) с объекта своей охраны и поковыляв, с трудом пробираясь через пыль, к своему хозяину. Его резиновые крылья, опустившись, сложились на его спине – я уже почти пришёл к выводу, что хяри не может летать, а крылья являются анатомическим рудиментом, оставшимся от предыдущего этапа его эволюции. Когда Эйзен Другой и его несчастный хяри достигли своего священного места в центре поляны, старый Асади поднял зверька и позволил тому сомкнуть свои ручонки на его гриве.

Эти двое привлекли всеобщее внимание.

Затем сморщенный старый вождь раскинул руки, запрокинул голову и уставился прямо на солнце, сделав при этом такой душераздирающий вздох, что казалось, его лёгкие или сердце взорвутся. Поляна огласилась его рыданиями.

Асади сразу же вылезли из своих укрытий на поляну – не только взрослые самцы, но и особи всех возрастов и обоих полов. Однако, даже сейчас среди этого бушующего кавардака все обитатели поляны продолжали делиться на две группы, яростно сражаясь на собственном куске земли. Зубы сверкали, гривы торчали, тела колыхались, глаза переливались невероятными спектрами. Голод Асади, словно гроза в августе, создавал печальную музыку, что плыла над Диким Лесом.

Ни я, ни Холостяк не разделяли этот голод. Мы лишь наблюдали – он с высоты, а я из дрожащей тени.

Асади, отвешивая удары во все стороны, чуть не калеча друг друга, сожрали обе туши. Возможно, за пять минут. Подобно пираньям, быстро, ненасытно, грубо.

И тут Эйзен Другой издал пронзительный стон и смятение прекратилось. Все тощие серые морды повернулись к нему. Если кто-то был при смерти, он ушёл умирать в одиночестве. Я не видел, что бы кто-то ушёл или лежал неподвижно на земле – как странно не прозвучат мои слова. Как смерть, так и рождение Асади должны переживать в интимной тишине ночных джунглей – за все мои месяцы нахождения на поляне я не видел, чтобы кто-нибудь умер на ней. Болезнь, несчастный случай или преклонный возраст, очевидно, не имеют к смерти никакого отношения. И не поверите – эта мысль мне пришла в голову прямо сейчас. И что эта мысль означает? Что-то означает – но чтоt? Все взгляды были устремлены на вождя, тишина исходила от земли, а Эйзен Другой готовился к третьему и финальному акту сегодняшнего непредвиденного невероятного барочного ритуала.

Он опустил на землю ношу со своей спины, сел рядом с ней и под взглядами своих оцепеневших соплеменников стал поедать её. Существо на его плече наклонилась к его гриве, и я подумал, что вождь мог бы покормить его за участие в организации этого празднества. Но вождь ничего ему не давал. Инертный, но цепко сидящий на плече хяри никак не протестовал.

Прошёл час. Затем два. Три.

К этому времени я уже давно ушёл в тень своего навеса, но регулярно выходил проверить, что происходит на поляне. Ко второму часу Асади начали перемещаться на своих половинах поля. К третьему часу эти территории слились настолько, что я уже не мог различить две противостоявшие друг другу «команды» последних дней. Модель жизни на поляне, которую я фиксировал на протяжении первых 109 дней, как бы возобновилась – за исключением того, что теперь Асади двигались удивительно вяло, с подозрением относясь к своему вождю и отказываясь пересекать условные пределы довольно обширного участка вокруг него.

Я решил, что ритуал подходит к концу. Оглядывая ряды Асади, чтобы почувствовать царящее среди них настроение, я заметил, что Холостяк слез с дерева. Но на поляне я его не видел. Я видел только старого Эйзена Другого, изолированного вращающейся баррикадой из ног и жующего с выражением тупой задумчивости. В течение дня хяри раз или два взмахнул своими крыльями, но старый вождь так и не дал ему поесть.

Наконец, наступил закат.

Асади разбрелись, как они всегда делали, но Эйзен Другой, без сомнений сытый, как питон, который только что затолкал внутрь себя оленёнка, замер на своём месте и не двигался.

Три чужие луны танцевали в ночном небе, и мне осталось задать один вопрос, вопрос, который я боюсь задавать, потому что уж очень суров его очевидный ответ: каким существам принадлежат освежёванные туши, которые старый вождь преподносит в качестве ритуального дара? Когда-то я не задавал себе такого вопроса, ибо не мог его задать. Но сейчас, сжавшись под ничтожной крышей, я не в силах преодолеть осознание ужасных последствий пути Асади к смерти.

Размышления о каннибализме: импровизированное эссе

Из неотредактированных полевых записей Игана Чейни: Замечательный день. Только послушайте. Позвольте мне подержать так микрофон, чтобы вы послушали – слышите это? Шарканье тысячи ног (плюс-минус), взбивающих пыль толщиной в полсантиметра. А ещё одухотворённое дыхание Асади, и за этими едва ощутимыми звуками – тишина БоскВелда. Замечательный день, просто замечательный.

И здесь я – ваш странствующий репортёр, Иган Чейни, – прямо на месте действия готов предоставить вам новейшее и наиболее полное освещение всего того, что происходит на поляне. К несчастью, Эйзен, я всё ещё больше в состоянии ожидания, нежели описания адреналиновых событий. Прошло четыре дня с тех пор, как ваш тёзка Эйзен Другой устроил переполох своим беспорядочным банкетом из трёх блюд.

И с тех пор больше ничего не случилось.

Так что я собираюсь сменить маски – снять маску корреспондента и надеть маску редактора новостей. Я прогуливаюсь среди Асади. Они не видят меня, хотя я такой же материальный и осязаемый, как и они. Даже те, кому я дал имена, отказываются признать реальность моего существования.

Я только что прошёл мимо Вернера. Черты его лица придают ему мягкость, как у квакера, облачённого в куртку с меховым капюшоном. Его кажущаяся кротость подводит меня к теме этого репортажа – как существо с внешностью и характером Вернера могло в реальности есть плоть одного из своих сородичей? Если эти инопланетяне разумны, Боже, помоги мне, ведь я, мои дорогие буквоеды из базового лагеря, хожу среди каннибалов!

Они окружают меня. Они околдовывают меня. Они вызывают у меня внезапный страх, что-то подобное трепету ребёнка, который узнаёт секрет своего появления на свет. Да, этот страх перед Асади напоминает трепет от секретов их интимной жизни…

Тёрнбулл потерпел неудачу. Вы помните его? Я дал ему имя Тёрнбулл, потому что он маленький, словно пигмей, о которых первым написал Тёрнбулл. Сейчас я нигде не могу найти его. Со 114-го дня, когда был ритуал, я прошёл эту поляну сотни раз – от одной боковой линии до другой, от одной крайней базы до противоположной, – разыскивая его со всем тщанием отца. Маленький Тёрнбулл, коренастый и хитрый, не обнаруживается среди этих равнодушных неотёсанных существ. Я бы уже нашёл его, я уверен, – он был моим пигмеем, моим маленьким пигмеем. А теперь эти надменные ублюдки, эти Асади, что все были выше его ростом, его съели! Съели, словно он был существом низшего сорта – нулём в бесконечной цепочке нулей! Будь они прокляты!

(Длительная пауза, в которой слышно только шарканье ног Асади).

… Думаю, мой крик некоторых из них потревожил. Они явно вздрогнули. Но они, эти каннибалы не смотрят на меня, потому что они не могут признать подобного себе, ибо у них слишком неопределённое мнение о себе самом. Каннибал всегда боится, что припишет себе больше значимости, чем он заслуживает. При этом он обнаруживает – в момент ужасного откровения – откуда будет взята следующая еда. Он знает, откуда она приходит и поэтому всегда испытывает страх.

Да, да, я отнёсся к этому по-философски, но я чуть ранее вам сказал, что эта статья редактора, а не корреспондентский репортаж. В таких вещах не следует ожидать глубоких мыслей. Копать неглубоко и использовать уклончивые рассуждения. О'кей? Я не хочу никого разочаровывать.

Как результат (я продолжаю) каннибалы являются вопиющими шизофрениками в живой природе. Дихотомия между двумя самодостаточными личностями сияет таким чистым медным светом, как Денебола на рассвете. Модель ассоциативного мышления в течение дня и компульсивное расстройство ночью – так они убегают от себя – думаю, это подтверждает мою интерпретацию дихотомии их души. Кто ещё может так заблуждаться, как каннибал? Любая его попытка достичь единения с себе подобными приводит к ещё большему отчуждению от самого себя.

То же самое и с Асади, то же самое и с…

Чёрт возьми, я согласен! Я говорю одновременно и умные и глупые вещи… Но как здесь жарко, а они меня игнорируют. Они ходят и ходят мимо меня, мельтешат вокруг, словно заведённые картонные куклы… И Тёрнбулла нет среди них, его нигде здесь нет – его зарезали и съели. Зарезали и съели – вы услышали это? С тем же безразличием, с каким мы отравили Итури и изгнали проживавших там людей. Смерть Тёрнбулла, люди с базового лагеря, и… нет больше пигмеев, нет больше пигмеев, нет больше пигмеев…

Ритуал Смерти и Посвящения

Из окончательного варианта единственного законченного раздела этнографического исследования Игана Чейни:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – СМЕРТЬ. На 120-й день старый вождь, которого я назвал Эйзеном Другим, заболел. Поскольку болезнь случилась спустя несколько дней после того, как он объелся во время «пиршества», я посчитал, что она не связана с длительным его воздержанием до этого. Я по-прежнему продолжаю так считать. В течение пяти дней он ничего не ел, тогда как остальные Асади отказались соблюдать его пост и поедали листья, коренья, цветы, кору и сердцевину деревьев – всё, что могли найти и всё, что они ели до ритуального празднества. Они игнорировали старого вождя и его хяри практически так же, как они игнорировали меня и Холостяка. * *

* * К этому законченному исследованию прилагалось несколько сносок. Все они принадлежат моей руке. Томас Бенедикт.

Болезнь Эйзена Другого изменила модель поведения Асади на поляне, изменила куда сильнее, чем предыдущие его появления на ней. После полудня в первый день своей болезни он внезапно встал со своего места в центре поляны и издал ужасный гортанный всхлипывающий звук, которым шесть дней назад он позвал Асади на пиршество.

Я выбежал из своего навеса.

Асади отошли от старого вождя, перестали бесцельно волочить ноги и большими глазами, напоминавшими блюдца, уставились на него, при этом на всех застыл один и тот же цвет. Всё замерло буквально на мгновение. Затем всасывающие звуки сменились судорожным урчанием. Когда я выбежал на поляну, я увидел согнувшегося в поясе старика, который держал над головой руки и очень тяжело дышал. Мне показалось, что он сейчас извергнёт в пыль все свои внутренности. Я отвернулся, смущённый этим зрелищем, но так как все Асади продолжали пристально, как зачарованные, смотреть на старика, я обернулся, чтобы увидеть очередные проявления их культуры. Именно в этот момент, а не в какой другой, я заслужил получение Почётной Ленты Оливера Бов Орм Фрэйзера, которую и вручила мне Академия.***

*** Этого предложения не было в подготовленном варианте. Иган Чейни никогда не получал эту награду, хотя я уверен, что он её заслужил. По словам Президента Академии Айзека Уэллса, кандидатура Чейни не рассматривалась и не рассматривается на эту премию.

Хяри взлетел с плеча старого вождя и махал крыльями в сонном воздухе, словно разломанный ветром зонтик. Я никогда ещё не видел, чтобы он летал – я вообще очень удивился, что он может летать. Его неуклюжее хлопанье крыльями возбудило и без того взбудораженное население поляны и мы вместе смотрели, как хяри взлетел над деревьями, покружил над поляной, а потом угрожающе нырнул к ветвям деревьев на западном её крае. Старый вождь и сотрясающие его тело судороги, казалось, были забыты. Каждая пара тусклых глаз следила за неуверенными манипуляциями хяри в воздухе. А он стремительно падал, с шумом махая крыльями, на тот раздвоенный насест на дереве, где нередко сидел Холостяк.

Но Холостяка там не было. Где он сейчас был, я не знал.

Хяри с трудом пробился сквозь ветки, опять взлетел, выбравшись из джунглей, и подлетел в слепой преданности к своему хозяину. Я подумал в этот момент, что, наконец, он поест, и его едой станут рвотные массы Эйзена Другого. Я ожидал, что голодное животное наброситься на них, но этого не произошло. Он каким-то образом удерживался наверху, хлопая крыльями, и ждал, когда старик прекратить изрыгания.

И когда старый вождь полностью опустошил себя и упал на колени, на изрыгнутое им набросился не хяри, а бесстыжие соратники старика.

Теперь я и думать не думал возвращаться под навес. Моё любопытство подавило отвращение, и я внимательно следил за тем, как Асади уносили наполовину переваренные, но ещё твердоватые куски, словно драгоценную реликвию. Не было никаких драк, никаких размахиваний, никаких оскорбительных переглядываний. Каждый просто выбирал свою реликвию, уносил её недалеко в джунгли и прятал в укромном местечке на хранение.