Текст книги "Девушка пела в церковном хоре"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Он несет людям свет

– Ну и вот, господин Немоляев, – сказал мне сидевший за металлическим столом инженер Дружинин, какой-то несчастный и похудевший на лицо, – пожалуйте бриться.

И тут же жутко покраснел, и тут же покрутил головой в тесном воротнике – наверное, устыдился своих слов, подумал я.

– Я не удивлен, – сказал ему я, стараясь не быть заносчивым. – Что-то похожее я предполагал.

– А позвольте спросить, почему предполагали? – мрачно отозвался он.

– Просто, – объяснил я. – Вот наш второй день в море, помните, в октябре? Я вползал тогда в кают-компанию, хотя бы попить воды, но не более того. Командир Лебедев на месте, большая часть офицеров на месте, едят как ни в чем не бывало, а кого не было? Меня не было, потому что есть я не мог. Ну, Рузской не было, но она не моряк, тоже укачало, все понятно. Но ведь и вас не было, господин Дружинин. Хотя вы и сейчас в морском кителе, но что это за моряк, которого укачивает? И ведь не могли же вы пойти поесть в ближайший трактир, за неимением такового. Да, еще друзей вы тут особо не завели, как-то все в одиночестве – а почему? Ну и мысль, конечно, возникала: а кто такой этот господин Дружинин?

Дружинин смотрел на меня молча.

– Ну, потом ведь есть такая вещь, как вахта. Вы какой-то там инженер и, понятно, должны регулярно стоять свою вахту среди прочих. А вместо этого…

Я вздохнул и замолчал.

– Да, – сказал он с напором. – Моя вахта здесь.

– Интересное место, – заметил я. – И ходят сюда только два ваши силача, да еще вы. Больше никто.

Он вздохнул и пробормотал что-то вроде «Я был прав». А потом стал собираться с силами, чтобы сказать что-то очень неприятное.

– Вы хотите меня обвинить в убийстве двух человек или в антигосударственной деятельности? – помог ему я. – И кстати, как ваше настоящее имя, и как вас вообще называть – «господин инженер», видимо, будет тут неуместно?

– Я инженер, – сказал он. – Дипломированный. И я Дмитрий Дмитриевич Дружинин. И я не собираюсь вас обвинять. Напротив. Затруднительная ситуация, в которой мы находимся…

Тут он снова начал крутить головой в воротнике, а я все не мог остановиться:

– А ваши два помощника, – тут я мельком посмотрел одному из них в глаза. – Вы думаете, если мне сзади накидывают на голову мешок, то я не вижу, кто это делает. Но еще есть запах. Мыло у него, что ли, такое. Или он протирается чем-то… – я снова посмотрел на моего конвоира.

Тут Дружинин спохватился и услал его куда-то на палубу.

– А потом, что за шутки у вас, – продолжал я. – Ладно, ограбить для правдоподобия или еще что-то. Но в основном-то они рассматривали мое родимое пятно. Ну и как – я это я? И я – угроза престолу? Объясните мне, кто я есть.

Дружинин продолжил краснеть и злиться и продолжил говорить что-то, чего говорить явно не хотел:

– Вы не угроза престолу, Немоляев. И вы – это вы. Телеграммы о вас пришли давно, родимые пятна как особая примета – да, подтверждают вашу личность. А угроза… Вы что думаете, я тут для того, чтобы выяснять, кто нецензурные газеты и книжки читает, и держать вас под негласным надзором? Ну, вы член Союза освобождения, подумаешь, секрет. Но что за угроза престолу – князья Львов и Шаховской, да еще князь Долгоруков. Были вы нелегальны, да, а сейчас уже и легальны. Сейчас вообще уже все легально. И – да, родимые пятна… вы это вы. И если вам угодно думать, что мы вас тут так и поджидали… извинения прошу, но вы в вашем Союзе пятое колесо, главное же – есть в России люди пострашнее вас, конституционалистов.

Я мог бы спросить: а тогда чего же вы от меня хотите, – но уже понял, что происходит, и замолчал.

Происходило же вот что: Дружинин никак не мог заставить себя это сделать – меня о чем-то попросить. Но просить ему было просто необходимо. А он только все дальше и дальше говорил нечто мне неприятное, чего не следовало говорить. И гневался на самого себя.

Да он же еще и краснеет. Какая прелесть.

– Дайте я помогу вам, инженер Дружинин, – сказал я наконец (и поморщился уже от своего неверного выбора слова: милостиво помогу, снизойду, не то, не то). – Вы думали что? Что этот господин литератор – он сплошное такое… сказал извозчику: «Пошел в “Континенталь”», а потом фланировать по Морской, покупать себе модный турецкий галстук. Ну есть у меня галстук, и не один. Но я небогат, моя семья из-под Курска – да, имение, скромное, пока держится. А теперь скажите: мне что, рассыпаться в извинениях перед всеми за то, каков я есть? За то, что я закончил лучший из университетов? Прикидываться кем-то другим? А вы за себя, инженера и прочее, извиняться перед матросами не пытались? А попробуйте, что ли.

Он молчал, но казалось, что гнев из него начал выходить, как воздух из аэростата. И я продолжил:

– Но я свое жалованье зарабатываю так, как вы. Головой. И если есть люди пострашнее меня, так и давайте говорить о них. И давайте я сам скажу вам, о чем будет разговор. Рузская – так?

Теперь из него начал действительно выходить воздух как таковой, долгим вздохом, как мне показалось – почти счастливым.

– А что Рузская? – как бы для проверки спросил он.

– А то – ну вот хотя бы. Пришли новости из Порт-Артура. Сами помните какие. А Рузская-то шла туда на нашем крейсере вроде как к мужу. И вот смотрю – сидит как каменная. Нет чтобы броситься к Лебедеву, просить как-то телеграфировать, узнать – жив ли, в плену ли. Нет, сидит, сжав губы. Не много ли самообладания?

– Я был прав, – уже вслух сказал он, рассматривая меня.

– Не говоря о том, что на всю эскадру это была единственная пассажирка, которую туда везли, а ведь сколько там людей было – и есть, на этой войне. И у всех жены. Да и почему бы ей не через Сибирь отправиться, поездом, всего-то две-три недели. В общем, Рузская…

– Она не Рузская, – выговорил Дружинин. И тут его наконец отпустило и прорвало: – Не могу назвать вам ее настоящего имени… Не знаю, что вообще могу, в сложившейся ситуации… Боже ты мой, она же легендарна – была такой. Да когда мне сказали, что я буду работать под ее руководством… учиться…

– Дружинин, откройте же секрет – кто была она и кто вы, военные агенты или?..

– Нет, охранное отделение, конечно. И не стесняюсь того, – с вызовом закончил он и замолчал.

– Итак, Рузская, – заполнил я паузу. – Я в общем-то и сам начал понимать – сначала поиски моего родимого пятна, потом вдруг внимание госпожи Рузской и разговоры с раскрытием души, а дальше, изволите ли видеть, ее внимание сместилось… И не мог только понять – а что за любопытство поначалу именно к моей персоне…

– Методы Рузской – то были ее методы, не мне ее судить, и она была вдова, – судорожно выговорил он. – Муж ее убит, в теракте, года два назад. И мы искали не вас. Мы искали неизвестно кого. Но вот теперь ее нет, и остаюсь я. И я…

Как же ему было трудно выговорить эти слова – да он так их и не выговорил. «Немоляев, помогите мне».

– Дамские браунинги, две штуки… – начал вслух размышлять я. – Все вроде бы понятно. Кроме одного – какое тут, к дьяволу, преступление страсти. Рузская – чтобы потеряла голову? Перепелкин – чтобы всерьез рассердился на кого-то до такой степени? Два выстрела одновременно, вот тут я еще поверю. И тогда дело закрыто. А зачем вытаскивали оружие, вот вопрос… Но главного не получается, Дружинин. Вы знаете, что убийца не я. И вы остались в одиночестве. Но неужели от вас кто-то требует, до такой степени настаивает, чтобы вы немедленно раскрыли это убийство, – так требует, что нужна моя помощь?

Он молчал и ждал. Наверное, чуда.

– Ну-ка, давайте вернемся к вашим словам – «мы искали неизвестно кого». Я не волшебник, Дружинин. Рассказывайте, кого искали. Но главное – зачем для этого вам нужно было нести вахту в этой странной каюте, пока Рузская… ну, вы знаете…

– Думаете, она меня посвящала во все подробности – да кто я такой, – вздохнул он. – Она-то знала все и уже сказала, что вот-вот охота завершится. Да только не так она завершилась… А искали мы человека страшнее некуда. Помните, Немоляев, Либава еще, крейсер готов к отходу – и тот взрыв?

А еще бы не помнить.

– Вот такого мы человека искали. Из этих. Которым взорвать бомбу в толпе – обычное дело. И поначалу только знали, что он точно плывет на эскадре. Не обязательно на «Донском», хотя скорее всего. Но тот взрыв… Вот вы думаете про меня – охранка, жандарм… – вдруг высказался он. – А я, как и вы, закончил университет. Только другой. Я инженер, – вдруг напомнил Дружинин.

– В какой сфере? – вежливо спросил я, удивляясь скачку его мысли.

– Паровые машины, – пожал он плечами, стараясь выглядеть скромно. – И вот я из своего Ярославля…

Тут он замолчал.

– Да, а я столичная штучка и хожу хоть каждый день по Невскому и Морской, – не выдержал я. – Хотя сам из Курска.

– И вот я приехал в столицу, иду не по Морской, а по Обводному каналу… И меня будто бьет молот по голове. Но я же помню мгновение перед этим. Все помню. Вот вы же помните тот взрыв, в Либаве? Куски там из переулка так и летели – да? А вы знаете, Немоляев, что там летело? – вдруг выкрикнул он.

Толстошеий человек просунул голову в дверь каюты, окинул нас взглядом и снова исчез.

– Вот я тогда и подумал, – завершил Дружинин, – и еще, и снова подумал: какие тут паровые машины? Какие машины – да что это за люди, которые такое делают?

– Подождите, Обводной канал, это же убийство министра внутренних дел, а было оно только прошлым летом, года еще не прошло. Так вы в охранном отделении всего несколько месяцев? А сколько вам лет, Дружинин?

– В отделении с сентября. Мне двадцать три, – довольно злобно произнес он.

Да он же младенец, подумал я. А мне уже минуло тридцать, и я могу все. И когда он меня просит о помощи – о чем тут размышлять?

– Итак, – сказал я после долгой паузы. – Вы… она… искали человека, который точно плывет на эскадре.

– И скорее всего на «Донском», – добавил он. – Иначе не вижу, как… и зачем…

– Скорее всего, хм… Всего в эскадре десять тысяч человек, и стало больше, но на одном крейсере – полтысячи. Уже лучше. Матрос, офицер – неизвестно. Дальше что?

– Дальше – он убийца. И он из тех, кто… Немоляев, что вы слышали о боевой организации партии социалистов-революционеров?

Вот тут мне стало нехорошо, потому что слышал я о ней немало.

«Куда вы меня тащите, господин жандарм?» – мог бы спросить я. Но даже мысли такой не возникло.

– Партия – это ведь философия. И агитация. Насчет народного блага, – ядовито заметил Дружинин. – Насчет самодержавия. В России же все пропитано самодержавием – самодержавное небо и облака. Так вот, эсеры, которые философы, они сами не знают, кто такие эти, из боевой группы. Полная конспирация. Они, боевики, и друг про друга не все знают. Вот так-то. А нам их – искать.

– Так, отлично. Ищем. Что про него было известно?

– А мне откуда знать… Я знаю его псевдоним. У них же у всех, как у собак, клички вместо имен. И друг друга они знают только по кличкам. А этот – ну у него и кличка, однако.

– Да назовите же.

– Люцифер, представьте.

Тут возникла долгая пауза, и мне стало очень грустно.

– Тогда ваша миссия здесь закончена, – сказал я наконец. – Кто-то думал, что мы этот псевдоним не поймем. А мы его поняли.

– Да о чем вы?

– Дружинин, скажите мне: что означает имя князя тьмы? Что такое – Люцифер?

Вот сейчас снова вспыхнет эта ненависть инженера из Ярославля к столичной штучке. И я не стал держать паузу:

– Люцифер, буквально, значит – несущий свет.

– А… – не понял он. Настолько не понял, что даже не стал вести неприятный ему разговор о моем классическом образовании и прочем.

– А, – наконец выговорил он, уже с удовлетворением. – И это что же, Немоляев, по-вашему любой инженерящий по части прожекторов и этих огней Степанова и прочих… да любой гальванер… они все – несущие свет Люциферы?

– Прочие – максимум чертенята. А Илья был моим другом, не забывайте. Как бы он там ни конспирировался, суть человека видна. Он все мог, он был всех сильней, у него была лучшая в мире невеста, – тут я постарался утопить эти слова в потоке других, – и всего было мало… А подумайте, Дружинин, что произошло с тем, настоящим Люцифером? Он-то небось и правда думал, что несет свет в этот мир. Честно думал, отчего все и произошло. Илья был таким.

– Оставьте вашу теологию, не до нее…

– Да посмотрите же: кличка – совпадает. Характер – он несет людям свет и поэтому может делать то, что другим нельзя, да хоть динамит взрывать, – совпадает. Рузская сказала, что охота закончена: совпадает. Пошла к нему в каюту и не убереглась…

Тут я замялся: Рузская – и не убереглась? Не пожелала вызвать наряд матросов с винтовками или вот этих двоих? Что-то не так, хотя… тоже считала себя несущей свет и всемогущей…

– Люцифера больше нет, Дружинин, – сказал после паузы я. – Дело ваше закрыто. Я вам не нужен.

И тут по его глазам понял, что все хуже, чем я думал.

– Да ничего вы, Немоляев, не знаете, – с тоской проговорил он. – Наш разговор только начинается. Вы что думаете – мы за ним гнались до Мадагаскара за его прошлые дела? А вот это вы видели? Сейчас все увидите и все узнаете.

И он ткнул большим пальцем в странную железную дверь у себя за спиной.

Люцифер – это я

Здесь я сделал умную вещь: вышел. Посетил гальюн, поднялся на воздух, выкурил папироску рядом со сторожащим меня верзилой. Предложил папироску ему (тот мрачно отказался), почувствовал, как горячий ветер облипает спину рубашкой.

Как они трое высиживают в своей душегубке день за днем? И что они охраняют?

Сейчас узнаю, мрачно подумал я. И мне это не понравится. Хотя на самом деле…

На самом деле жизнь превратилась в полный восторг. Вот так становятся Люциферами, сказал я себе и вспомнил лицо Перепелкина, который был всемогущ.

– Вернулись. Имейте в виду, – сказал мне краснолицый от духоты Дружинин, – я сейчас буду вам рассказывать вещи, которые разглашать не имею права. Да я и сам о них немногое знаю. Но… выхода нет.

– Стоп, – сказал я. – А что вам мешает спросить разрешения в Петербурге? И будете иметь право и что угодно разглашать. Вот же телеграф… То есть я понимаю, что господа моряки не очень любят охранное отделение, а вы еще как бы прикрывали Рузскую – что она тут была главной, видимо, мало кто догадывался. Женщина! Быть не может… Да, так вот – телеграмма?

– Да не могу я это сделать! – почти выкрикнул он. – Хотя уже делаю. Телеграммы пишу. Почти прямым текстом. Любой телеграфист прочитает. А ответы – если повезет.

– А шифротелеграмма с флагмана – не пробовали?

Тут он совсем рассердился.

– Да вы просто не понимаете, что там творится, в Петербурге. Все я пробовал. Какая там эскадра, какое там золото. О нас давно забыли – верите? Баррикады на улицах – слышали?

– Опять стоп. Баррикады – побоку. Какое золото?

Дружинин встал, как подброшенный. Повернулся ко мне спиной, достал откуда-то ключ. И отомкнул наконец железную дверь сзади своего стула.

Размеры помещения мне были непонятны. Темно, иллюминатора нет. То был попросту склад. И в нем до потолка громоздились какие-то ящики.

Похоже, те самые, что бегом грузили на крейсер тогда, в Либаве, – подкатили подводу на руках к борту, и…

– Вот какое золото, – сказал мне Дружинин и снял крышку с ящика поближе. Прочие были запечатаны как положено – шнуром с сургучом. А этот, один, почему-то нет. Сорвало еще тем взрывом? Ударили при погрузке?

Золото было скучным – похожим на поленья, и оно почти не сверкало. Там были какие-то оттиски, вдавленные в металл, но читать их он не дал мне времени – быстро закрыл ящик, захлопнул и запер железную дверь, сел за стол и начал обмахиваться скучной канцелярской папкой.

– «Донской» везет кассу всей эскадры? – без особого интереса спросил я.

– Нет, касса на «Суворове», а может, на «Александре». Да не так она и велика, за уголь платят напрямую из Петербурга, что там еще… Слушайте, Немоляев…

Я слушал. И внимательно.

– Вы очеркист. И я с ума сошел, что вам сейчас все это буду рассказывать. Но если вам когда-нибудь в голову придет эту историю раскрывать! Да хоть словом! То вы, во-первых, хорошо подумайте – вы понимаете, о каком государственном секрете речь, или нет? А во-вторых, вы тогда про Бога вспомните, ладно?

– Я здесь не для того, чтобы щекотать читающей публике нервы на бульваре. У человека бывает и самоуважение, знаете ли. Так что за секрет и зачем золото?

– А я не знаю! – шепотом выкрикнул Дружинин. – Мне не положено. Но слышал и догадываюсь. Императрицу знаете?

Еще этого не хватало.

– Да не нашу. Китайскую императрицу. Старуху. Тсы… – попытался выговорить он. – Ее как-то Рузская назвала Цыськой, ласково этак. Немоляев, скажите мне: за что мы воюем на Дальнем Востоке? Кто на их стороне, кто на нашей?

А это был хороший вопрос. То, что на самом деле мы меряемся заочно силами с непобедимой британской державой, в эскадре видит каждый своими глазами. А вот кто за нас, кроме напуганных французов и еще немцев, у которых свой интерес… чтобы на Балтике нас не было, а они были…

– Наши концессии в Китае – а такие, как вы, очеркисты хоть раз писали, что китайцы нами недовольны? Пусть самые оппозиционные очеркисты? Бунты и баррикады – это у нас. А в Маньчжурии этой, в Порт-Артуре и прочее – хоть бы один дурацкий бунт против русских. А если я вам скажу, что они, просто вообще китайцы, в нас верят и на нас надеются, потому что иначе их сожрут японцы?

А вот это была хорошая мысль. И я немедленно начал обдумывать новый очерк, вот только попасть на китайскую землю мне явно уже не было суждено.

Да и вообще, куда я теперь плыву? Сойти на берег, в очередной раз подумал я. Уведомить Лебедева и с благодарностью проститься. Редактор огорчится, но не сильно, потому что писать очерки из Владивостока у нас есть кому. А если эскадра пойдет обратно вокруг Африки, потом к Испании и домой на Балтику… а это возможно и разумно… тогда о чем мне писать? Снова о том же?

Я перевел взгляд на абсолютно несчастного инженера Дружинина и понял, что на берег не сойду. Поздно.

– Стоп и еще раз стоп. Если Китай так хочет нашей победы, то что бы ему не послать миллион солдат нам на помощь? Это же их страну сожрут, как вы выразились.

– А вы наш штурм Пекина пять лет назад вспомнили бы, – ядовито высказался Дружинин. – Я-то еще мальчиком был, только сейчас узнал, в чем там было дело. Та самая Цыська тогда заигралась со своими бунтовщиками, захватившими Пекин. Подружиться с ними решила, а куда ей было деваться, с другой стороны. Объявила войну всем иностранцам. Окружила все посольские миссии. Ну, мы и пришли всех усмирять, с англичанами, с кем там еще… Мой дядя до сих пор вспоминает, как мы тогда ее дворец пограбили. Он там был. Не ранен даже. Статуэтку привез, ценную, наверное. Не-ет, тут надо проявить к старухе уважение. Как же иначе.

– Сколько же здесь золота? – поинтересовался я.

– Не знаю, – отрезал он. – Хотя подкуп целой страны – это не просто немало. Но знаю, что должен сдать его – теперь это буду я, хотя распоряжения все нет – сдать его там, где скажут. Во Владивостоке, видимо. А там решат, везти его в когтистые лапы ее императорского или себе оставить, раз уж все так плохо. Но знаю, что наших солдатских жизней это сберегло бы немало, если и правда придет миллион китайцев. Да только поздно…

Он остановился передохнуть и посмотрел на меня абсолютно детским взглядом:

– А я ведь наблюдал за вами, когда вы на золото смотрели. Будто на кучу угля какого-то. А ведь это наше золото и наши солдаты. Не пустяк. Но если человек от золота ума не решается сразу, то…

Тут мы замолчали. И я протянул Дружинину руку – а его рука оказалась сухой и жесткой.

У меня снова есть друг.

Потом я осмотрел его каюту, увидел складную койку, а рядом какой-то аккуратно скатанный тюк. Он что, здесь и живет? Да без сомнения, вон и новенький засов приделан к двери изнутри. Ночная вахта – его, а днем чередуются вот эти двое.

Он, значит, получается у нас дракон, раз сторожит золото.

– А вот теперь – не просто стоп, а стоп и стоп, – сказал я. – Опять не получается. Люцифер… а он-то тут зачем? И что он хотел сделать – взорвать корабль? Но ведь его нет, этого Люцифера. Золото плывет домой. С ним все хорошо. Дружинин, я так чувствую, что опять вы не все мне сказали. Говорите уж.

– Вот если ваша голова и дальше будет работать так хорошо, – вздохнул он, – тогда все у нас получится. Нет, не взрывать он его хотел. Зачем же золото взрывать?

– Налет в Дакаре! – вспомнил я. – Просто налет! Так они там кто – бомбисты или воры?

Дружинин радостно усмехнулся:

– А вот я с того самого взрыва на Обводном все размышляю: кто они, что за люди. Так вот, Немоляев, они, конечно, убийцы. Но ведь борьба за народ – дело такое. Денег требует. Знаете, сколько людей в этой боевой группе – всего-то человек тридцать. Но ведь им всем надо что-то кушать, ездить без препятствий по всему миру, да и динамит изготовить – дело не бесплатное. И они начали еще и грабить. По всей России. А тут – золото, понимаете ли.

– Хорошо, теперь понятно – хотели взорвать охрану еще в Либаве, растащить груз… стоп, а вы тогда знали, что готовится. Я же помню – вдруг набежала толпа народа, подводу потащили на руках. Ваших, очевидно. Вы знали.

– И они снова попытались. В Дакаре – еще бы минута, и все бы у них получилось, представьте. Но мы знали…

– Что-что, вы и это знали?

– Сейчас все скажу… Но потом случилось что-то странное.

– Они придумали что-то после Дакара? Когда успели?

– А дурацкое дело нехитрое. Ну как же быстро вы, Немоляев, все это соображаете. Так вот, за три-то с лишним месяца можно же было им что-то еще придумать. И придумали. И телеграммами обменялись.

– И еще раз – а вы все знали… И телеграммы прочитали.

– Сейчас, потерпите. Если не удается стащить несколько ящиков золота с пристани и потом с корабля – что можно сделать?

– У них было три месяца на размышления, а вы от меня хотите – сразу…

– Да уж ладно. Так вот, а можно и весь корабль стащить. Долго ли умеючи.

Я постарался сдержать восторг. Молодец, Илья Перепелкин. Вот они, загадочные прокламации – теперь все сходится. Взбунтовать команду и угнать крейсер в нейтральный порт – просто, не так ли. И там его оставить, с несчастными матросами, увозя золото.

– А догадайтесь, что бы тогда было с офицерами, – погасил мой энтузиазм Дружинин. – С вами – не знаю. Со мной – знаю что. Хотя, может, хоть в шлюпку бы посадили, пусть и в океане. Воды бы дали.

– Так, – сказал я и встал: когда устает мозг, надо хорошенько подвигать руками и ногами. – Так, ну вот теперь уже осталось сказать немного, верно? Потому что…

– Потому что – стоп, и только потом полный вперед, да, Немоляев?

– Абсолютный стоп. Потому что заговор вы раскрыли. Интересно, как. Ну не вы лично, но Рузская точно. Но давайте повторим: вы знали заранее, что в Либаве, а потом в Дакаре будет налет. Вы знали, что боевая группа начала планировать бунт на крейсере с целью увести его в нейтральный порт, а по пути ограбить. Слушайте, да вы все знали, кроме одного – который тут Люцифер. Потому что сами господа эсеры о таком только слышали, и только его кличку. А все это вместе означает… это означает…

Он смотрел на меня, уже не скрывая удивленной радости.

– Быстро же вы думаете, Немоляев. Да, там, в Петербурге, в общем-то многое знают об этой боевой группе. Да, там у нас, видимо, есть свой человек.

– А что же взрывы-то, да еще убийство великого князя…

– Зато вы не знаете, сколько взрывов не произошло. А эта история… с великим князем… да не знаю я, что пошло не так. Не знал бы, даже если бы был в Петербурге. Это такие секреты, не хуже чем конспирация боевой группы… Но тут-то, с крейсером, все шло хорошо, Рузская получала телеграммы, они ей как-то помогали. Она знала в общих чертах, как и где, в каком порту готовятся к приему бунтующего крейсера, кто это делает – не один же Перепелкин все замышлял. Это много людей, а тут еще расстояния. И – вы правы, вот тут стоп. Люцифера нет, и бунт замер. Уже две недели как. Остается довезти груз до Владивостока, и только. Да?

– И что-то произошло. Да не тяните же.

Тут Дружинин выдвинул ящик стола и вытянул оттуда прокламацию.

«Товарищ, верь и жди. Час настанет, “Донской” уйдет в то самое плавание. А когда настанет – будь стойким и упорным».

– Та-ак, – с энтузиазмом сказал я. – И не придерешься, ведь не знаешь, о чем речь, – и не поймешь ничего. Печатали явно не в Петербурге.

– На «Суворове», – подтвердил он. – Печатали позавчера. Эта бумажка застряла среди валиков машины. Прочие где-то здесь. Не «Суворов» же уйдет в плавание, печатались для «Донского». Следов – никаких. Подозреваемых – нет. Матросы и офицеры всех кораблей общаются на берегу, катера между кораблями так и мелькают. Мог кто угодно…

– И это опять не всё…

– Не всё. Я побежал на суворовский телеграф. И мне сегодня ответили – быстро. Сведения мои не подтверждаются. Подтверждаются же сведения предыдущие. То есть – об отмене боевой группой всей прежней операции. Я – незрелый паникер. И вот мне некуда больше телеграфировать и нечего ждать. А тогда кто это делает? Кто готовится и к чему?

Вот теперь все стало ясно. Кроме как на меня, у него надежд и правда не было.

Думал я недолго.

– Так, есть у меня мысли. Очеркист ходит по всему кораблю и задает вопросы, это нормально. Далее – я могу в будущем просить вас направить запрос в Петербург. Но давайте так: я не всегда буду объяснять, почему и что. Уж если доверяете, то подоверяйте еще немножко. Еще: мы можем ошибаться, и на самом деле ничего не происходит. Еще: Люцифер – это я.

– Ради бога, Немоляев, что за шутки.

– Нет-нет, допускать такую возможность вам всегда надо и не расслабляться. Даже Рузская могла ошибаться. Но я о другом. Если мне вдруг надо будет передать вам записку или что-то, то – раз эти люди конспирируются, то давайте и мы станем такими же. Я им покажу Люцифера… Хорошо, хватит мне одной буквы «Л».

– Так, а я тогда…

– А вы бы могли быть Драконом, раз уж сидите на золоте, или просто «Д», но ведь тогда все как-то будет чересчур ясно – Дмитрий Дмитриевич Дружинин, три «Д», а тут еще четвертая. Что ж, пусть будет «Ч» – то есть четыре.

Он терпеливо вздохнул. Но было видно, что вообще-то ему стало легче.

Сразу скажу: идея с псевдонимами и прочими позывными нам с Дружининым не пригодилась. Мы не обменивались с ним шифровками, а свободно общались до самой его гибели.