Текст книги "Девушка пела в церковном хоре"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Часть третья. Две башни

Прекрасный вихрь

Следующее после разговора с Дружининым утро было счастливым. Кончились жуткие дни после смерти Ильи и Инессы, когда я не знал, что теперь делать и делать ли что-либо вообще.

Проснулся я – как и вся команда – под бодрые две утренние склянки, протяжные вопли: «Вставай! Койки вязать!», и побежал, среди толпы матросов, к желобам и кранам с соленой водой (толкаться в офицерской ванной не всегда хочется).

И еще я чувствовал зверский голод, что со мной по утрам бывает не часто. В кают-компании я наткнулся на взгляд инженера Дружинина, ныне человека по имени «Ч», и чуть не вздрогнул; а с другой стороны, что тут удивительного – как сидел я рядом с доктором, священником и охранителем устоев, так и сижу и буду сидеть.

Вот только Дружинин изменился, подумал я. Раньше он, натыкаясь на мой взгляд, становился каким-то мраморным, а сейчас – чуть-чуть взъерошенный, немножко косолапый и более человечный.

– Один день, – сказал я ему негромко, когда соседи увлеклись разговором. – На приведение мыслей в порядок. Завтра поговорим обстоятельно. Хорошо бы на берегу. Вы в Хельвиль-то ездите?

Он только мрачно усмехнулся. Но сказал: «Бывает». Ну что вы хотите от сторожевого дракона…

Мысли у меня в голове роились, кажется, даже во сне. А сейчас, после завтрака (пшенная каша с маслом), добавилась еще одна: ведь скоро надо написать и отправить в «Ниву» новый очерк. Я почти засмеялся: о чем?! О том, как в тяжело качающуюся воду какого-то Индийского океана спускают два застывших белых обрубка, и стоящие у борта, затаив дыхание, вглядываются в лживо-прозрачные глубины?

Настоящий мастер дедуктивного метода должен обзавестись первым делом трубкой и курить ее беспрестанно. Еще он должен, на время расследования, отказаться от безобразной привычки глушить себя каким-нибудь морфием, так что я с этого дня почти не буду прикладываться в кают-компании к чему-либо веселящему, хватит. Наконец, настоящий мастер дедуктивного метода должен, в процессе размышлений, держать у щеки скрипку и извлекать из нее невыносимые для окружающих звуки, – а есть ли в бамбуково-эфемерном Хельвиле музыкальный магазин? Не видел.

Вести расследование и писать очерки – а не одно ли и то же? Вы сортируете факты (и краткие зарисовки пейзажа, и обрывки разговоров) на нужные и ненужные. Вписывающиеся в ясную, логичную конструкцию и не вписывающиеся туда.

Вот и попробуем.

Илья Перепелкин: вполне очевидна его менявшаяся роль в попытках боевой группы захватить часть золота или весь груз целиком. Он был поначалу лишь координатором: вот мы прибываем в Танжер… стоп, до того была попытка утащить груз прямо с пристани. А Илья – он был уже на борту крейсера? Надо узнать у Дружинина, когда Илья вообще оказался на флоте, но… да хоть годы назад. В боевой группе может ведь состоять кто угодно, важно то, что у человека в голове, а не место его службы.

Итак, он, может, и сбежал бы с крейсера в последний момент, если бы в Либаве все получилось. Но вот он видит, что груз все-таки на борту. Конец операции? Нет, если были предусмотрены действия на случай провала. И вот тут роль Перепелкина становится важной. Боевой группе надо было знать заранее маршрут эскадры – но это знают в Петербурге, Илье оставалось только подтверждать каждый раз, что маршрут не изменился, и называть даты. Просто телеграфом с берега.

А раз так, то или Виго в Испании, или, как и случилось, французский Танжер – что за проблема нанять там баркас с головорезами, вооружить их динамитом и револьверами, стащить столько ящиков груза, сколько успеешь – и затеряться среди ночных огней побережья. Главное – вовремя потом от этих исполнителей избавиться…

И вот он видит, что и эту акцию на борту крейсера заранее ждали, на палубе – видимо – оказывается несколько готовых к отражению налета людей; то есть на корабль, Рузской, сообщили из Петербурга данные, поставленные информатором из самой сердцевины боевой группы. Что делает Илья? Ведет себя безупречно: швыряет налетчиков за борт, с его-то силищей. То есть прячет концы в воду, раз уж ничего не вышло. Логично? Даже очень.

Вообще-то ключевым в этой истории оказывается телеграф. Что мы видим в очередном французском порту: моряки толпой осаждают этот непременный атрибут цивилизации, здание, обычно слегка обшарпанное, но с колоннами и гулким мраморным полом. Трудно ли договориться со злодеями в Петербурге о том, что попытку надо повторить? Дело одного-двух дней, подпись – «Л», то есть «Люцифер», с того конца тоже клички вместо имен…

Если план корабельного бунта также был заготовлен заранее, то всего-то надо было знать географическую точку, где вышедший в одиночное плавание крейсер необходимо перехватить в море и увезти груз на опять же небольшом катере.

А вот тут уже роль Ильи резко меняется. Еще раз: на самой эскадре каждая новая стоянка – секрет от всех, но маршрут могли знать и в Петербурге. Так что дело уже не в том, чтобы Илья снова и снова сообщал своим о том, где поджидать крейсер. Дело в том, что кто-то должен подготовить бунт, а далее и возглавить его, пусть на короткое время. Потом-то, конечно, такому человеку надо исчезнуть, на том самом маленьком суденышке, увозящем ящики с золотом. И сделать это быстро, потому что, скорее всего, бунтующему кораблю Рожественский не дал бы далеко уйти, да и угля – на сколько там дней пути?

Фактор времени: мы у Мадагаскара со второй половины декабря, сейчас февраль, если выслать пару решительных боевиков куда-нибудь в Капштадт, на юг Африки, заранее, то расход средств и людей получается небольшой. А если у наших социалистов-революционеров есть зарубежные собратья что в британской части мира, что, допустим, в недалекой отсюда португальской, то и ехать никуда не надо. Опять телеграф. Все получается.

Но дальше – все то же: как взбунтовать целый корабль?

А с другой стороны, как же его не взбунтовать, если уже в январе не только матросы, а и офицеры по всей эскадре начали сходить с ума. Сколько бывших арестантов и штрафников в эскадре – таких, как Федор Шкура? Сколько тайных социалистов-революционеров и всяких иных членов той самой рабочей, социал-демократической и прочей партии? А открытых агитаторов? Да здесь только брось спичку… Бунтовали ведь у нас несколько кораблей одновременно, в том числе потому, что в самой России…

Тут я начал хвататься за бумагу и карандаш, потому что очерк возник, как мачтовые огни корабля на горизонте, – сначала ведь мы видим только мачты и голубоватые от света прожекторов облака, потом покажутся и надстройки, потом ровный ряд огней по борту.

И вот тут Илья наконец оказывается настоящим Люцифером. Это Илья, такой Илья, что лучше и некуда. Узнать имена трех-четырех эсеров на борту – для этого есть телеграф на берегу. Поговорить с ними, подтвердить свою принадлежность к партии, с переподтверждением опять же по телеграфу.

Революцией бредят десятки матросов, сотни боятся идти на войну, это нормально – бояться; так что люди найдутся, дело недели-двух. Подготовиться к захвату корабля, в момент, когда всяческий ремонт закончен (и твои гальванеры дают свет), а уголь загружен. Штаб восстания вырабатывает план действий, исходя из того, что основная масса матросов как минимум будет нейтральна.

И Илья – с пылающим сердцем, но внешне холодный как лед – на командирском мостике крейсера (офицеры в лучшем случае сидят под арестом где-то в трюме). Вот оно – чтобы хоть раз поднялся в жизни вихрь. Громадные заголовки в газетах по всему миру: расстреляют ли русские собственный крейсер у берегов Африки? Белоснежный мундир, знаменитое на весь мир имя – Ilya Perepelkin. Памятники, улицы, которые назовет в честь мятежного лейтенанта благодарная Россия. Но это потом, а в реальной и победительной жизни – лейтенант прыгает в неизвестный катер, загруженный загадочными для его команды ящиками из каюты Дружинина (команда, повторим, не понимает тут ровно ничего), скрывается за штормовым горизонтом и меняет имя, а прежнее тает в тумане мировой истории. Крейсер же с изумленной командой бессмысленно болтается по волнам, медленно окружаемый броненосцами Рожественского с их расчехленными орудиями…

Да, это – настоящий Илья.

А до его бегства на катере настоящий Алексей Юрьевич Немоляев, подумал я, читает бунтующим матросам то ли Бальмонта, то ли вот этого странного студента по имени Блок – мы как-то с ним встречались, здесь нечто интересное, пусть его никто и не знает всерьез… Может, и арестованным офицерам то же читает – Лебедеву вот, если тот останется жив. Какая завидная судьба. Какой прекрасный вихрь.

Он бы защитил меня, мелькнула мысль.

Вот только та троица с длинным ножом для рубки тростника – как с ней быть? Ну допустим, так: он хотел, чтобы меня только ранили. Так, чтобы я остался на берегу, то есть – нет, попал бы в рай на белом «Орле».

Понятно, что Илья чуял опасность – дважды срываются налеты, случайностей тут быть не может! – но наслаждался ею. А подозревал – кого?

Ну и вот этот самый Немоляев находит в гальюне прокламацию и несет ее Лебедеву – ах, нет, Лебедев все знал. Они – с Рузской – опять все знали. Кроме даты начала восстания, но это не так и важно, если быть заранее готовыми.

И Илья оказывается в той же ситуации, что и в Танжере: уже стоит на мостике, готовый к бессмертию, но – вместе со всей командой – слышит: рулевое управление выведено из строя. Только и остается, что декламировать Чехова на предстоящем празднике.

Вот такой у нас комплект фактов насчет павшего Люцифера. Все вроде бы понятно. А теперь посмотрим на прочие факты.

Да, но очерк! Что это там замаячило, в виде почти готовой мысли, которая будет держать всю конструкцию? Бунт одновременно на нескольких кораблях, потому что бунт и дома, в России, откуда приходят новости и письма… Уже не десять, а – с пополнением, пришедшим через Суэц, – четырнадцать тысяч человек, затерянные у берегов острова, который мало кто в России сразу и на карте найдет… Что-то здесь рождается, какой-то мыслефантом, если не фантазм…

Так, теперь смотрим на действия Рузской. Здесь тоже все достаточно логично и понятно. Чтобы не дать похитить золото, нужно найти ключевого в этой истории человека, а про него известно разве что его местонахождение – поближе к золоту. И она, с ее дерзостью и умом, начинает присматриваться к людям. Для начала ко мне, потому что я тут слишком очевидно инородное тело. Приказывает своим головорезам посмотреть на мою родинку. До того получает данные о ней – и прочие мои данные – из Петербурга. Удостоверяется, что я – это я, и начинает выяснять, что я за человек. То есть она не столько наблюдает за действиями подозреваемого, сколько изучает его тип личности.

И она это делала отлично, вздохнул я.

Да, так можно заметить какие-то мелкие факты, о которых человек проговаривается, да что там – раскрывает душу на подушке, и сравнить их с жесткими фактами, которые она могла получить да хоть на борту «Суворова», по шифросвязи. И постепенно понимает, что Люцифер из меня не самый лучший.

Тут я вздохнул снова.

А далее она прочно, и надолго, берет под опеку Илью, и опека эта остается с ним до конца. Тут уже можно понять, что Люцифера она нашла.

Понимал ли это сам Илья? Боюсь, что он долго подозревал не ее, а вот как раз меня. Конечно, прекрасна моя версия того, что он лишь хотел вывести меня из игры. Но говорит за нее только одно – что он отдал мне свой револьвер. Так ведь и что с того, толку от револьвера в моих руках никакого, и он это знал.

А затем, получается, Рузская допускает роковую ошибку – идет в каюту к Илье для окончательного разговора, достает свой маленький браунинг…

Рузская – и допускает ошибку? Я же знал, что это ерунда. Я же знал, что все было куда хуже. Но может быть…

Она была великолепна, прозвучал у меня в голове голос Дружинина. Да и зачем мне Дружинин, будто я сам не помню, какой она была.

Стоп и еще раз стоп. Что-то в моей дедукции было не так с самого начала. Еще раз: чтобы не дать похитить золото, она должна была найти ключевого в этой истории человека… И это очевидно…

Но этот дедукционный корабль у меня в тот момент так и не показался из-за линии горизонта, там возник ненадолго только бледный отсвет его огней, как далекий город или пожар.

Ну а теперь факты, которые пока плохо вписываются в общую картину. Их вроде бы и немного, но – что делал Федор Шкура на берегу, у моря, беседуя с Лебедевым? Что там сказал наш командир: была конфиденциальная беседа с одним из членов команды, который ушел расстроенный. И мало ли чем мог Лебедев расстроить матроса; ничего особенного, кроме одного – разговор их был не на борту, а на земле.

Кто такой Федор Шкура на самом деле и какую тут сыграл роль – это хороший вопрос. И его придется решать.

А кто такой этот матрос с недобрыми серыми глазами, который обещал, что если что, то в обиду не дадим? Почему обещал? Потому что «вы нужный человек, вы к нам еще приходите потом».

Понимай, как хочешь. А неприятные глаза – это еще не преступление.

И еще странный факт: смерть матроса-баталера с нашего крейсера ровно накануне бунта. Тело нашли в лодке у берега, но, по другим данным, он утонул. Хотя мало ли по каким причинам человек мог погибнуть.

Что-то из таких неприкаянных фактов может вывести к цели – к этой странной прокламации, которая почти прямым текстом говорит матросам: бунт сорвался, но он готовится заново. И как это может быть, если Люцифера больше нет? Кто тогда берет его дело в свои руки?

В итоге мне предстоит разговор со Шкурой и еще выяснение подробностей насчет баталера. Нужен Дружинин.

Сколько у нас времени, вот вопрос. Если мы выйдем в открытое море – а выйдем же мы туда рано или поздно – то эскадра теряет связь с берегом, превращается в неторопливо движущийся изолированный архипелаг… И тогда связь даже с флагманом почти невозможна – не поднимать же на мачтах все эти цветные штуки, которые читать может кто угодно, и прежде всего Федор Шкура.

Архипелаг! Остров! Вот оно.

И я схватил карандаш, быстро покрывая бумагу набросками.

«Когда мой очерк дойдет до читателя, читатель уже будет знать, что с эскадрой произошло за эти недели. Пошла ли она обратно к Европе, двинулась ли туда, куда и собиралась. Встретилась ли с японским флотом, и что это была за встреча».

Карандаш сломался, но их у меня сколько угодно, в бархатном футляре.

«Но даже зная, что произошло, читатель может и должен хоть на мгновение задуматься о мистичности, о грандиозности этой ситуации: четырнадцать тысяч русских на сорока пяти уже кораблях, затерянные в океане. Затерянные в космосе Вселенной, в жуткой пустоте, между все равно что несуществующих островов и берегов».

Я бросил взгляд на далекие, увенчанные кисточками соломинки пальмовых стволов на берегу: для нас-то они более чем существуют, они стали единственной реальностью в этом мире. Не забыть вписать.

«И что это, как не символистская миниатюра великой страны, зависшей между эпохами, между тоскливым прошлым и грандиозным будущим? И что здесь, на эскадре, если не фрагмент нашего бурлящего общества – а оно бурлит и здесь, и волны этой бури катятся в море и растворяются там, в великой пустоте».

Дружинин в роли кошки

Допрос Дружинина прошел хорошо, хотя без особых результатов. Он попросту ничего не знал, бедняга. Охранял золото.

Это было так:

– Инженер Дружинин, пива не желаете ли?

Мрачная пауза. Да, он желает – видимо, давно и остро. И первое, что говорит, еще до моих вопросов:

– Так и гуляете с револьвером у пояса?

Я и вправду сидел под тентом на веранде, закинув босую ногу на ногу, с перепелкинским подарком, торчавшим у меня из-под тропической рубашки, как бы я его ни пытался куда-то поглубже засунуть. Честно говоря, я просто не хотел оставлять его в каюте, отправляясь с Дружининым на берег.

– Дайте-ка, – сказал он мне. – Так, а то, что он снят с предохранителя – это вы специально?

Я мучительно вздохнул (а что такое предохранитель?) и окинул взглядом наше неизменное «Кафе де Пари» – ведь все лица вроде как уже смутно знакомые… И как бы увидеть цепочку ангелов с «Орла», и прогнать Дружинина, и сесть с ней за столик, и говорить ни о чем.

– Ну понимаете, Дружинин, в Хельвиле лучше быть вооруженным. То, что меня пытались убить на берегу и не пытались на борту, вы, наверное, знаете.

– Она говорила. Добавляла: да что же он у всех путается под ногами, этот Немоляев. Извините.

– Это не у нее ли я путался?.. Стоп, Дружинин. А не хотите ли вы сказать, что это она?..

Дружинин, кажется, впервые на моей памяти развеселился и фыркнул пивной пеной:

– Рузская – чтобы нанимала на берегу убийц, науськивая их на вас? Немоляев, перестаньте шутить. Я не этого от вас ждал.

Мне стало стыдно, и я отбился с помощью нападения:

– А ждали немедленного раскрытия заговора в течение суток… Шучу, продолжаю то есть шутить, не обижайтесь. Я просто факты пока собираю. Так что сказала Рузская, кроме того, что я под ногами путаюсь? Дословно?

Дружинин устремил невидящий взгляд на соседний столик:

– Что сказала… Да она со мной никогда особо… так, бормотала иногда под нос, будто я кошка какая-то… Ну, вот так: Немоляев что-то такое знает, но сам об этом не догадывается, или еще говорила… что он вообще в целом умный, а таких устраняют на всякий случай.

– Не порадовали, Дружинин, я и сам знаю, что умный, а толку… Хорошо, тогда откройте страшные секреты. Кто из команды на вас работает? Кто вам сказал, что на корабле готовится бунт?

Дружинин сильно покраснел и замолчал всерьез. Я пил пиво и ждал.

– Да не знаю я! – наконец вымолвил он. – За четыре дня до бунта Рузская и Лебедев сидели у него в каюте и готовились. Значит, были предупреждены. Потом позвали меня. Мне была выдана инструкция – как только начнется, бежать вниз вместе с двумя нашими, из наружного… да вы их знаете… закрыть железные двери, применять оружие, если что. До конца, – добавил он мрачно.

– Откуда пришла информация о бунте – с «Суворова» или от осведомителей на самом корабле?

– Не знаю!

– Тогда последний вопрос. Вот эта история с как бы утонувшим у берега баталером – а что Рузская говорила об этом?

– А только то и говорила, что зачем же это они его.

– Они – его, и все. Как говорила?

– Ну как. С недоумением.

– Она была этим убийством недовольна? Огорчена?

– Нет, нет, просто удивилась. Но не сильно. Может, думала, они его в чем-то заподозрили.

– А что за роль играл этот баталер?

– Ну… он – как там Рузская сказала: он же у них там был… И тут замолчала.

– У них, значит – не у нас, не у нее. Он был кто-то заметный в их заговоре?

– Вроде так.

– Уже что-то. Он был не ваш. Не наш, то есть. Свои убивают своего. Бунт срывается. И после этого появляется прокламация, чтобы все равно готовились к новому бунту и угону корабля. Они там что, перегрызлись, в верхушке заговора? Так, инженер Дружинин. Мне нужен ответ из столицы: существует ли в России еще какая-то организация, подобная боевой группе. Какая-то конкурирующая организация, неважно где, среди эсеров или где-то еще. И что про нее известно.

Дальше произошло приятнейшее событие: Дружинин уже не фыркал, он смеялся.

– Ха, ха, Немоляев. Ха, ха. Пишет человек, до того два месяца как проработавший в охранном. А пришлите-ка мне, братцы, на Мадагаскар полное досье на все боевые группы. Все, что знаете. Подпись – ха, ха, незрелый паникер.

Тут я подумал, что у этого человека есть чувство юмора, а раз так, то он не безнадежен.

Я выставил палец в направлении ближайшего столика:

– Видите того капитана третьего ранга? А как по-вашему, что он думает насчет свержения самодержавия? А вдруг тоже готов свергать? А если нет, то что если через два месяца он будет списан на берег вчистую?

Дружинин внимательно посмотрел на обозначенного мной персонажа. И продолжал смотреть, слегка недоуменно.

– Я к тому, что когда творится такое – буря, война, – то бояться бессмысленно. Рискните. Может, вас уже уволили. Или ваших начальников. Может, ваше охранное отделение уже закрыто – что мы тут знаем? Может, я сам через два месяца…

Тут я постарался не заноситься, но ведь… но ведь… и Дружинин же знает, кто я такой и чем на самом деле занят:

– Может, через два месяца я стану как минимум товарищем министра, неважно какого. Или кем-то побольше. Пусть просто ответят на вопрос: есть ли еще в России, и особенно за ее пределами, боевая организация типа той, где был Перепелкин. Да или нет, и желательно хоть как-то сказать, чья она. А дальше – будет у нас все получаться, запросим что-то еще. Ну напишут вам снова, что вы паникер – чем рискуете? Вы уже паникер. А у Рузской были вроде как кошкой. Значит, с повышением вас, Дружинин. И давайте с пивом полегче, а вот поесть здесь хотя и не восторг, но все веселее, чем на корабле. Да?

Кончается февраль – то есть я провел зиму в теплых краях, на загадочном для кого-то острове, в авантюрном путешествии и обзавелся романтическими шрамами: поэтессы сойдут с ума, когда я вернусь. Это в плюсе.

А вот в минусе… Там довольно много.

Представим себе: приходит очеркист из журнала «Нива» к своему покровителю, капитану первого ранга Пузырю – то есть к Семенову, на «Суворова». И сообщает, что он сейчас взял на себя расследование дела о повторной попытке угнать корабль вместе с гигантским грузом золота для подкупа китайской императрицы. А поэтому требует, чтобы Семенов оказал ему протекцию по части полного ознакомления с системой доносов и прочего информирования на флоте.

Тут Семенов хитро улыбается и вызывает доктора, тот осматривает меня и сообщает, что офицер, переодевшийся матросом и кусавший других офицеров, был в худшем состоянии.

А если я этого не сделаю, то не буду знать, кто сообщил Рузской о готовящемся бунте – люди с других кораблей или с нашего. От Дружинина, который был кошкой, тут просто ничего не дождешься.

Но с другой стороны, зачем мне так много знать? Все, что мне на самом деле нужно – это чтобы никто не угонял корабль в непонятные воды, с возможным убийством или неизбежным пленением офицеров, нас с Дружининым в том числе. А дальше я разберусь… я разберусь… То есть надо просто повторить то, что сделала Рузская, – она что-то узнала и заранее предупредила Лебедева. Дальнейшее он взял на себя.

И если всерьез, то в какой-то момент я просто неизбежно приду к нему. Просто сейчас это делать рано – к командиру все идут с просьбами, но лучше ему что-то принести тоже, какую-то информацию, так, как я принес ему обрывок прокламации из гальюна. Разговор пойдет как-то веселее.

А чтобы все стало совсем весело…

Я крупными буквами набросал карандашом вот что:

«Кто нас предал? Предал Л. Варианты – 1, 2, 3».

И оставил эту бумагу на откидном столе в своей каюте – не совсем на видном месте, но все же так, чтобы ее увидел любой, подошедший к столу.

Я сказал вам, что раньше просил Лебедева оставить мне перепелкинского вестового Ена? Кажется, нет. Но я это сделал, Лебедев согласился, и Ен заходил ко мне в каюту без меня в любое время. Так же, как заходил раньше, когда у меня пропала целая пачка прокламаций, после чего начались всякие интересные события, типа приглашения выступить перед матросами.

А дальше был, понятное дело, разговор. Загадочный-загадочный, на полутонах и недоговоренностях. Но меня вполне устроивший, потому что после него я хоть на дюйм, но приблизился – пока непонятно к чему.

– Господин Немоляев, хочу вам сказать: с бумажками на столе надо бы поосторожнее.

– Что? С бумажками? Но… Ой, кажется…

И я страшно смущаюсь. И потом делаю лицо жестким и мрачным.

Значит, это так работает: от Ена информация идет к Шкуре. Хорошо.

Федор Шкура – бывший шляхтич Шкурятский – он вообще-то интересный человек. Молодой все-таки, но вот эти глаза, они как у пятидесятилетнего – затравленные, что ли. Ну, невеселые в любом случае и очень умные.

Ему помогает это его круглое лицо, подумал я. Вот такие круглые и гладкие, про них думаешь: простой матрос Шкура. А бывают ли простые матросы? А бывают ли простые люди? Или люди – это всегда очень сложно? В общем, когда мне говорят вот это – «я человек простой, конечно…», то я точно знаю, что меня хотят обмануть.

– Я и сам вот о том же все время думаю, – осторожно замечает он. И смотрит – как я реагирую. И добавляет: – О том же думаю, что и вы.

Ничего вроде бы не сказал – но в бумажке-то у меня было написано «Кто нас предал?».

Мы на палубе – и куда денешься на корабле, где ты никогда не бываешь совсем один, тебя могут не слышать, но уж точно видят. А раз так, то и со словами надо быть осторожнее. А мне особенно, потому что я пока не понимаю, с кем говорю.

– Самое смешное, – осторожно замечаю я, – что вот этот мальчик тоже не знает. Он меня сейчас не отпускает. Ведет разговоры.

– Мы видим, – мрачно заметил Шкура.

Ах, вот как – «они» видят нас с Дружининым. Куда же денешься от сотен пар глаз на не таком и большом корабле.

– Но повторю – он не знает.

– Хм-хм.

– Знала она. Но ее нет.

– Так. А может, и не так.

– Вы правы. Значит, осторожность.

– Верно.

Я перевожу дыхание – пока вроде не сорвался и не сказал лишнего, и пора попробовать…

– Федор, я сам многого не знаю, не положено мне. А главное – этот парень, баталер… Что там случилось?

– Шершнев, значит. Который утонул. А это тоже мутное дело. Вот взял и утонул. И все у нас обрушилось.

Я мучительно вздыхаю: хватит пока. Не сорваться, не сказать неосторожное слово, не спугнуть. И делаю строгий вид:

– А если кто-то спросит, о чем мы тут секретничали?

Тут круглое и напряженное лицо Федора вдруг смягчилось, глаза блеснули:

– Все просто, господин Немоляев. О чем мы вообще можем говорить – я, штрафник, и вы, пассажир. О поэзии, конечно. О том, чтобы вы к нам снова на батарейную палубу пришли и рассказали… Надсон вам как?

– Надсон мне… Да-да, я приду, да хоть завтра, заодно можно будет поговорить без помех, но вот Надсон, замученный этой жабой Бурениным… нет, говорить мы будем о чем-то другом.

Я протягиваю ему руку – он пожимает ее сразу и легко, я снова успокаиваюсь.

В целом-то ведь удивительно содержательный получился разговор. Что из него видно: Шкура верит, что если я был другом Перепелкина, то, значит, тоже играл какую-то роль в заговоре. А может, и не до конца верит. Но про «мальчика» и про «нее» – то есть Рузскую – не спорил и вопросов не задавал. То есть ближе к финалу они все знали, кого опасаться.

А интересно, что они думают об этом самом «преступлении страсти»? Кто убил, как убил? Особенно если учесть, что все знали, что у нас целая четверка из охранного отделения.

Кстати, значит ли это, что Шкура и минимум несколько других матросов знали, что мятеж возглавит Перепелкин? Ну кто-то же должен был знать, кому подчиняться, когда все начнется.

Итак, мы с Федором – два социалиста-революционера, размышляющих, как я написал в той оставленной на столе бумаге, «кто нас предал».

Соответственно, когда Шкура просил меня в прошлый раз рассказать матросам о поэзии, то он сделал это благодаря подсказке Ильи – нет, не получается. Мог и правда просто прочитать меня в «Ниве» и… И кстати, зачем тогда Илья все-таки отдал меня на растерзание своей французской подруге и поджидавшим меня трем личностям с ножом… Да тут просто ничего не ясно.

Зато хоть что-то ясно насчет матроса – как его, Шершнев?

Кто такой баталер: это человек, который отвечает за всяческие припасы на корабле, в основном съестные. И поэтому постоянно куда-то ездит, на берег и на другие корабли. В такой поездке его и убили. И еще: он был «наш». И после его смерти у «нас» – заговорщиков – все и обрушилось.

И обрушилось буквально за день до намеченного бунта. А кстати, что говорил приказ нашего грозного адмирала – что Шершнев вышел в море тайно, ночью, в нарушение адмиральских приказов. Так себе вести можно только накануне событий, после которых уже не до приказов, после которых уже все равно.

Но если перепелкинская команда не знает, кто и зачем убил ключевого в их заговоре человека – и этого же не знала Рузская, – то вот тут суть всего происшедшего. Заговор сорвал… кто-то из как бы своих. И тут же появилась прокламация, что корабль-то мы все равно угоним, вот только… вот только – с другими героями на мостике, так?

Дополнительная и вдохновенная дедукция у меня получается вот какая: во всей истории какую-то роль играет берег или другие корабли. Меня порезали на берегу. Баталер Шершнев – человек, имевший постоянное общение с внешним миром.

Больше не понятно ровно ничего, но вообще-то я продвинулся, пусть на полшага.

А теперь насчет очередной лекции: да, поэзия… да, этот ужасный и смешной Надсон… но есть и другие прекрасные темы, и публичные выступления хорошо помогают привести свои мысли на ту или иную тему в порядок…

В кают-компании только что вернувшийся откуда-то на катере Дмитрий Дружинин смотрел на меня очень странно. А потом, когда ужин кончился, дернул подбородком в сторону. И чуть не подмигнул. Да, многому еще ему предстоит научиться по части конспирации, подумал я. А мне предстоит учиться на его ошибках.

– Есть телеграмма, – сказал он мне, не разжимая губ, когда мы вышли после заката на корму – туда, где недавно мы стояли с Верой, и небо было в алмазах, и перышко летело по ветру, не мог не подумать я.

– Вот это скорость. И что – вам снова сообщили, что вы паникер, причем незрелый?

– Нет, – сказал он не без гордости.

– Поздравляю, итак…

– Итак… – тут он оглянулся на прочих офицеров, – кроме боевой группы социалистов-революционеров есть еще одна, такая же. Создана недавно.

– Чья?

– Эр-эс-… в общем, рабочая социал-демократическая и прочая.

– Я знал, – мрачно сказал я, вспомнив те самые прокламации той самой партии – насчет наших братьев японцев, с которыми не надо воевать.

Дружинин посмотрел на меня с подозрением – не вру ли я.

– Дмитрий, подробности мне, детали.

– Извольте… Алексей. Боевая техническая группа при Центральном комитете Р.С.Д.Р.П. Про нее обычные друзья рабочих из этой партии ничего не знают. Занята чем: добыванием оружия и денег. То есть контрабандой и грабежами. Основная часть деятельности – за пределами России, там у этой группы большие связи.

– Ну вы же видите, Дмитрий, – это то самое… Кто во главе?

– Опять кличка, – с презрением улыбнулся Дружинин. – У них у всех нет человеческих имен.

– Ну и какая?

– Винтер. А это-то вам зачем?

– Вы правы, это незачем… Дешевую мелодраму по образу и подобию господина Дюма я мог бы написать и сам. Милорд Винтер, значит… Что ж, а теперь…

Я повернулся в сторону корабельных огней в бухте – тяжелая броня, мигание света на верхушках чуть качающихся мачт, дрожащие бледные дорожки на волнах…

– А теперь – мы отдыхаем, и дальше осталось не так уж много.