Текст книги "Смерть и посвящение у Асади (ЛП)"

Автор книги: Майкл Бишоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Майкл Бишоп. Смерть и посвящение у Асади

© Michael Bishop. Death and Designation Among the Asadi, Worlds of If, January-February 1973

Неполные этнографические заметки об Асади, живущих на БоскВелде, четвёртой планете в системе звезды Денеболы, составленные на основе дневниковых записей (как личного характера, так и научных), а также официальных отчётов, личной корреспонденции и лент, записанных ксенологом Иганом Чейни, его другом и коллегой Томасом Бенедиктом.

Вступление: размышление и отбытие

Из личных дневников Игана Чейни: Пигмеев больше нет. Я имею в виду – не в интеллектуальном отношении. Нет больше тех маленьких, проворных, с изогнутыми спинами чернокожих людей, отличавшихся дружелюбным характером и проживавших в исчезнувших дождевых лесах Итури – народа, к которому я не хочу относиться сентиментально (хотя и могу). Пигмеев больше нет – они мертвы уже не одно тысячелетие. Но накануне того вечера, когда Бенедикт высадит меня в поющих Диких Лесах Синестезии под тремя горькими лунами, они вновь ожили для меня. Последний вечер в базовом лагере я провёл, перечитывая Лесных людей Тёрнбулла. В мечтах я жил среди людей Итури. Я подвёргся обряду обрезания нкумби. Я смог проскочить под брюхом слона и пронзить копьём плоть этого чудовищного существа. Наконец, я принял участие в фестивале молимо вместе с древнейшим и умнейшим БаМБути. В общем, чтение стало для меня сентиментальным переживанием. Книга Тёрнбулла была первым и самым ярким этнографическим трудом, с которым я ознакомился за время обучения в бакалавриате. И даже в эту последнюю ночь в базовом лагере на враждебном мире БоскВелда – планете, вращающейся вокруг звезды Денеболы, – эта книга пела в моей голове, словно запрещённые стихи лирики пигмеев молимо, словно пронзительные мелодии лун БоскВелда.

Сентиментальные переживания.

Я понятия не имел, насколько полезными окажутся для меня сведения, почерпнутые из этого труда, когда я окажусь среди обитателей Диких Лесов Синестезии. Скорее всего, нисколько. Но, собираясь туда, вечером накануне своего отбытия, за день до погружения в те леса, я погрузился в дремучие леса другого времени, имея в виду, что в течение последующих нескольких месяцев мне придётся быть бдительным – бдительным пленником у гоминидов, которые станут объектом моего исследования. Мы уничтожили все примитивные народы Земли, но на парадоксальном БоскВелде для меня всё ещё остаётся работа. И когда Бенедикт развернул вертолёт, напоминавший трепещущуюся стрекозу, под этими тремя лунами цвета античного золота и направился к базовому лагерю, я понял, что мне не остаётся ничего иного, как выполнить эту работу. Окружавшие меня джунгли были мрачными, непонятно-кошмарными, и всё, что я тогда подумал, это было: «Пигмеев больше нет… пигмеев больше нет… пигмеев больше нет…».

Методы: диалог

Из научной тетради Игана Чейни: я был не первым землянином, отправлявшимся к Асади, но я был первым, кому выпало жить среди них довольно большой период времени. Первым, кто повстречался с Асади, был Оливер Бов Орм Фрэйзер. Он и дал этим гоминидам такое имя – возможно, по аналогии с Асанти, названием народа, продолжавшего жить в Африке, но, скорее всего, отталкиваясь от старого арабского слова «асад», означавшего «лев».

Оливер Бов Орм Фрэйзер сообщил, что Асади на БоскВелде не разговаривают в нашем понимании этого слова, но в то же время у них есть «письменный язык». Уверен, он слишком расплывчато представлял себе эти понятия, и я надеялся, что выясню, как может существовать «письменный язык» при отсутствии «устного». Фрэйзер ещё добавил, что отважный этнограф мог бы добиться признания у Асади с помощи специальной неортодоксальной стратегии. Я сейчас опишу эту стратегию с помощью воображаемого диалога, который мог бы состояться у меня с Бенедиктом (но такого диалога не было).

БЕНЕДИКТ: Послушай, Чейни (кстати, меня зовут Иган Чейни), что ты планируешь делать сразу после того, как я оставлю тебя одного посреди Диких Лесов Синестезии? Ты же не думаешь прибегнуть к стандартному антропологическому приёму? Ну, знаешь, приходишь прямо в деревню Асади и восклицаешь: «Я Великий Белый Бог, о котором говорят ваши легенды».

ЧЕЙНИ: Не совсем. На самом деле в деревню Асади заходить до утра я не буду.

БЕНЕДИКТ: Тогда какого дьявола мне надо оставлять тебя посреди Дикого Леса глухой ночью?

ЧЕЙНИ: Чтобы ублажить милого чудака. Нет, нет, Бенедикт, не ругайся на меня. Здесь всё просто. Фрэйзер сказал, что деревенская поляна Асади ночью совершенно пуста – от заката и до рассвета там не бывает ни души. Члены общины выходят на неё только тогда, когда на восточном горизонте появляется распухшая красная Денебола.

БЕНЕДИКТ: И ты хочешь, чтобы тебя доставили туда ночью?

ЧЕЙНИ: Да, чтобы шум вашего вертолёта затих и успел забыться, и чтобы у меня была возможность выйти на поляну вместе с первыми появляющимися там жителями. Как будто я – один из них.

БЕНЕДИКТ: О, действительно разумно. Ты будешь совсем неотличим от них, Чейни. Тебя сразу примут за своего, – если только не считать, что Асади ходят обнажёнными, глаза у них напоминают мутное дно у старых бутылок и вокруг груди у них растёт естественный воротник из серебристого или рыжевато-коричневого меха. Да, действительно, – разумный у тебя план.

ЧЕЙНИ: Ну, Фрэйзер предложил стратегию, которой я надеюсь воспользоваться, – «принятие через социальную невидимость». Принцип опять-таки прост. Я должен изобразить Асади-изгоя. Такая тактика позволит мне получить необходимое признание, так как нравы Асади требуют полное игнорирование присутствия изгоя. Его игнорируют не в физическом смысле, а в психологическом. Следовательно, моё присутствие на поляне будет иметь негативную оценку – я это всецело признаю, но в некотором отношении такое негативное восприятие предоставит мне куда больше свободы передвижения и возможности вести наблюдения, нежели я был бы хорошим Асади.

БЕНЕДИКТ: Хитро, Чейни, очень хитро. Но у меня есть два животрепещущих вопроса. Как обеспечить статус изгоя и что будет с важнейшей функцией антрополога в собирании фольклорного материала – песен, космологических мифов, ритуальных заклинаний? Я имею в виду тот факт, что твоя «невидимость» лишит тебя ценных личных контактов с теми представителями Асади, которые могут оказаться наиболее информативными?

ЧЕЙНИ: Сначала я отвечу на твой второй вопрос. Фрэйзер сообщил нам, что Асади не общаются посредством речи. Это само по себе значительно упрощает мои обязанности по сбору материалов. Речи о песнях и ритуальных заклинаниях можно не вести. Их космологические представления мне придётся выводить из того, что я увижу. Что же касается их методов межличностного общения, то даже если я в них разберусь, у меня не будет физических возможностей использовать их в своих целях. Асади – не люди, Бен.

БЕНЕДИКТ: Понятно. Часто слушая тебя, я начинаю верить, что невозможность произносить звуки может быть генетически желательным качеством. Хорошо. По этим вопросам достаточно. А что касается приобретения статуса изгоя?

ЧЕЙНИ: Мы до сих пор мало знаем о том, какие проступки приводят к столь суровому наказанию. Однако нам известно, как Асади отличают изгоев от остальных членов общества.

БЕНЕДИКТ: И как?

ЧЕЙНИ: Они сбривают шерсть с воротника отступника. Поскольку все Асади независимо от пола и возраста носят эти гривы, такой метод распознавания изгоя является простым и очевидным.

БЕНЕДИКТ: Значит, ты, по сути, – уже изгой?

ЧЕЙНИ: Надеюсь, что так. Мне просто нужно помнить о бритье каждый день. Фрэйзер считал, что его неволосистость – он был почти лысым, – и позволила ему сделать те открытия об Асади, которыми мы теперь обладаем. Но он попал к ним в период их странного бездействия и был вынужден довольствоваться изучением артефактов древней культуры Асади – развалин огромной крылатой пагоды в Диких Лесах Синестезии. Кроме того, я слышал, что у Фрэйзера не было терпения, которое очень важно для полевой работы.

БЕНЕДИКТ: Подожди. Вернёмся назад. А не может Асади лишиться своей гривы случайно? Тогда он станет изгоем по своей собственной оплошности, разве нет? Так называемый искусственный изгой?

ЧЕЙНИ: Это крайне маловероятно. Фрэйзер рассказывал, что у Асади нет естественных врагов. Фактически, Дикие Леса Синестезии кажутся совсем лишёнными жизни – кроме самих Асади там никого нет. Так что потеря мехового воротника любым способом является основанием для изгнания. Это единственное наказание, как уверенно утверждает Фрэйзер, которому подвергают изгоев. Есть ли ещё какие, – как я сказал, мы не знаем.

БЕНЕДИКТ: Если в джунглях нет другой жизни, кроме несъедобных растений, то чем же питаются несчастные Асади, Чейни?

ЧЕЙНИ: Мы этого не знаем.

БЕНЕДИКТ: Хорошо, ну а что ты сам будешь есть, Чейни? Вон даже Малиновский вынужден был снисходить до проблем с едой. По-крайней мере, я слышал об этом.

ЧЕЙНИ: Вот тут ты и пригодишься, Бен. Я сейчас возьму с собой еды на неделю. Но каждые последующие недели в течение нескольких месяцев ты будешь сбрасывать мне еду и всё необходимое на то место, куда ты меня высадишь в самом начале. Я уже выбрал это место – я прикинул расстояние и направление до поляны Асади. Это будет дороговато, но люди в базовом лагере – в том числе, Эйзен, – признали, что моя работа очень нужна. Так что тебе не придётся пробивать эти регулярные полёты.

БЕНЕДИКТ: Почему так часто? Почему раз в неделю?

ЧЕЙНИ: Это идея Эйзена, не моя. После того, как я сказал ему, что собираюсь отказаться от прямых контактов с его людьми в течение всего времени моего пребывания у Асади, он решил, что еженедельные сбросы провизии будут хоть каким-то способом убедиться, что я ещё жив.

БЕНЕДИКТ: А оружие, Чейни?

ЧЕЙНИ: Нет, никакого оружия. Кроме еды я возьму с собой только свои тетради, диктофон, несколько печатных изданий, а также, возможно, немного чего-то, что поможет в неизбежные периоды депрессии.

БЕНЕДИКТ: А радио? На случай, если тебе потребуется немедленная помощь?

ЧЕЙНИ: Нет. Я могу заболеть один или два раза. Но если дела пойдут плохо – я буду всё время в болезненном состоянии. Плаценол и виски бурбон также нет. И понятное дело – я настаиваю на том, что после возвращения от Асади буду находиться в полной изоляции от всех в базовом лагере.

БЕНЕДИКТ: Зачем ты это делаешь? Я имею в виду, не то, что Эйзен решил тщательно изучить Асади, а почему именно ты, Иган Чейни, принял решение обречь себя на это ритуальное пребывание среди чуждых тебе гоминидов? Ведь в базовом лагере есть один или два других человека, кто готов пойти туда, если бы у них была такая возможность.

ЧЕЙНИ: Потому что, Бен, нет больше пигмеев…

Конец предполагаемого диалога о начальных методах. Думаю, я представил Бенедикта более любопытным, чем он есть на самом деле. Но это были вопросы, требующие ясного изложения. Бенедикт же, по правде говоря, слишком хитёр и молчалив. Но когда ты будешь читать эти этнографические материалы, имей в виду, Бен, я вложил в твои уста несколько безответных замечаний в мой адрес. Может ли дружба быть ещё глубже? Как человек, чья жизнь предполагает принятие нескольких точек зрения, я верю, что поступил с тобой справедливо, Бен.

Простите мне моё вторжение.

Контакт и ассимиляция

Из личных дневник Игана Чейни: Размышляя «Пигмеев больше нет… пигмеев больше нет… пигмеев больше нет…», я лёг под дерево, напоминавшее каучуковое дерево, и заснул. Я спал без сновидений – ну, или у меня были гротескные кошмары, о которых я сразу после пробуждения забыл. Меня разбудил будильник на запястье. Лучи Денеболы стали окрашивать в медный цвет кончики листьев в Диком Лесу. Но полноценный рассвет ещё не наступил. Мир был тих. Я не позволил джунглям исказить мои чувства. Я не хотел, чтобы жёлтый, с примесью цвета орхидеи, багрянец влиял на меня. У меня не было ни малейшего желания почувствовать первый лёгкий предательский ветерок или то, как в моих глазах вспыхнет рассвет. Поэтому я встряхнулся и отправился в путь. Я внимательно следил за тем, чтобы придерживаться нужного мне направления, и ни на что другое не обращал внимания. Поляна, где вскоре должны были собраться Асади, влекла меня. Я стремился к этому роковому месту. Всё остальное было вне моего сознания – палящее небо, влажная земля, поющие листья. Примут ли Асади меня к себе – исходя только из внешних признаков – и станут ли относиться как к своим изгоям? На этом положении я основывал шесть месяцев своей последующей деятельности – и ни на йоту в своей стратегии не принимал во внимание истинного отношения Асади к этому состоянию. Внешнее против сути. Было уже поздно менять конечную цель и направление движения. Прочь все сомнения. И подобрать соответствующий звук для своей ходьбы – аналогичный тому, с которым голые Асади вступают на полянку, где разбегается листва и где они собираются в толпу бесстыжих немых. И я постарался придать своим шагам нужное звуковое сопровождение. Сквозь листья мелькнула сверкающая рука Асади, а среди других теней на земле появилась тень гривастой головы Асади. Дикий Лес задрожал от утреннего движения. Меня окружали невидимые и частично видимые члены общины, и все мы сходились к одному месту. А потом листва расступилась, и мы оказались на свободном от джунглей участке – поляне Асади, святой земле, ничем не украшенной территории, где осуществляется коммуникация, центре жизни Асади. Ужасный запах этой жизни – такой кишащей жизни – обрушился на меня. Не важно. Я приспособлюсь. Огромные существа с серым телом и тяжёлыми головами, обрамлёнными густыми наростами меха, кружили вокруг меня, то приближаясь, то отходя, пытаясь установить мою истинную сущность. Что-либо предпринимать я не мог – только ждать. На моих висках стучал пульс. Денебола среди деревьев бросала кинжалами свои лучи. И так, то подходя, то отступая, один за другим, как я видел, Асади отводили свои мутные глаза и принимали решение – я добился первой столь нужной победы: меня игнорировали!

Ксенология: полевой доклад

Из профессиональных записей на магнитных лентах библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Я здесь уже две недели. Прошлой ночью я забрал вторую посылку с продуктами от Бенедикта. Она прибыла удачно вовремя и именно на то место, куда Бенедикт доставлял и первую посылку. Асади не употребляют пищу таким образом, как мы, поэтому Дикий Лес Синестезии не может обеспечить меня ни растительной пищей, ни мелкими игривыми животными. Местные растения я не могу употреблять. Как и говорили биохимики в базовом лагере, они или вызывают мгновенную рвоту, или настолько горьки, что их просто невозможно проглотить. Нет и животных. Джунгли вообще живые, но это проявляется в извивающихся листьях, жаре, паре и инфразвуковой вибрации непрерывного фотосинтеза. Дождевую воду пить я могу. Слава Богу хоть за это, хотя я и кипячу её, прежде чем убеждаюсь, что она пригодна для питья.

Я пришёл к нескольким чисто умозрительным выводам относительно Асади.

Ничего точно установленного или доказанного о них у нас нет. Их поведение, безусловно имеющее глубокую социальную обусловленность, мне кажется бессмысленным. На данном этапе их изучения, как я постоянно себя убеждаю, так и должно быть. Нужно упорно изучать их и не поддаваться унынию. Прежде всего, я экстраполировал себя на их условия. Я задал себе вопрос, если я не могу прожить на том, что предоставляет БоскВелд, как это получается у Асади? Мои наблюдения в этом направлении (из-за боязни показаться смешным в глазах Бенедикта я даже не решаюсь быть полностью откровенным) оказались небезрезультатными и дали мне интеллектуальную пищу для борьбы с отчаянием, ведь ничего другое на БоскВелде мне пока не принесло утешения.

Отвечая на вопрос, чем же питаются Асади, я могу сказать, не боясь противоречия, что тем, чего я ещё не знаю. Похоже, они являются травоядными. Фактически, они поедают не просто растения, а конкретно древесину. Да, древесину. Я видел, как они обдирают кору с каучуковых деревьев и едят её без всяких угрызений совести. Я видел, как они ели куски сердцевин молодых деревьев. Мы бы сочли их слишком твёрдыми даже для существ, способных переваривать их внутри себя.

Три дня назад я сварил три кусочка коры – той самой коры, которую ели многие из молодых Асади. Я варил их до тех пор, пока кусочки не стали мягкими и гибкими. Я разжёвывал их несколько минут, и, когда во рту стало сладко, я, наконец, проглотил их. Проверив свой стул ровно через день, я убедился, что эта еда прошла сквозь меня, нисколько не изменившись. Из чего же, в конце концов, состоит эта кора? Из целлюлозы. Неперевариваемой целлюлозы. И ещё, у Асади есть зубы, которые мало отличаются от наших, но они могут поедать ими древесину, переваривая её. Как?

Я стал снова размышлять. Мне мешает отсутствие подробных знаний о ком-нибудь, кроме людей. Сейчас, затаившись здесь на краю поляны Асади, когда сгущаются всё более и более зловещие сумерки, и, наговаривая в диктофон (проверка, раз–два–три, проверка, проверка), я предложу всем вам – придирчивому и требовательному учёному люду – аналогию. Возможно, смешную аналогию. Если вам это не понравится, я, безусловно, учту ваше мнение и отступлю. Но точно также, как первобытные шаманы стремились объяснить мир своими собственными представлениями, так и я, Иган Чейни, попробую предложить объяснения, отталкиваясь от своего понимания. Вот одно из них: я полагаю, что Асади переваривают древесину подобно земным термитам – то есть с помощью простейших бактерий в своём кишечнике, которые расщепляют целлюлозу. Симбиоз, сказал бы Эйзен. И пусть это будет уроком для всех нас. Пора людям научиться ладить друг с другом. Бактерии, китайцы, бобовые, пигмеи…

Но об этом потом. Сегодня вечером мне нужно записать сообщение в микрофон. С наступлением темноты Асади исчезают, и я снова остаюсь один.

Три первые ночи, что я провёл здесь, сразу после захода Денеболы я возвращался в Дикий Лес Синестезии на то место, где меня высадил Бенедикт, сворачивался калачиком под пальмовыми листьями и засыпал, а потом присоединялся к этому неизбежному рассветному паломничеству обратно на поляну. Сейчас я остаюсь на ночь здесь. Я сплю на краю поляны, зарывшись глубоко в листву, чтобы сделать себе некое убежище. Обратно в джунгли я хожу только за посылками с едой.

Хотя Асади и не одобряют моё поведение, но я-то ведь изгой, и они не могут заставить меня прекратить вести себя таким неподобающим образом, не нарушив свой запрет на признание изгоя. Уходя каждым вечером, несколько пожилых Асади, у которых на меховых воротниках есть серые прожилки, останавливаются вблизи меня и дышат демонстративно тяжело. Они не смотрят на меня, потому что это табу. Однако и я не смотрю на них – игнорирую, будто это они изгои. В результате мне удалось отказаться от тех бессмысленных и очень утомлявших меня путешествий с поляны и на поляну.

Однако изучение мною их поведения продолжается в течение дня с прежней силой.

Чтобы оправдать себя в том, что я не обратил на кое-что внимания, я могу сообщить, что на четвёртую или пятую ночь моего пребывания здесь я попытался проследить за двумя разными Асади, чтобы установить, где же они в джунглях спят, как они спят и что делают, во время движения с поляны. Я потерпел неудачу в этих попытках.

С наступлением вечера Асади расходятся. При этом они расходятся и друг от друга. Никто не остаётся ни с кем даже вдвоём – в том числе и детёныши с родителями. Каждый Асади занимает своё собственное место в отдалении от любого другого представителя своего вида (эта практика противоречит любой иной социальной группе из тех, которые я до этого изучал). Поэтому на четвёртую и пятую ночь меня унизительно лишили общества преследуемые мной Асади. Не могу сказать, что с другими особями я добился бы лучшего успеха, так как вначале я выбрал для преследования старую и казавшуюся дряхлой особь Асади, а в следующую – юного подростка. Обе они сбежали от меня с поразительной стремительностью – мелькнули среди деревьев, словно были древесными по своей сути, и исчезли из моего поля зрения.

Все три луны светят словно нереальные – похожи на обожжённое золото. Меня окутывают тени и моё усиливающееся одиночество. Честно говоря, полевые условия никогда ещё не были такими суровыми для меня. Я задумываюсь – а являются ли Асади разумными существами? Может, я изучаю разновидность Денеболанских павианов? Хотя, Оливер Бов Орм Фрэйзер сообщал, что у Асади есть разновидность «письменного языка» и особая система в архитектурном строительстве. Он не позаботился обосновать для нас эти свои выводы, но Дикий Лес Синестезии, думаю, содержит много секретов. Позже я буду более предприимчив. Но сейчас я должен разобраться с теми Асади, кто живёт возле меня. Они и есть ключ для изучения их прошлого.

Ну, и ещё одну-две вещи – последние, – надо рассказать, прежде чем я пойду спать.

Первое, глаза у Асади. Они похожи на то определение, которое я вложил в уста Бенедикта в диалоге, что я выдумал неделю назад. То есть, они похожи на донышки бутылок из толстого стекла. Правда я заметил, что сам по себе их глаз в реальности состоит из двух компонентов – тонкой прозрачной оболочки, которая, очевидно, тверда, как пластик, и органа с мембраной, который внешняя оболочка и защищает. Это так, как будто каждый Асади родился с защитной парой очков. Продолжая наблюдения за ними, я не совсем подтверждаю утверждение Фрэйзера, что их глаза являются мутными. То, что он понимал под «мутностью», вероятно, есть следствие того факта, что глаза Асади, находясь под другой линзой или чашкой, постоянно меняют свой цвет. Иногда быстрота, с которой тёмно-оранжевый сменяется на индиго, а зелёный на тёмно-оранжевый – делает невозможным для нормального человека определить цвет глаз. Возможно, отсюда и идёт определение Фрэйзером их глаз как «мутных». Я точно не знаю. Однако я уверен, что такое хамелеоновое расцвечивание глаз имеет социальную предопределённость.

И второе: несмотря на полное отсутствие различимого социального порядка у Асади, я сегодня, вероятно, стал свидетелем события первостепенной важности в моих пока безуспешных попытках выстроить их групповые отношения. Может, стал, а может и не стал. Раньше я вообще не фиксировал никакого порядка. Вечером – рассеивание, утром – сходка, и ничего больше. Случайные перемещения в течение дня, беспорядочные сцены еды, секса, привычная враждебная возня и случайные уходы в джунгли ночью. После захода Денеболы ни одно существо не движется дважды по одной и той же траектории.

Что может скромный землянин понять об этом? Общество, которое скрепляет установившаяся антисоциальность? То, что произошло сегодня, безвозвратно уводит меня от этой возможности.

Может быть.

Сегодня днём на поляне появился старый Асади, которого я раньше не видел. Его грива поседела, лицо было сплошь в морщинах, руки сморщились, серое тело выцвело до цвета грязных сливок. Но он был столь ловок в Диком Лесу Синестезии, что его заметили только тогда, когда он неуклюже появился на поляне. И тут все разбежались от него. Не обращая ни на что внимания, он уселся в середине поляны и скрестил свои ноги. Все его сородичи расположились по краю поляны и уставились на него. Только на закате я видел, чтобы Асади так массово уходили с поляны. Поэтому я уверен, что произошедшее сегодня имеет первостепенное значение для моей миссии здесь.

Но я ещё не всю странность визита этого старика рассказал. Понимаете, он как Моисей, пришёл с компанией. Но не с другим Асади.

Он пришёл с маленьким пурпурно-чёрным существом, которое сидело у него на плече. Оно было похожим одновременно на ворона, летучую мышь и гомункулуса. Но если у старика были большие круглые глаза, цвет которых менялся очень медленно, то у существа на его плече вообще не было никаких глазниц – оно было, очевидно, слепым. Абсолютно никаких органов зрения у него не отмечалось. Оно сидело на плече старого Асади и проводило манипуляции своими руками, то дёргая Асади за гриву, то отпуская её, то опять дёргая.

Обоих – и старика и его животного или человекоподобного компаньона – отличала вопиющая нереальность. Они существовали наравне с физическим одновременно и в каком-то духовном образе. И я заметил, что остальные Асади, которые, игнорируя, окружали меня на общинной поляне, – вели себя так, словно испытывали к ним какое-то неприятное для себя родство, но ничуть не боялись их. Их отношение трудно точно определить. Но примите то, что есть, Эйзен.

Вероятно, поможет другая аналогия.

Пожалуй, я скажу, что Асади вели себя по отношению к этим посетителям так, как щепетильный сын мог вести себя по отношению к отцу, заразившемуся венерической болезнью. В таких случаях всё дело в амбивалентности. Стыд и уважение, дистанцирование и близость, любовь и отвращение.

Но эпизод внезапно закончился, когда старик-Асади поднялся с земли, не обращая внимание на раздувание и размеренное хлопанье своего хяри (это имя я придумал только что, это слово-гибрид, означающее и ярость и гарпию), и вернулся обратно в Дикий Лес, и все Асади немедленно убрались с его пути.

Затем всё пришло в обычную норму. Поляна снова заполнилась, и возобновилась непрерывная и бессмысленная суета.

Боже, как удивительно одиноким может быть одиночество, когда на небе три зазубренные луны, напоминающие три самородка, а человеческое существо внутри тебя невольно отрекается от того, что должно управлять только твоей внешней жизнью. Заумно, не правда ли? Я имею в виду, что происходит некоторое противостояние между Иганом Чейни, культурологом-ксенологом, и Иганом Чейни, квинтэссенцией человека. Без сомнения, это результат воздействия внешней среды, а не особенности моего генетического наследия.

Это небольшой антропологический намёк, Бенедикт. Не волнуйся. Тебе не обязательно его понимать.

Но на этом хватит. Сегодняшнее нетипичное явление обострило мою тягу к наблюдению, а заодно ослабило мою внутреннюю борьбу. Я уже готов остаться здесь на целый год, а не на шесть месяцев, как планировалось изначально, – потому что невольно разделённая личность не может вести себя уверенно. Нет, не может. По крайней мере, не без страха противоречия.

Эй, ха-ха-ха, детка, я иду спать. Возможно, неделю не буду прикасаться к своему доброму микрофону Yamaga.

Бог мой, посмотрите только на эти луны!

Поляна Асади: описание

Из профессиональных дневников Игана Чейни: Моим главным недостатком в университете была неорганизованность. Она преследует меня и по сей день. Итак, делаю своего рода отступление. Просматривая эти странные записи для своей Формальной Этнографии, я увидел, что дал читателям-студентам совершенно ошибочное представление о поляне Асади, как о небольшой очищенной площадке размером, скажем, пятнадцать метров на пятнадцать. Но это не так. Насколько я могу определить, на ней ежедневно собирается около тысячи Асади – это число включает в себя и взрослых, и юных, и тех, кто находится между ними. И, конечно, за всё время моего пребывания в Диком Лесу Синестезии я никогда не был уверен, что утром на поляну возвращаются те, кто был на ней накануне. Возможно, в джунглях происходит колоссальный сдвиг – каждый день одну группу Асади сменяет другая. Но я сомневаюсь в этом. Дикий Лес всё-таки ограничен, и я научился различать несколько характерных черт Асади (об этом подробнее потом, дорогой читатель). Тысяча особ кажется мне правильным числом: тысяча серокожих существ, которые прогуливаются, стоят, наклоняются, смотрят друг на друга, едят, вступают в случайные половые связи, борются, словно борцы, и всё это не подчиняется какой-то организованной схеме, последовательности и логичному объяснению. Такая деятельность не требует много места. Поэтому читателю может показаться, что место сбора Асади представляет собой грязную площадку пять на восемь между кипарисами БоскВелда, больше напоминающую выгребную яму. Но ничуть. Поляна имеет и специфический размер и специфическую симметрию, которые Асади поддерживают от наступающих джунглей своей повседневной деятельностью. Однако, я не буду называть точные размеры. Я только сообщу, что поляна имеет прямоугольную форму, характерный уклон и приблизительно соответствует футбольному полю ХХ века. Уверен, такое сходство случайно, так как отсутствует искусственный газон и белая разметка.

Диалог самого с душой

Из личной корреспонденции Игана Чейни: Название этой зарисовки взято из Йетса, Бен. Однако содержание диалога практически не имеет отношения к одноимённому стихотворению.

Я записал этот воображаемый диалог в одном их своих блокнотов во время одной из самых долгих ночей, проведённых на поляне Асади (на уровне тридцатиярдовой воображаемой линии на юге в западном секторе футбольного поля), и я не хотел бы, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, Бен, прочитал его. Отсутствие объективности и выводы, что делают участники диалога, не позволяют использовать его на страницах Формальной Этнографии, которые мне ещё предстоит написать.*

* Хотя мы жили в базовом лагере через здание друг от друга, Чейни прислал мне это письмо по «почте» – я нашёл его в своём почтовом ящике и передал в штаб. Мы никогда не обсуждали содержание этого письма. Томас Бенедикт.

Ты, Бен, поймёшь, что учёный – то же человек, и, возможно, простишь меня. Даже футбольным фанатам XX века требовались или комментаторы, чтобы описывать происходящее, или бинокли, в которые можно было самому всё увидеть. Так что я привожу программу. Игроков без программы не узнаешь. Имена на метафорических джерси игроков будут «Сам» и «Душа».

ПРОГРАММА

САМ = Ксенолог

ДУША = Квинтэссенция человека

Координатор: Иган Чейни

САМ: Это моя восемнадцатая ночь в Диком Лесу Синестезии.

ДУША: Я была здесь всегда. Но ладно. И что ты уже узнал?

САМ: Бóльшая часть из обнаруженного мной приводит меня к категорическому выводу, что Асади нельзя рассматривать как предмет антропологического исследования. Их деятельность не является целенаправленной. Они не пользуются орудиями труда. Их социальная структура менее организована, чем та, которой отличалось большинство вымерших земных приматов. Только появление четыре дня назад старика с пугающего вида компаньоном позволило мне установить хоть какие-то зачатки разума. И как я могу продолжать свои исследования?

ДУША: Ты будешь продолжать их, хотя бы из презрения к отвращению, которое растёт у тебя день ото дня. Ведь Асади всё-таки разумны – об этом же сообщал ещё Оливер Бов Орм Фрэйзер.

САМ: Но как мне убедиться, чёрт возьми, в этом, как? Просто слепо верить Фрэйзеру на слово?