Текст книги "Девушка пела в церковном хоре"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Он выдыхает и трогает шею – там повязка.

– Россия – это еще «вы» или уже «мы»? Ен, а откуда вы родом? Вы уже наш кореец?

– Нет, то есть да, – говорит он. – Уже подданный России. Моя семья – рыбаки, есть такой остров Улындо, потом уехали торговать рыбой во Владивосток. Но я помню… Помню все.

Я оставляю ему все папиросы, которые при мне были, обещаю приходить все время – и уже у порога спохватываюсь:

– Ен, кто теперь главный в заговоре – вы этого человека знаете?

Он смотрит на меня долго и отчаянно, потом выдыхает:

– Нет. Нет…

Итак, все в открытую. На железные двери в моей каюте ставят, по приказу Лебедева, защелку – я смогу закрыть ее изнутри и спать спокойно (а что же это я не волновался по такому поводу раньше, мелькнула мысль). Команда хихикает – до того защелку установили, понятное дело, Вере Селезневой, таковая была и у Рузской (чтобы не подвергать соблазну сходящих по женщинам с ума), так что моя каюта теперь называется «дамской комнатой». Но кто-то не смеется. Иллюзий того, что я тоже заговорщик, пусть немного смешной, уже нет.

– Что же теперь, дьявол его в бороду и в ребро через сапоги… – демонстрирует мне морской язык Федор Шкура, улучив момент, когда рядом никого. – Что же мне теперь делать. Да пошло бы оно все знаете куда.

И он делает вид, что почти орет на меня – если кто-то все-таки приблизится.

– Господин Немоляев, я всю жизнь штрафник. Как вырваться? Говорил с Лебедевым – помните, там, на берегу, но что он может… Он только на корабле хозяин.

И я торжественно обещаю ему: как только придем во Владивосток, мы с Дружининым пойдем в тамошнюю контору охранного отделения и заступимся за Шкуру. И потом я – один – дам ему новую жизнь. Потому что наш Союз – именно он – уже возглавил, судя по отрывочным новостям, обновление России.

Знает ли Шкура, кто на самом деле этот новый Люцифер, страшнее прежнего? Да я даже не пытаюсь его об этом спрашивать. Но вот если знает – то во Владивостоке все будет очень, очень серьезно.

Лебедев отпускает меня на берег, делать последние запасы на последние деньги. Камранг очень странное место – почти деревня, есть здесь несколько полубезумных французов, которые провели телеграф, строят ледоделательный завод, современный порт. И они завезли сюда из Сайгона какие-то товары, среди которых я и собираюсь порыться.

А еще пришел пароход «Дагмар», все корабли грузят оттуда крупу, муку, кур, консервы, вино, сигары и многое другое. Катера ходят на берег и обратно в бешеной суете, но меня она уже не беспокоит.

Потому что Лебедев, в нескольких кратких фразах, рассказывает мне: крейсер должен был заново взбунтоваться еще где-то в Малаккском проливе, дело в том, что оттуда совсем близко до голландской Ост-Индии – Суматры, Явы и прочих диких мест. А там идет война голландцев с местными раджами, на севере Суматры и особенно на Бали, там, по сути, ничья земля и ничья вода.

Но это то, что положено было знать рядовым заговорщикам. А так, без малейших сомнений, речь шла об очередном нанятом вот этой боевой группой Р.С.Д.Р.П. быстроходном корабле, который уже на второй день бы увез драгоценный груз и главарей в непонятном направлении – да неужели в британские воды, которые в этой части света везде? И как доверить такой груз пиратам? Авантюра, безумная авантюра… Так или иначе, в итоге решено было бунтовать вот здесь, в Камранге, тем более что крейсера стоят тут почти в открытом море, на отдалении от всех. Но больше можно ни о чем не беспокоиться, потому что оружия у бунтовщиков уже нет, и офицерские вахты не дадут застать никого врасплох. Точка.

Голубеющие вдали горы, перед ними близкие сахарные утесы отвесных скал, зеленая долина с речкой. Я в последний раз на чужеземном берегу, дальше только Владивосток: здесь надо вдохнуть этот воздух и запомнить его, рассмотреть лица на берегу… и не надо беспокоиться об обычной почте – мой очерк поедет в Петербург на «Дагмаре», вместо сигар. Месяц – то есть в первых числах мая – и он достигнет моей редакции.

Жалкое подобие бухты и набережной кишит белыми форменками матросов, торговля идет уже чуть не с разостланных на земле тряпок. А вот привычные белые колонны, держащие скромный фронтон: та самая почта, и там же телеграф.

И тут я спотыкаюсь, пытаюсь прятаться за пальму (бессмысленно). Этот худенький человек в матросской форме… заходит в прохладу телеграфного зала. Толпа скрывает эту фигуру. Или мне все это кажется?

Выдерживаю долгую паузу, захожу на телеграф, вдыхаю внушающий уважение запах тропического дерева, им здесь щедро отделано все. Пробиваюсь к окну и за ним вижу…

Скрипки, два нежных голоса ласкают друг друга – это же «Мадам Баттерфляй». Кто бы мог подумать, что аннамитки настолько красивы и что у них такие умные лица?

– Я разминулся со своим, эм-м-м, другом, – пытаюсь объяснить я ей – кто она, местная принцесса? Или ее привез с собой один из французов из Сайгона, а до того она оказывала ему всякие услуги, пытаюсь одернуть себя я.

– Месье француз? – делает мне комплимент эта местная Чио-Чио-Сан.

– Не всегда, – загадочно отвечаю я. – Мой друг забыл… потерял ту телеграмму, которую получил, и еще хотел оставить себе копию бланка той, что отправил… Вы настолько добры, что поможете нам?

– Хм, у вас замечательный и необычный друг. Но все может оказаться так просто, месье! – говорит она и смотрит на меня весьма выразительно.

Я достаю золотой десятирублевик – предпоследний – и бормочу что-то насчет украшения, которое из него можно сделать для такой ундины нечеловеческой красоты. И получаю в ответ две полоски бумаги с буквами и знаками. Клей еще не просох. Смотрю на них, не понимаю, они же на английском, но что-то можно разобрать; потом мне становится страшно.

И я выбегаю с телеграфа, шарю глазами по матросской толпе – все одинаковые, все в бескозырках с ленточками… и иду, как после солнечного удара, к набережной. Но вот мелькает знакомая фигура… исчезает…

Через пару минут я стою сзади бамбукового домика, на земле лежит аккуратно сложенная белая форма, сверху бескозырка с надписью «Дмитрий Донской». Матроса больше нет. В том числе и потому, что он никакой не матрос.

Я и подумать не мог, что мне предстояло редкое зрелище: Лебедев, который рассердился всерьез.

Это выглядело так: он вытянулся на своем стуле, его бородка выпятилась вперед, он попытался застегнуть у горла крючок, который уже был застегнут.

– Ах, значит, вот как они, – сказал он особо тихим и особенно размеренным голосом, глядя на противоположную – уже голую – стену каюты.

Перед ним лежали те самые две полоски бумаги. На одной – на английском – было написано: «действовать по третьему варианту». И дальше был адрес.

Адрес был в Токио.

И вот отправленная отсюда телеграмма, тоже на английском – если я правильно понимаю, означающая следующее: «груз по-прежнему на донском последний в кильватере».

Отправлена она была по тому самому адресу в Токио.

– Ну что ж, – почти прошептал Лебедев. – Это уже не исправишь. И ничего менять мы не будем.

– А Рожественский все знал? – таким же шепотом поинтересовался я.

– Он? Конечно. А какая теперь разница, что и знать-то…

Тут Лебедев замолчал. Попросил – то есть приказал – оставить ему телеграфные бумажки. И отпустил меня движением подбородка.

Дальше была не опера, а симфония – гайдновская, «Прощальная», когда в последней, неожиданной пятой части музыканты один за другим уходят, гася свечи.

Дело в том, что в Камранг к нам в подкрепление пришла еще одна эскадра – адмирала Небогатова, во главе с «Николаем I». По сути он конвоировал семь транспортов. И вот сейчас транспорты, один за другим, прощались с нами и уходили куда-то в Шанхай.

Нас осталось 38 боевых кораблей и 13 вспомогательных. Госпитальных судов теперь было два, кроме «Орла» появилась еще «Кострома». И вот мы, выстроившись уже вдалеке от залива, как на Мадагаскаре, подняли над нашими трубами одно общее громадное черное облако.

Отряд Небогатова замкнул наш тыл – впервые «Донской» не шел последним. Я мрачно улыбнулся.

И тут… честное слово, я просто смотрел на тающие на горизонте горы, и ко мне вернулась давно пожиравшая меня мысль, тот самый корабль, невидимый за горизонтом: все было не так. Еще раз: охранное отделение знало, что Люцифер окажется где-то рядом с грузом золота на нашем крейсере, золото – магнит для него.

А если…

Что мне сейчас сказал Лебедев: «А какая теперь разница, что и знать-то…». Что и знать-то было нечего?

Что я, собственно, видел: два-три слитка желтого металла с какими-то оттисками. А могу ли я отличить, на взгляд, золото от латуни? Смешно и говорить.

А прочее – ну, видел я запечатанные ящики. И только.

И почему бы не перевернуть ситуацию с ног на голову: чтобы поймать в ловушку Люцифера и с ним остатки его боевой группы, им устроили не золотой магнит, а золотую ловушку. А они в нее поверили всей душой. Следом поверили и вот эти – из конкурирующей организации, друзья рабочих.

Приманка, пустышка – но ведь как сработало!

А теперь, к сожалению, выясняется, что верят в существование золота и японцы. А как же не верить, если за него перегрызлись две преступные группы, поубивали людей, хотели угнать корабль, а теперь и сдают, как они думают, золото японцам – только чтобы не проклятому режиму.

Но все это время…

Не было никакого золота.

Сказать Дружинину, огорчить его, поведать, что зря он работал сторожевым драконом? Но игра с тех пор изменилась. Начиналась с грабежей для финансирования терактов, сопровождалась подлой политической болтовней – когда желают «поражения царизма», чтобы в бедной России «поднялся вихрь». А теперь вот так. Уже не болтовня. Не можем стащить золото вместе с кораблем – ну, пусть его получат японцы. Вот тогда самодержавие и правда рухнет.

Что делать со страной, в которой есть такие люди? Как мы дошли до такого ужаса?

А с другой стороны, мы до него дошли – и мы из него выйдем. Потому что есть я и есть мы. И Россия будет наша, да она уже почти наша.

Я отчетливо помню, что в тот момент мне послышался стук метронома, медленный, неуклонный. Может быть, то были какие-то механизмы под верхней палубой.

Я глубоко вздохнул и проследовал на ужин в кают-компанию, с ее голыми железными стенами.

Кто-то еще посматривал в иллюминаторы на уходящий берег, кто-то уже набрасывался на пока свежую береговую еду. Голоса звучали одновременно:

– Пара недель вдоль Китая-батюшки – и все. Полгода уже в пути, господа… А тут две недели. Это разница.

– Какого бы черта не сделать три недели. Пойти от Формозы к Тихому океану, обойти Японию с востока…

– Ты к тому, что весь японский флот стоит к западу от архипелага?

– Ну, пусть за нами погоняется в океанских водах. Если упустят, без выстрела ведь можно пройти.

– Ха-ха. Но, к сожалению…

– К сожалению – что?

– Уголь, дружочек. В обрез. Только на прямой путь вдоль Китая до Владивостока. На восточный маршрут – никак.

– Черт, ну ладно. Две недели. По сути, миновать этот пролив, и все.

– Какой пролив?

– Цусимский, понятно.

А стрелять в них теперь будешь?

Мой читатель знает, что означает это слово – Цусима, а я в тот момент и вообразить не мог, чем кончатся мой экзотический кругосветный поход и странная история с золотым грузом старого крейсера.

И еще мой читатель знает, что раз уж он видит вот эти строки, то автору их повезло – он, то есть я, остался жив.

Что было после, как я попал в мой нынешний сыроватый, но мирный край под названием Калифорния… для этого мне пришлось прожить несколько жизней. Одна из этих жизней началась в лагере для военнопленных в Сасебо, куда по осени мне пришло точно такое же толстое письмо, как тогда, в Носси-бе. Я распечатал этот неаккуратный ворох газет, прокламаций и журнальчиков, и…

«Ты жив! И твой верный друг Станислав Одоевский-Шешурин приветствует тебя. Доложу тебе, мы несколько месяцев не знали, хоронить тебя или еще искать, и молодец, что догадался дать весточку, – но как же долго ты собирался, и как долго идут письма.

И как же быстро несется матушка-Русь. Все, о чем мы мечтали – оно происходит, но, Боже великий – кровь, виселицы, нескончаемый ужас. Что ж, если такова цена, надо ее платить, не правда ли?»

Тут я поморщился, но тогда я только начинал свою очередную жизнь и в итоге съел это сомнительное блюдо Станислава, хотя и без удовольствия.

«Ты слышал, конечно, что Россия расшевелилась всерьез, – бежали по бумаге строчки. – Но одно дело слышать, другое чувствовать. И вот тебе очередная моя мусорная корзина. Да какая! То, что я присылал тебе весной, то было ничто. Да, пара десятков оппозиционных листков, но сейчас-то, сейчас… Вот тебе анекдотец из “Сигнала”: в четверг в третьем часу дня на Невском один господин – по виду литератор – громко и твердо сказал даме, шедшей с ним, что не намерен издавать никакой газеты. Оригинала тотчас окружила огромная толпа, криками выражая свое удивление…

Читай эти листки, друг мой, читай, они скажут тебе все лучше меня. А я… голова кругом, ужас, но и восторг – вот же оно, вот!»

И я начал разбирать эту кучу второсортной бумаги, и обложки уже не были лишь в черном типографском цвете. Издатели добавили красную краску – пятна крови на мостовой среди тумб и фонарей, лужи крови на любимых мною набережных… зверские лица казаков, их оскаленные зубы… виселицы, виселицы без счета.

Станислав сошел с ума – он действительно думает, что если такова цена, то надо ее платить?

Вот прокламация все той же «Р.С.Д.Р.П.» – понятно, что Станислав уже не призывает меня выбросить или сжечь ее в топке: «По всей России, из края в край, идет война. Не видно конца ей, все пуще и больше она разгорается. Спешно заказывает правительство нашего милостивого царя пушки и пулеметы, развозит оружие и боевые припасы, карательные поезда с пулеметами черными змеями расползаются – бегут по рельсам; камни мостовых в городах и деревенские поля заливаются кровью рабочих, крестьян и солдат; зарево пожаров висит над зажженными городами и селами».

Когда я уходил в море, то оставлял за плечами сонное царство. Когда я попал в кровавый ад, то думал, что только бы из него вырваться – в это милое и привычное царство. А его и точно уже нет.

Это же другая страна, подумал я. И это страшная страна. Мы добивались чего-то совсем другого. Интересно, а Станислав это понимает?

Но вот и лекарство от ужаса, в одном из паршивых листков – «Вниманию дам: корсеты гигиенические, бюстгальтеры, набрюшники, менструальные повязки, спинодержатели, эластичные чулки… Магазин Маркуса Закса, Литейный 45, телефон 288–40». Нет, это еще та же страна. И как же они ходят по ее дорогам и тротуарам, если на них кровавые лужи?

Боже мой, ведь я сейчас мог бы сидеть в своей квартире, подумал я, и издавать вот такой листок – если сегодня все приличные люди этим заняты.

Мог бы давать объявления о литературных вечерах – тут какие-то новые имена, стал моден некто А. И. Куприн, судя по карикатуре, человек неумеренно толстый. А дальше опять они печатают этого неутомимого Чуковского, еще романцеро Леонидова и стихи непонятного псевдонимного автора про какого-то эс-дека:

 
Ранним утром встает социал-демократ,
Часть «великой российской единой»,
Буржуазную плоть в пролетарский халат
Облекает с суровою миной…
 

Они думают, что это смешно? Кончается эта сцена тем, что Маркс, к которому обращена утренняя молитва героя, огрызается:

 
Молвил Маркс: отойди от меня, сатана,
И прочти третий том «Капитала».
 

Боже ты мой, они все время шутят, и как глупо и истерично шутят, и все на ту же тему. Вот уже знакомый мне с весны «Пулемет Шебуева» и его веселье: что делать с арестованным динамитом? Мне передавали, что граф Витте как финансист думает провести внешний заем под залежи динамита, открытые им. Говорят, что Коковцев ездил в Париж с образцами динамитной руды в кармане…

Динамит и взмах стальной руки – это все еще смешно? Кровь и баррикады – тоже?

А дальше идут «изобретения Шебуева». Дословно: признавая всю основательность жалобы политических преступников насчет того, что «в России даже повесить как следует не умеют», была измыслена «десятичная виселица», за сутки отрабатывающая от 300 до тысячи трупов. Еще наш пулеметчик придумал автоматический разоружитель – сильнейший магнит, в форме дверного портала, притягивает все металлическое.

Швыряю клоуна Шебуева в сторону и в следующем листке вижу вдохновенную пародию, озаглавленную «Из Апухтина»:

 
Ночи безумные, ночи бессонные,
Обыски странные, рожи ехидные,
Ящики вскрытые, письма прочтенные,
Русского жителя доля завидная.
 
 
Пусть даже власти рукой предержащею
Мне обещали свободу случайную,
Все же смущаюсь душою дрожащею,
Все ожидаю ревизию тайную.
 

Опять псевдоним, некто Барон Ondit.

Во второй раз я перечитывал всю эту кучу пачкающейся бумаги по-другому. Что со страной, я уже понимал. Я пытался понять другое – что происходит с теми людьми, которых раньше считал единомышленниками, своими, лучшими из лучших. И понял, что они хорохорятся и ерепенятся без меры, они захлебываются восторгом. Они восторгаются собственной смелостью – вот хотя бы, что тут у нас за издание – называется «Фонарь», и публикует оно анекдотец про самих себя:

«Подходят к газетчику на Невском и спрашивают: “Фонарь” есть?” – “Вот он! Давно вас дожидается!” – ответил газетчик, указывая на фонарный столб».

И тот же «Фонарь», рисунок: «Ну, тащися, сивка, прочь неудержимо! Увози остатки старого режима!» Но по рисунку-то очень понятно, что остатки режима для сивки неподъемны.

И еще, оттуда же: на обложечной карикатуре полуодетая девица (изображающая свободу) на римской колеснице, пожилые мундирные персонажи суют ей палки в колеса. Подпись:

 
«Вперед, вперед! – кричит свобода. –
Туда, где право, честь и труд!» –
Но тормоза чиновного народа
Вперед ей мчаться не дают.
 

Вот вам и ответ на вопрос – что, собственно, происходит в России. Ответ примитивный, но, наверное, точный.

Что за «Фонарь» такой – а это, видите ли, еженедельник, редактор А. В. Заикин, издательница Л. А. Заикина, Дегтярный пер, 22, кв. 43. Паровая Скоропечатня Г. Н. Пожарова. Ну, этих хоть двое, а не один…

Что там писал надменный Станислав про ядовитого и плодовитого гаденыша под псевдонимом Саша Черный? А Черный-то, переместившийся в журнальчик-раскладушку «Маски», ощущает то же, что вижу и я, из своего далека, вижу – просто листая эту печатную истерию. Вот что он говорит:

 
Дух свободы… К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в грязной Мойке
Хочет утопиться.
 
 
Не топись, охранный воин, –
Воля улыбнется!
Полицейский! Будь покоен –
Старый гнет вернется.
 

А под конец – что ж это с вами, уважаемый Федор Кузьмич Тетерников, господин школьный учитель, – мы ведь с вами встречались, я знаю вас, я чувствую вас… Что же за ужас вы написали, вы, великий символист Федор Сологуб? Рассказ «Дрова». И такой, что долго не забудешь:

«Мы пировали. Нас было много. Нам было весело. Солнце светило из окна, цветы на столе благоухали, испаряя последнюю свою душу для нашей услады, вина были тонки, сладки и ароматны. Наши подруги были молоды и смеялись, как дети».

Федор Кузьмич, это же вы про нас – про меня? И про то, чем завершился наш пир?

«Когда кончился пир, кому-то из нас пришла в голову мысль пойти посмотреть, где и как было изготовлено все великолепие яств, усладивших наш избалованный вкус.

– Покажи нам свою кухню, – смеясь, говорили мы хозяину. – Мы хотим сказать спасибо твоему повару.

Хозяин смутился. Он пробормотал что-то невнятное. Лицо его побледнело. Но мы, смеясь, повлекли его. Тогда он усмехнулся странною улыбкой и сказал:

– Если вы хотите… Но там очень жарко.

И мы пришли в кухню. Громадная печь возвышалась посреди громадной кухни. И печь еще топилась. Пламя было веселое и яркое, и перед печкою свалена была на пол громадная груда огромных поленьев, для чего-то завернутых в полотняные покрывала.

И когда мы спросили у повара, для чего эта печь продолжает топиться, когда мы уже отобедали, он сказал нам:

– Эту печь нельзя погасить ни на одну минуту.

И лицо его, озаренное красным отблеском печного пламени, было угрюмо. И мы наклонились к дровам, потому что от них исходил поразивший и испугавший нас смрад. Тогда помощники повара взяли одно из полен и бросили его в печь. И мы увидели, что это был труп человека, завернутый в саван. И взяли его за голову и за ноги, раскачали и бросили в яркое пламя.

Мы смутились. Мы долго стояли молча и смотрели, как печь пожирала трупы один за другим. И когда принесли новое беремя дров, страшную вязанку, захваченную веревкой на спине дюжего дворника, один из нас робко спросил повара:

– Где же вы берете эти дрова?

И, улыбаясь, ответил нам повар:

– Их много. Больше, чем нам надо. Ходят мимо. Наши дворники их рубят».

Вот этого я хотел? Об этом мечтал?

Но вот, на пороге мокрой весны 1906 года, я возвращаюсь – открываю ключом почтительного и сочувственного дворника свою квартиру, изгоняю из нее тишину и застоявшийся воздух. Подхожу к грязному окну (помыть завтра же): три сходящиеся клиньями серые петербургские крыши, серо-черный провал двора, светло-серый Финский залив в щели между домами, мрачно-серое небо царапает печные трубы. Все это и правда еще существует.

А где-то там, внизу, подумал я, ходит по улицам человек, носящий мое имя, – но это другой человек, из позапрошлого года, смешной, с мечтами и надеждами еще из тех времен, его немножко жалко – но ведь я никогда с ним уже не встречусь. А хотелось бы увидеть его, посмотреть в глаза…

Мой плен сильно затянулся. Мирный договор с Японией был подписан еще в августе 1905 года, но отправка домой десятков тысяч пленных – дело долгое.

Офицеры ехали из японского плена с выданным им жалованьем за все эти месяцы и подъемными, им была предоставлена возможность возвращаться каким угодно маршрутом – и многие выбрали чуть не кругосветный, морской. Нижние чины, целые эшелоны их, ехали домой через Сибирь, но тоже не бедными – в отличие от меня, который вообще мог бы отправиться домой гораздо раньше, японцы отпустили ведь сразу священников и медиков. Но они никак не могли понять, к какой категории пленных меня отнести и кто заплатит за мой путь домой.

Тогда моряки пустили шапку по кругу – иначе бы пришлось просить денег у японцев.

Но вот я здесь, являюсь в «Ниву», получаю гонорары за все опубликованное за целый год, чувствую себя богатым. И знаменитым, и героем – барышни посматривают осторожно, но недвусмысленно. Отлично, а вот теперь – главное. То самое. Смысл всего.

И я победно врываюсь к Станиславу, он теперь секретарь издаваемого нами, то есть Союзом, журнала «Наши дни»; он секретарь – что бы это значило, но сейчас выясню. Обнимаемся. С изумлением вижу не только его исхудавшее лицо, но и полное отсутствие растительности на таковом: примета новой эпохи?

Со значением пощипываю свою только что укрощенную бородку. Обсуждаем этот вопрос некоторое время. Станислав странно дергается, будто бы его ждут важные дела. А какие могут быть дела у этого юноши, если приехал я, и откуда!

– Государственная Дума, конечно, – разводит он руками в ответ на все вопросы. – Ведь получилось. Все наши, Долгоруков и Львов, и Милюков – все идут туда клином.

– Ага, – говорю я, – а как вам такой кандидат, как человек, прошедший – и это буквально – через огонь и воду? Могу сбрить остатки вот этой бородки, если надо. Любые жертвы ради нашего дела.

Неловкое молчание.

– Ладно-ладно, – говорю я. – Понимаю, что чуть-чуть не успел. Готов на что угодно иное. Наши банкеты по всей России – они продолжаются? Читал о них. Так, что у нас там еще есть в планах?

Опять молчание, смущенные взгляды в дверной проем, откуда звучит перестук ремингтонов.

– В чем дело, Станислав? – наконец недоуменно спрашиваю я его, которого до того момента считал своим младшим братишкой и человеком, в защиту которого я был готов схватиться с кем угодно.

– Тебе надо отдохнуть. И оглядеться. И многое понять, – судорожно сказал он.

Я молчал. И молчал, и смотрел на него. Он забормотал что-то насчет моих публикаций в «Ниве», в которых не чувствовалось пламени обновления общества и которые никого не затронули за живое, потому что не высекли искр гнева. Я продолжал молчать.

– Пойми, не ты виноват в том, что так случилось, – наконец выговорил мой бывший друг. – Но факт остается фактом. В те самые страшные дни мы все были здесь. А ты был – там. Так вышло.

Вот когда я слег на диван, отпросившись у господина редактора сначала на неделю, потом на две… и не имел сил встать.

Потом разыскал человека, о котором помнил все эти месяцы, получалось – последнего, кому еще верил; нашел, встретился. Посмеялись: оказалось, мы могли бы пересечься раньше, в японских лагерях, но японцы его отпустили по болезни как раз к моменту моего прибытия.

Ему одному из всех людей я рассказал, вечер за вечером, все – да, вообще все. И встречался с ним после этого еще много, много раз, а потом мы попросту начали работать вместе – но тут отдельная и длинная история, которую я, может быть, еще запишу, потому что люди должны знать и о ней также.

В последний раз я увидел его летом девятнадцатого года. В Омске.

Меня поразила новенькая, неаккуратно топорщащаяся ткань его френча с одиноким Святым Георгием в петлице. И то, что он, в этом похожем на пещеру, обитом деревом громадном кабинете казался таким маленьким… а впрочем, высоким он и не был никогда.

– Все-таки я до вас добрался, – сказал ему я. – Ехал через Кубань, потом Царицын… долго…

– Мы. С тобой. Были, помнится. На «ты», – отозвался он: как разговаривал всю жизнь, так говорил и в тот день.

– Да… Александр. Даже когда ты уже был адмиралом. Но ты тогда еще не был Верховным правителем России и главнокомандующим. Так что я это – на всякий случай.

У него что-то произошло со ртом: чуть провалился, дернулся вниз; он теперь так улыбался.

Передо мной сидел человек с серой, обвисшей кожей и глубоко посаженными глазами, уши оттопырились еще больше и делали его похожим на упыря. Впрочем, в этом тощем теле с головой старика чувствовалась злая и молодая сила – как у чешуйчатой гадюки, и это мне понравилось, но…

Мы же с ним одногодки и родились в один день, вспомнил я. Как же так.

И немедленно увидел, как он смотрит на меня, – конечно, после своего трехмесячного путешествия через фронты я выглядел не лучше.

Тут я начал бормотать что-то о грандиозном «полете к Волге» его дивизий этой весной и позориться поспешными уверениями в том, что я отправился в путь еще раньше.

Он меня почти не слушал, и я замолчал.

– Один. Вопрос, – сказал он. – Стрелять в них. А вот теперь – будешь?

– Теперь – буду, – отозвался я, не думая ни секунды. – Если кто-то объяснит устройство винтовки.

Его рот снова изогнулся.

– У этой винтовки. Может не быть. Патронов, – проскрипел он. – Но проблема облегчается. Потому что – тиф. Половина. Армии. Лежит. Патронов поэтому больше. Оставшимся. Ну-ка вот что.

Он посмотрел на меня еще раз – и его глаза в тот момент я помню до сих пор.

– Ты мне. Нужнее. Как дипломат. Отдохнешь. Получишь подъемные. Оденешься.

Тут он мгновенно окинул взглядом мою грязную гимнастерку.

– Поедешь к Семенову. В Читу. Оттуда во Владивосток. К Розанову. Там получишь инструкции. Сейчас – к адъютанту. Спать. Есть. Семь дней.

Он ведь вполне сознательно спас мне тогда жизнь, знаю я сегодня. Дорога во Владивосток, как и побег оттуда среди мятежей и стрельбы, легкими тоже не получились. Но если бы я остался тогда в Омске, меня бы уже наверняка не было. И некому было бы писать эту книгу.

А чтобы книга закончилась, остается рассказать очень немногое.