Текст книги "Девушка пела в церковном хоре"

Автор книги: Мастер Чэнь

Имена демонов

Море стало серым, чистым, огромным и пустынным.

А со мной что-то произошло – я начал давиться судорожным, диким смехом.

– Ну что? – с недовольством спросила дрожавшая Вера.

– Золото, – наконец выговорил я. – Ваше золото. Двое убитых вами из-за этого золота, Илья и Инесса. Даже трое, считая баталера. Ведь это сделал не Илья, это был ваш ход против Ильи, чтобы перехватить у него заговор. И говоря об убитых – добавьте сюда тех, кто погиб в этом бою… А золото взяло и утонуло.

Ее лицо и без того было бледным – а теперь мгновенно стало еще и резким, нос заострившимся.

– Поздгавляю, Алексей Югьевич. И когда вы все узнали?..

– Когда, – с усилием вздохнул я, пытаясь справиться с дрожью. – Перышко.

– Что?

– Мы стоим на корме. После спектакля. Фейерверк. Я снимаю с вашего рукава перышко и пускаю его по ветру – помните?

– Да.

– И только после этого выясняется, что убит ваш жених и звезда охранного отделения – Инесса Рузская. Я захожу туда со всей толпой, вижу рваную подушку и думаю почти мгновенно: а откуда у вас на рукаве было, простите, куриное перо? С берега прилетело? И мне стало… на несколько дней… на несколько дней…

Я заставил себя замолчать.

– Все эти долгие недели… – Вера смотрела на меня, чуть склонив голову вбок.

– Все недели. Я знал. Не понимал сначала почему – но знал, как это было. Видимо, очень быстро… черт, где бы достать сухой парус или что-то, трясет ведь, извините… Допустим, это было так: вы с Ильей заходите в его каюту, тут входит Рузская… Или вы заходите – а там стоит Рузская, держит в руке свой маленький пистолетик и объясняет Илье, кто он есть. На вас внимания особого не обращает – не знала, с кем имеет дело. Вам надо было решать что-то быстро. А это вы, дорогая Вера, умеете. И достаете свой браунинг… Итого их в этой истории получается три, а не два. Да у какой же дамы нет этой смешной игрушки?..

– Бгаунинг? Вот такой?

И моя прекрасная Вера начала рыться где-то у пояса, путаясь в мокрой ткани, наконец нервно достала это квадратное нечто и направила его в мою сторону.

– Он промок, – нетерпеливо сказал я.

Вера чуть изогнула руку, что-то шлепнулось в мягкую землю у моей ноги. По ветру уплыл хлопок.

Она улыбнулась.

– Видите, он очень тихий, – заторопился я. – А если буквально ткнуть стволом в человека или взять подушку, то и подавно. Дальше – все просто. Илья и не подозревал, кто вы на самом деле. Он вам верил. Вам нужно было вложить свой браунинг с одним сделанным из него выстрелом в руку Рузской. Потом снова взять у Ильи подушку, дальше – второй выстрел, из пистолета Рузской, через подушку, ему в голову, перья эти… Вложить ему браунинг в руку, взять его пистолет, даже я знал, где он лежит. Секунд сорок на все. Если бы на крейсере были опытные следователи, с дактилоскопией и прочим, они бы о чем-то догадались. Но где же их было взять. Все подумали – фейерверк что-то там заглушает, а во время фейерверка мы с вами стояли у всех на виду. Вот так.

– А-ах, – медленно и горестно выдохнула она. – А вот это… кто я на самом деле, вы говогите… Кто я на самом деле…

– Кем вы были, скажите лучше. До вот этого момента. Когда ваше золото исчезло.

Сказать ей, что никакого золота и не было, а просто приманка, ловушка? Нет, нет. Потому что наступал главный момент всей моей жизни, я готовился к нему долгими неделями, надо было успеть, успеть.

– Вера, дорогая моя, прекрасная. Мне все равно, кто вы. Важно, что я люблю вас, к собственному несчастью, и… Ну Илья был эсером, а вы из этой вот, боевой или технической группы какой-то там социал-демократической, рабочей и прочей, перехватывали у него драгоценный груз, сделались его невестой, операцию ваша группа готовила долго, еще в Петербурге, неважно, неважно, это потом. А сейчас вот что…

Я обвел взглядом море – японские миноносцы тихо движутся по воде; берег весь в копошении наших моряков, одни лежат, другие пытаются ходить или ползать, в тумане серого утра исчезают призрачные сферы света корейских фонарей. Где там Ен? Исчез, растворился.

– Сейчас – скажите, Вера: сколько сотен человек вы убили этой своей телеграммой в Токио? Я же вас видел там, в Камранге. Переодетую.

Она молчала, ее зубы были сжаты.

– И сколько десятков, или даже сотен, человек вы спасли там, в операционной?

Браунинг в ее руке дергался мелкой дрожью.

– Вы не виноваты, Вера, Вера… Вы-то думали, что когда крейсер окружает целый десяток японских кораблей, то как же ему не сдаться. Обязательно должен спустить флаг. Так?

Опять молчание. И опять я начал смеяться судорожными всхлипами.

– А… а он не сдался, – наконец выговорил я, глядя в ее отчаянные зеленые глаза. – И ничего не спустил.

И опять молчание, и наши глаза прикованы друг к другу.

– Вера, прекрасная моя. Посмотрите вокруг.

Вот они, главные слова. Наконец.

– Вера, пусть силы небесные взвесят эти сотни и десятки жизней. Но сейчас эти силы дают вам уникальный шанс. Все с нуля. Чистая страница. Пустой берег. Ничего, ни денег, ни одежды – жизнь с начала. Вера, через год вы будете другой и думать будете по-другому, а уж через пять и подавно, технические группы будут вам смешны. А сейчас – весь мир перед вами, все океаны, вот они.

Ее пистолет медленно переместился в направлении моей груди. В глазах появилось что-то… кажется, ярость. Потом исчезла.

– Алексей, – выговорила наконец она через сжатые зубы. – Пгекратите этот дугной спектакль. «Манон Леско» уже написана, писать ее заново – пошло. Ваше всепгощение ко мне, эта ваша чистая стганица… глупо.

– Манон по крайней мере всего лишь грабила кавалера де Грие, но не покушалась на его жизнь, – с уверенной улыбкой заметил я. – Эта история с французской проституткой и поджидавшими меня головорезами – Илья ее задумал или вы? Или вы планировали вместе? Но неважно, Вера, неважно. Выберите себе океан, выберите мир. Хотите в Калифорнию, где никто не будет знать, что вы сделали и кем вы были? И мы будем там.

– Мы? Ах, конечно, мы…

– А вас хоть кто-то любил так, как люблю я? Лебедев в юности сбежал во Францию и работал там портовым грузчиком. И ради вас я – черт с ними, моими планами, черт со всем и вся. Много ли в Калифорнии людей, знающих французский язык? Кому-то пригодится, и…

Я остановился: она смеялась и дрожала одновременно.

– Мальчик, – выговорила она. – Милый мальчик. Пегсонаж из Луи Буссенага и Фенимога Купега. Начитался. Ты понимаешь, мальчик, что на этой войне убивают десятками тысяч ни в чем не повинных людей? Ты понимаешь, что миллионы голодают, неггамотны и дики? Ты знаешь, что нам всем пгедстоит сделать, чтобы этот ужас пгекгатился? Десятками и сотнями жизней нам тут не обойтись. Полная ломка всего, всего. И золото это было нужно… ах…

Она прищурилась, глядя куда-то в сторону берега. И сказала «о-о».

Там, на берегу, появились какие-то новые фигуры, непохожие на наших моряков. Они высаживались со шлюпок, они мелькали на холмах у берега.

– Не будет Калифогнии, – заторможенно сказала Вера. И замолчала.

То, что и корейский берег пролива был по сути уже японским, мы все знали. Просто я не раз тогда, в море, думал о том, что никогда не видел ни одного живого японца – мы перебрасывались с ними смертью через далекие пространства, и только. И вот они здесь, так что же тут удивительного.

– А будет плен, – сказала Вера. – И мне этого нельзя, нельзя.

– Что за ерунда, – отмахнулся я. – Любой плен и война кончаются. И нас отправляют домой, а по пути мы можем… конвоя не будет…

– Мальчик, ты не понимаешь, – сказала она. – Не понимаешь. А если конвой будет? И я попадаю в гуки этого твоего охганного отделения. И если я гаскгыта, то – нельзя, нельзя! Я знаю… я знаю все. Я знаю людей. И если бы ты знал, какие это люди. Чистые. Пгекгасные. Мужественные. Если есть только шанс – только шанс, что я дгогну и назову их – нет, нет.

Она медленно перевела дуло браунинга с моей груди на свой висок.

Три серые фигуры в странных мундирах, поднимавшиеся по нашему холму, остановились, замерли в нескольких шагах от нас.

– Что за ерунда, – отмахнулся я от этой игрушки уверенным и повелительным жестом. – Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что будет уже через полгода. Мы скажем, что не хотим возвращаться. Мы попросим… Да как они вообще узнают, кто мы такие…

– Нет, нет, – повторила она. – Ну вот что, мальчик: смотги и учись. Хоть что-то поймешь. Смотги: не холодно.

И она перестала дрожать. Я начал протягивать к ней руку, а она, полуприкрыв глаза, как заклинание произнесла имена, имена демонов:

– Коба… Винтег… Камо…

Прозвучал тихий хлопок. Ее голова дернулась, а потом упала на плечо.

Я обернулся к этим троим, обратил к ним руку, будто ища от них какой-то помощи. Но странные эти фигуры ладонями в коротких белых перчатках лишь отдали честь – сначала ей, лежащей на мокрой земле, потом зачем-то мне.

Эпилог

И был метроном времени – стук колес. Бесконечный и уютный, день за днем, от самого Владивостока.

– Сейчас пойдут полустанки, а между ними – наша тайга, ели и сосны, сосны и ели, – со вкусом сообщил мне Иннокентий Эрастович, а может, Эраст Иннокентьевич, мой сосед по купе. – Скорый – это скоро. Не пройдет и недели, как будет Урал, а дальше и Волга… ах, а потом вы не узнаете Россию. Какая буря над нами несется! Как воздух очищается!

Пока что я, наоборот, узнавал Россию. Копченый запах угля в вагоне и на платформах, начищенная бронза поручней, темное дерево обивки купе, да и сам попутчик мой был настолько родным и знакомым феноменом российской повседневности, что…

Что я не ощущал почти ничего. Только немоту сердца от того, что этих почти полутора лет моей жизни все равно что и не было. Стучат колеса, как стучали всегда. Ну вот сейчас принесут еще чая – не зеленого, как там, в японском лагере для пленных, а кирпично-темного, в успокаивающем стакане с подстаканником.

Но тут возникла станция или полустанок, лязг, фырчание тормозов, и бабы с сибирскими пирогами с картошкой и луком, и шарманщик, крутивший свой грустный вальс.

Стоп, это не шарманщик. Это безногий инвалид играет на своей гармошке что-то тоскливо-торжественное, и вот из-за приопущенного стекла доносится его голос… господи, ну он же совсем не может петь, ни намека на слух. Он просто орет с отчаянием в пространство слова этого вальса, который я никогда раньше не слышал:

 
Страшно вокруг,
Лишь ветер на сопках рыдает.
Порой из-за туч выплывает луна,
Могилы солдат освещает.
 

И тут инвалид поднял голову, которую он до того почти впечатал в меха своей гармошки, повернул ее в мою сторону…

И я рванулся с мягкой скамьи к толстому стеклу, чтобы проломить его. Одна рука нащупывала в кармане портмоне. Другая вцепилась в покрытый дорожной пылью край стекла. Сквозь сдавленное горло пытался прорваться крик:

– Федор! Шкура!

Может, эта деревянная нога фальшивая, а на настоящей, подогнутой, он сидит. Может, он сейчас услышит или почувствует меня, вскочит, отшвырнет гармошку, и… И мы скажем друг другу, что просто так нас не убить, что…

Но в ту же секунду Федор вместе с перроном мягко поплыл назад, в прошлое, откуда еще с полминуты доносился его нестройный вопль:

 
Белеют кресты
Далеких героев прекрасных.
И прошлого тени кружатся вокруг,
Твердят нам о жертвах напрасных.
 

– А сколько их сегодня таких по всем вокзалам, по всем кабакам, – с удовольствием выговорил Иннокентий Эрастович. – И как же это вас разобрало. Не привыкли, как не понять. И что вы думаете, что Россия после такого могла оставаться прежней? Не напрасны жертвы, нет, не напрасны. Да вот почитайте речи – у нас ведь скоро будет Государственная Дума, слышали наверняка. И кандидаты всё говорят, как есть…

Тут наши силуэты в зеркале двери исчезли, и в проеме возник уже почти родной Степан, высящийся над веером стаканов.

– А вот обещанного чайку, – оптимистично пропел он. – И лимончик пожалуйте…

И начал сгружать наши стаканы на столик, добавив:

– Еще свежую «Ниву» поднесли, не угодно ли…

«Нива»? Ну конечно же, «Нива», начал неуверенно улыбаться я. Чего же тут странного и недостижимого – прочитать мою «Ниву». Свежую.

– Есть нечто особое, – подсказал мне Степан. – Стихотворение Александра Блока. Все зачитываются. В соседнем купе плакали. Да вот я вам на этой страничке разверну…

– О боже ж ты мой, – заворковал снова неумолчный голос моего попутчика. – Увидеть свой журнал впервые за все это время – как не понять ваши чувства! Да, а представляете ли вы, как сейчас расцвела наша публицистика? Каждую неделю – событие, какой-то взрыв мысли с газетных и журнальных страниц… Вы, после вашего плена и прочего, будете очень нужны России, я вам смело предрекаю…

Тем временем крепкий палец проводника провел изящную дугу у нужного стиха.

И вот тут…

– Самодержавие не сможет уже быть самодержавием… – пел мой сосед, но его голос вдруг исчез для меня полностью, потому что…

– Девушка пела в цег-гковном хог-ге, – вдруг сказала мне журнальная страница певучим голосом Веры Селезневой, с ее мучительно, невыносимо ломающимся «р».

Я поднес пальцы к вискам, попытался попросить ее замолчать – но не смог.

 
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
 

– Общественные перемены небывалого масштаба! – доносился до меня далекий голос с сиденья напротив. – Утопить девять десятых собственного флота, проиграть все сражения на суше!

Но Вера не слушала его, потому что –

 
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
 
 
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
 
 
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
 

Так эта история кончилась – голосом Веры под невидимым куполом, и еще, конечно, непобедимым метрономом колес среди просторов.

Послесловие: было или не было

В России много людей, до мелочей знающих все, что произошло со 2-й Тихоокеанской эскадрой от ее отправки из Либавы до гибели в Цусимском проливе. И прежде всего, это капитан 1-го ранга профессор Владимир Юльевич Грибовский, согласившийся стать консультантом этой книги. Согласившийся – и обнаруживший в первоначальном тексте много чего флотским реалиям не соответствовавшее.

Ему – моя глубокая благодарность и уважение.

Если, несмотря на его усилия, в книге проскочила какая-то мелкая глупость, то это в любом случае вина автора, а не консультанта.

Откуда взялись исходные факты: существует проект «Крейсер “Дмитрий Донской”. Во славу Русского флага!», опубликовавший ценнейший сборник документов и фотографий. И существуют интернет-сообщества, включая такие, что вполне убедительно объясняют, как Цусиму можно было бы выиграть и изменить этим ход нашей и мировой истории.

Из громадного множества книг и документов на эту тему я бы отметил три классические – это отчет капитана 2-го ранга К. П. Блохина о последнем бое «Дмитрия Донского», а также мемуарно-дневниковые хроники Владимира Костенко и Алексея Новикова-Прибоя, соответственно «На “Орле” в Цусиме: Воспоминания участника русско-японской войны на море в 1904–1905 гг.» и «Цусима».

Тут интересная история: они служили вместе на броненосце «Орел», постоянно общались, описывали одни и те же события. Но люди это были разные; я бы порекомендовал читать прежде всего Костенко, лично мне он как человек, если судить по тексту, симпатичнее. Хотя классическую советскую версию Цусимы как приговора самодержавию проводили оба, у Костенко это получалось не так назойливо. При этом отличный глаз на подробности и ценные мелочи оказался у обоих. Часть этих подробностей я у них с глубокой благодарностью заимствовал.

Почти полная документированность судьбы эскадры, в частности, означает, что мне было не очень уютно вставлять в сохранившиеся до сего дня списки команд (с должностью каждого моряка) никогда не существовавших Илью Перепелкина или Веру Селезневу, не говоря о пассажирах, которых, насколько я знаю, в эскадре не значилось никаких.

Авторы исторических романов давно взяли на себя самопровозглашенную привилегию заставлять реальных исторических персонажей говорить и делать то, что они никогда не говорили и не делали, и общаться с людьми, которых в природе не было. Достаточно сказать, что настоящий Шарль Ожье де Бац де Кастельмор, рожденный графом д’Артаньян, по фактам и особенно датам своей биографии имеет мало общего с бедным дворянином, которого Александр Дюма прислал в Париж на позорной кляче. Но мы на Дюма за это не обижаемся.

Другое дело, что никто не помешает мне хотя бы в послесловии сказать пару слов о том, где в романе чуть-чуть искажена историческая реальность.

Например, заметки капитана 2-го ранга Николая Лаврентьевича Кладо (под псевдонимом Прибой) публиковались не в «Ниве», а в «Новом времени». Главное же, что они попали на эскадру не осенью 1904-го, а в 1905 году, уже у Мадагаскара.

Кстати, стихотворение Блока «Девушка пела…» тоже, видимо, публиковалось впервые не в «Ниве» (источники здесь расходятся), хотя написано в августе 1905 года.

Эпизод с сестрой милосердия с белого «Орла», которая была приглашена на поздний ужин на крейсер, действительно был – и попал в грозный адмиральский приказ, но фамилия этой сестры была Клемм, а не Селезнева.

Пострадавший от белой горячки или других бедствий офицер на Мадагаскаре действительно нападал на коллег, но все-таки не кусал их.

Бунта на «Донском» не было – подробности этой истории взяты из описаний «сухарного мятежа» на крейсере «Адмирал Нахимов» той же эскадры, хотя бунтовали в те дни и на других кораблях. Увидевшие тут нечто общее с похожими событиями, примерно в то же время, на броненосце «Потемкин» тоже не ошибутся.

Так же не ошибутся увидевшие в биографии Федора Шкуры какие-то детали из реальной жизни потрясающего писателя Александра Гриневского (Грина).

Насчет имен демонов: кто такие Коба и возможно даже Камо, читателям просто положено знать. А вот Винтер – это менее известная история. То был один из псевдонимов Леонида Борисовича Красина, руководителя «боевой группы» при ЦК РКПБ. Закончил жизнь Красин на должности полпреда СССР в Лондоне.

У этой книги есть один как бы не очень заметный герой – это русский язык. Люди 1905 года говорили не совсем на том русском языке, что мы сегодня. Кстати, и прокламации или журнальные страницы того года в исходном варианте выглядели чуть по-другому – с «ятями» и прочим.

Свое досье на эту тему я начал, понятно, с Чехова и Куприна, здесь поучаствовали также письма Александра Блока, даже пара строчек Набокова, не говоря о Новикове-Прибое; но был еще один замечательный человек, буквально купавшийся в тогдашнем стиле говорить и жить – его зовут Анатолий Каменский, сегодня почти забытый. Все эти синие огни спиртовок, бегающие под кофейниками, и «начало всех нас раздирать пополам» – от Каменского.

О поэзии: корявые и не лишенные обаяния сочинения невеликих стихотворцев того времени действительно пришли из тогдашней периодики – со страниц, постепенно приобретающих в наши дни чайный цвет. Бальмонт и Блок – с ними все понятно, а вот три стихотворения, которые Алексей Немоляев так и не смог зарифмовать, – это посложнее.

Ангел, летящий спиной назад, которого несет беспощадный ветер прогресса, – это замечательная нью-йоркская жительница Лори Андерсен. Баллада про три корабля, на одном из которых та, которая губит людей, – это с диска Натальи О’Шей, она же Хелависа (группа «Мельница»). Диск называется «Химера». А вот история о двух башнях – это Алексей Немоляев и больше никто.

Теперь о том, как родилась идея этой книги. Надо сказать большое спасибо Алексею Волину, который позвал в свой кабинет заместителя министра цифрового развития, связи и массовых коммуникаций меня – и кинопродюсера, очаровательную женщину, которую я назову только по имени: Марина. Сказал ей, что есть человек, который напишет прекрасный сценарий боевика, связанного с модной в тот момент идеей золотого груза на «Донском». По сути, это Волин прорисовал тремя фразами основные идеи столкновения разных сил и людей вокруг этого золота. И упомянул, что заодно сценарист может написать еще и роман, одно другому уж точно не помешает.

И сценарии, и романы начинаются с создания, буквально из воздуха, трех-четырех человек, чья встреча будет высекать искры. А вот когда этих людей начинаешь видеть буквально до каждой черточки, тут уже остановиться невозможно – фильм ли, роман ли просто должен появиться, да он тогда уже и есть.

Кино – штука сложная, пока что его не прослеживается, а вот роман написан. И в нем есть также идея Волина насчет того, что в том конфликте у каждого была своя правда. Я добавлю к ней – и всех их жалко.

Алексею и Марине – моя искренняя благодарность.

Спасибо руководителю Российского сигарного союза Андрею Лоскутову, подсказавшему, какую сигару подарить командиру «Дмитрия Донского» перед последним боем.

И наконец: разговоры о «золотом кладе», так и лежащем на борту «Донского» под толщей воды, начали, видимо, южнокорейские охотники за сокровищами. Большого доверия пущенный ими слух не вызывает. Надеюсь, что моя версия того, как могла возникнуть эта история, тоже имеет право на существование. Но в любом случае здесь у нас – волшебная сказка, авторский вымысел. А вот подвиг моряков крейсера «Дмитрий Донской» – тут никаких сказок. Это правда. Это было.

Мастер Чэнь