Текст книги "Девушка пела в церковном хоре"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Оставалось и правда не так много, но не в том смысле, о котором я думал. Мне-то казалось, что в этой бухте мы будем стоять вечно. А это было не так.

Флаги на мачтах

Лебедев был застегнут на все пуговицы, подтянут и, я бы сказал, почти весел. Он слушал меня; мы сидели в его каюте, настоящем дворцовом помещении, так же, как кают-компания, украшенном панелями темного дерева.

Он слушал – и ласкал пальцами сигару. Поворачивал ее, проводил пальцами по шелковистой поверхности, задумчиво нюхал.

Я обязательно отдам должное сигарам, когда вся эта история кончится, снова подумал я.

– Что ж, господин Немоляев, – сказал он, дождавшись конца моего немного нервного рассказа. – Ситуация необычная – но она обычной и не была. Я не могу осудить решение господина Дружинина обратиться к вам за помощью. Одно огорчает – почему он не пришел ко мне. Или еще и ко мне.

– Потому что ему двадцать три года, – с легким нетерпением ответил я. – Он растерялся. И по крайней мере, я-то к вам пришел. Исходя из того, что вы все знали, в том числе про золото – вы и Рузская…

– Да, с ней было замечательно. И легко. И после нее не так уж много остается сделать. Вы говорите, кто-то перехватил заговор у заговорщиков – вор у вора… Что ж.

Я поймал себя на мысли, что затаив дыхание жду… даже не приговора. Просто все, что говорит этот худой, как бы отстраненный человек, – оно такое, что ты просто сидишь, смотришь на его русую бородку, светлые глаза и знаешь, что сейчас прозвучит что-то важное. И ты с этим важным внутренне согласишься. Как он это делает? Кем надо быть, чтобы в какой-то момент жизни стать… Лебедевым?

– Знаете как, Алексей Юрьевич… Бунт на корабле нуждается в каком-то оружии. Нам его можно будет найти… потом, в нужный момент. И торопиться незачем, потому что от берегов Мадагаскара никто наш корабль угнать не успеет.

Что? О чем он говорит?

– А дальше будет время этот склад оружия найти. Что мы и сделаем. Теперь: извините меня, если я не стану раскрывать вам, кто из команды мне будет рассказывать, что на борту творится. Так будет лучше.

Я это проглотил. Потому что Лебедев был прав – так лучше. Я могу выдать себя и информатора неосторожным взглядом…

– Дружинин – пусть делает то, что считает своим долгом. Мы все, знаете ли, именно это и делаем. Но я готов выслушать его, без всяких обид, в любой момент.

Снова эти ласки длинных пальцев, гладящих светло-коричневый бок сигары.

– Далее, чтобы захватить корабль, надо иметь контроль над машинным отделением, рулевым управлением и многим другим. Иначе он просто никуда не уйдет. В прошлый раз хватило одной фразы – про рулевое управление. На самом деле…

Тут он грустно усмехнулся.

– На самом деле это были только слова. Рули были в порядке. Они могли бы взять корабль легко. Но сейчас – особенно если знать заранее день, на который назначен бунт… то можно выставить вооруженную офицерскую охрану в одной-двух ключевых точках. А вот то, что вас беспокоит больше всего – что появилась какая-то новая сила, оттеснившая старую, – это важно. Потому что иначе непонятно, как все случилось, – вы же не верите, что это двойное убийство было из-за страсти и ревности, ведь так?

Я кивнул. И Лебедев очень внимательно на меня посмотрел.

– Знаете, как договоримся: мое дело – корабль. Мой корабль. Ваше дело – искать этих людей, которые украли заговор у заговорщиков. А когда найдете – делайте то, что считаете своим долгом.

Я взглянул в его глаза и чуть не вздрогнул: казалось, он читает мои мысли.

– Ну а насчет ваших вопросов, то есть насчет того, откуда мы с госпожой Рузской узнали, что готовится бунт, – не с других ли кораблей – эти вопросы потеряли свое значение.

– То есть как?

– А так, что на ближайшие три-четыре недели крейсер превращается в почти изолированный остров. Сообщение между кораблями будет, но очень редкое. Вот посмотрите-ка, «Суворов» вон там…

Он аккуратно положил сигару на стол и пригласил меня к иллюминатору.

Черная громада флагмана все так же тяжко сидела в воде, но фок-мачта его превратилась в праздник: флаги, множество разноцветных флагов. Я перевел взгляд на «Александра», потом на «Нахимова», «Аврору», остальных – и везде был этот трепещущий фестиваль цвета.

– Что это значит? – спросил я, хотя мгновенно все понял.

– А это значит, – любезно подсказал Лебедев, – дословно вот что: «Броненосцам, крейсерам, миноносцам и транспортам иметь завтра к 12 часам пары для 10-узлового хода».

Я молча к нему повернулся.

– Да, – сказал он. – Завтра. От Мадагаскара, как я и сказал, крейсер никто никуда не угонит, уже не успеет. А делать это посреди Индийского океана бессмысленно. Потому что кончится уголь. И потому что в нейтральных водах наши миноносцы быстро догонят любое судно, которое, как вы говорите, должно было в прошлый раз взять на борт заговорщиков и груз. Да и как это судно нас найдет? В общем, если что-то и произойдет, то по ту сторону океана. Ну а там… мы посмотрим.

Отход эскадры, да еще самой громадной в морской истории человечества, – это всегда хаос. Я еле успел прыгнуть в шлюпку, отвозившую на белый «Орел» мичмана Воропаева, с его болями в животе – доктор говорил, что нужна операция, и не самая простая; меня ссадили на берег, я побежал отправлять очерк обычной почтой, через месяц будет в «Ниве»… и запасать белье, рубашки, мысленно считая оставшиеся деньги. Помнится, я размышлял, что со мной будет, если меня забудут на берегу; но в любом случае в 12 часов дня эскадра превратилась в основание для сорока пяти почти вертикальных резких колонн черного дыма.

И еще два часа, после симфонии гремящих якорных цепей, она строилась в кильватерные колонны – восемь броненосцев, пятнадцатитысячетонных красавцев, и где-то впереди легкие крейсера «Светлана», «Алмаз», «Урал», и другие крейсера с флангов – я научился различать «Жемчуг» и «Терек»; и транспорты в середине, с «Орлом», приютом ангелов, среди них. И мы – как всегда последними: «Олег», «Аврора», наш «Донской».

Две белые французские миноноски торжественно эскортируют нас туда, где волна подхватывает бронированные корпуса и мягко толкает их вперед. Сначала на юг, вокруг Мадагаскара – и матросы затаивают дыхание. Но проходит день, и вот теперь все ясно. Курс – на северо-восток, наискосок через Индийский океан (я знал, мне сказал об этом Лебедев – но я молчал), к нашему Дальнему Востоку.

И еще: к этому острову мы пришли под вести о катастрофе Порт-Артура. Уходили мы от него под разговоры о другой такой же катастрофе. На этот раз – под Мукденом, в Маньчжурии: город сдан, у нас тридцать тысяч убитых, сорок тысяч сдавшихся в плен. Это была очень плохая война. И мы шли именно на нее.

Воздух на орудийной палубе был легким – крейсер шел полным ходом. Палуба продувалась насквозь. А вот лица были тяжелыми, потому что бессмысленная стоянка позади, и теперь ясно, куда идем и что нас там ждет.

– Господа, – начал я (и в очередной раз уловил ироничные взгляды), – в прошлый раз мы говорили о том, что такое вообще поэзия. Сегодня я боюсь вас удивить, но разговор будет еще сложнее.

– А сейчас все разговоры стали какие-то сложные, – буркнул кто-то сзади, но его зашикали.

– Что такое музыка, господа? – спросил я, не без ехидства глядя на Шкуру: вот тебе Надсон с его надрывной поэзией. – Почему музыка так важна для людей – ну, какие-то там звуки, мало ли их вокруг нас… а потому что музыка – это самая прямая и непосредственная запись человеческих чувств. Книги такого почти не умеют. Слово – это прежде всего смысл. Звук – это прежде всего чувство. Песня – и то и другое сразу.

Тут возник шум, заговорило много голосов – но ничего другого я и не ждал.

– И вот вам пример, господа, – продолжил я. – С первых дней путешествия вы могли слышать из кают-компании граммофон – звуки рояля.

Да, сказали мне мрачные лица. Слышали. Господа офицеры умеют развлекаться. Хотя и мы не скучаем.

– Того, кто написал эту музыку и кто сам сел за рояль, зовут Рахманинов. И его не знает никто, говорят, совсем молодой человек. Сейчас вся Россия такая – сотни, тысячи молодых талантов, о них никто не слышал, но дайте срок – это поколение себя еще покажет, зреет какой-то взрыв гениальности. И вот все мы слышали эти звуки, эти полонезы и эти фантазии, по нескольку раз. А дальше будет волшебство. Представим, что мы все останемся после этой войны живы… – Тут я обвел всех взглядом. – Представим себе, что через несколько лет, проходя по улице, мы услышим из открытого окна те же звуки клавиш. И мы вспомним запах этого моря… – Я протянул руку к открытому иллюминатору. – И лица друзей, которых, может, уже не будет. И это все равно что вернуться назад, вот в этот наш сегодняшний день. Вы знаете, эм-м-м, господа, вот я сейчас сижу и думаю: а что будет с этим Рахманиновым? Станет ли он знаменит, богат, хороший ли он вообще композитор? Кто же знает. Но если много людей, слушая его, невольно будут вспоминать вот такие неповторимые моменты своей жизни, то для них он… В общем, это мы и наша память чувств делает композиторов великими, а не они сами. Уж как им с нами повезет.

Меня слушают? Да еще как. Ну тогда я сейчас от музыки уведу разговор к неожиданному:

– Мы идем на «Дмитрии Донском» – так? Я сейчас думаю – вот при жизни самого Донского что помнили люди, побывавшие на Куликовом поле, об этом походе? И как помнили? У них там были гусли, пастушеские дудки – что угодно. И вот они, уже потом, слышат какую-то мелодию и вдруг до мелочей вспоминают, как шли через длинную степь, как ругали князя – куда ведет, ведь головы сложим. Это же они для нас сегодня герои, а тогда – все было, наверное, как всегда, пока драка не началась. И если бы не музыка, кто знает, как бы они вспоминали свое Куликово поле…

С задних рядов, где всегда помещаются хулиганы, раздался звон случайно задетых гитарных струн.

– А давайте! – протянул я туда руку. – А то я в прошлый раз просто читал стихи, а тут… А уже потом, если попросите, я расскажу вам, что такое опера и почему она такая. Опера – самая дикая и самая великолепная штука на свете…

Струны сзади зазвучали уверенно.

И уже потом, после затянувшегося вечера с оперой, я оказался за стаканом чая в углу (сидели здесь все просто на палубе), со мной были только Шкура и тот самый человек со злыми серыми глазами. Прочие держались от нас на расстоянии, там, где был гул шагов и приглушенное бормотание. «Они ведь здесь все знают, кто есть кто, и что с этими надо осторожнее», – подумал я.

– Рысков, баталер, матрос первой статьи, – представился наконец сероглазый, не сводя с меня взгляда.

И громко потянул чай.

– Вопрос к вам: что дальше? – негромко спросил он.

И тут я понял цену этого вопроса – в том числе представил, как меня, после неверного ответа, хватают за обе ноги и переваливают через борт, в ночную черноту моря… если я сейчас ошибусь хоть одним словом.

А то, что тут опять баталер – да ровно ничего не значит, но наводит на мысли.

Шкура молчал, его твердые щеки подсвечивались адским огнем самокрутки. Но я знал, что от моего ответа и для него тоже многое зависит.

Он же боится этого Рыскова, это ясно.

– Я долго думал, – сказал наконец я. – О том, что бросить бы все. Пытался что-то понять. И понял: а что, собственно, изменилось?

Мы все трое перевели дыхание и опустили носы к чайным стаканам. Немоляев по сути говорит, что ему все равно, кто там кого уничтожил, в верхушке заговора. А вот что он на самом деле думает – это уж другой вопрос.

– А как с этим? – последовал новый вопрос, с кивком подбородка вверх.

Шкура, с которым мы уже обсудили Дружинина, старательно не называя имен, замер снова.

Не то чтобы тут предлагалось вынести Дмитрию смертный приговор, подумалось мне, но мое слово может что-то значить: это даже как-то смешно, хотя и страшно.

– Он хочет, чтобы я ему помог, – процедил я после долгой паузы. И ведь просто сказал правду… Потом добавил: – Я думаю – а пусть все остается как есть. И еще думаю – как хорошо знать немногое.

– Ну гляди, – отозвался наконец сероглазый, перейдя на «ты», притом что имени своего – кроме «Рыскова» – не назвал.

Я когда-то мечтал об опасной жизни – она, оказывается, такая. И ничего хорошего.

А настоящая жизнь – вот, на кормовом балконе над кают-компанией, за бокалами белого вина с Дружининым, спокойным, задумчивым, ставшим более похожим на моряка – подтянутым каким-то.

И мы сидим, и белеет за кормой тугая пена двумя расходящимися реками, и там, где реки кончаются, больше ничего, черная пустота. Зато впереди и справа – цепочки корабельных огней, уходящих за горизонт, иногда проблеск искр из невидимых труб, изрыгающих невидимый дым.

Все вместе – движение, движение без остановки. Наконец-то движение.

Не знаю, как назвать начало нашего разговора: то ли я его инструктировал, то ли отчитывался.

– То есть все впустую – мы прикованы к этому пятачку палубы, ничего не можем сделать и вынуждены полагаться на Лебедева, – сказал после долгой паузы Дмитрий, уже нормально и естественно выглядящий в своем мичманском кителе.

– Рузская же на него полагалась, – напомнил я. – И бунт сорвался.

– И ее убили, – напомнил он.

– Дмитрий, чего вы больше хотите – чтобы корабль и золото дошли до Владивостока или чтобы лучше найти… одного человека, того, кого мы ищем?

Вот это был хороший вопрос.

– Уже не знаю, – честно признался он. – Золото важно, да. Но – ну как же так – ходит по земле… то есть по палубе…

– Новый Люцифер?

– А вот вы, Алексей, сами взгляните – каков портрет: он один из тех, кто знал все о заговоре, значит – участвовал в нем. Так?

– Так.

– А потом попросту поубивал прочих. Своих. И чужих. Чтобы самому взбунтовать несчастную команду и увезти груз. Это, по-вашему, не хуже ли Люцифера? Да я такого человека и представить не могу. Хоть посмотреть бы на него.

– А Перепелкина вы могли себе представить? Слушайте, более обаятельного человека трудно было сыскать. А вы какого-то черта с рогами себе представляете, хуже Люцифера. Глаза серые и тусклые, морда неприятная. А если это человек предельно обаятельный и несущий добро?

– Вы к чему это, Алексей?

– А вот представьте себе, что это лично Лебедев планировал захватить крейсер, увести подальше, распорядиться как-то золотом.

Дружинин молчал долго и даже перестал прикладываться к вину. Потом долго и осуждающе смотрел на меня. И мрачно молчал.

– Да-да, именно Лебедев. Вот такой, великолепный. А вам не приходило в голову, что вот если бы Лебедев решил перехватить заговор, то тут нам оставалось бы только святых выносить? И ведь тогда все концы бы сошлись, все загадки бы разрешились. Два ключевых игрока устранены, путь свободен, и мы против Лебедева – дети. Понимаете, Дмитрий, дело не в том, добрый человек перед нами или злой. А в том, что мы все заложники того, что именно этот человек считает добром. Может, у него такое добро, то есть такое добро, что никаких человеческих жизней не жалко – как вам?

Дружинин все-таки сделал большой глоток, потряс головой и попросил избавить его от моей философии. Я долго смеялся, и не очень веселым смехом.

– Алексей, с вами поговоришь и сразу вспомнишь, что начало нас всех раздирать пополам. Вы лучше на этой сходке записались бы в воздержавшиеся. Вы посмотрите, что у нас за кормой.

– Ничего.

– Вот именно. Мы из России уплыли менее полугода назад. А ее больше нет, похоже. И охранное отделение закрывают, и вас назначают товарищем министра… какого министра, не откажите?

– Ну просвещения, конечно. До главы Синода мне далеко.

– Вот, вы министр, на улицах убивают, заводы не работают. И Лебедев угоняет золото за горизонт. Пощадите.

– Хорошо, Дмитрий, а теперь посмотрите вперед. Что там?

– Корабли. Наши.

– А дальше по носу – снова Россия. Из нее уплыли, в нее приплыли. Из тоскливой осени в весну – в мае должны во Владивосток прийти. А там все уже будет снова хорошо. Ну чего вы хотели – прожили пару десятилетий тоски и убожества. И чтобы старый век мирно ушел? Баррикады эти – а куда они денутся, кроме как в мусор? Нельзя же так и жить на баррикадах. И шествия эти – вышел на них, но и вернулся. И вот входим мы с вами в прежний трактир, в мирной и новой России, и видим там все ту же компанию – веселый земец, молодые адвокаты и фельетонисты, помощник присяжного поверенного, секретарь радикальной газеты и я, вдохновенный беллетрист, если, конечно, министром не стал. Куда они все, по-вашему, денутся?

– И что они делают там, в этом трактире?

– А все то же. Обжорствуют, кушают казенку или что получше. Выдавливают из себя рабов, становятся свободными людьми свободной от старых дураков России.

– А вот как бы, пока свободные люди будут выдавливать из себя рабов, рабы не выдавили из России свободных людей.

– А этого мы с вами просто не допустим. Мы же на что-то годимся? Или как вы считаете?

Великая пустота

Скажу сразу: дальше ровно двадцать восемь дней не было ничего, в том числе не было никаких бунтов и волнений. События – и то поначалу незначительные – конечно же начались, но только по ту сторону океана, когда мы увидели конусы гор голландской Суматры на горизонте.

И это, повторю, было через четыре недели после выхода с Мадагаскара, а вот до того… До того было зачарованное пространство, великая пустота. По Атлантике мы по крайней мере шли вдоль африканского берега, а здесь – наискосок через громадный океан.

И вот мы режем эти волны днем, без единого шторма; и вот ночью мы – небольшой город из трех освещенных улиц – просто зависаем в пустоте, стоим неподвижно под урчание моторов под ногами, а океан мягко и невидимо поворачивается там, внизу, унося от нас Африку и приближая Азию.

Хотя, конечно, множество мелких событий было – ну, очередная безумная погрузка угля с германских пароходов в середине океана; ну, мои лекции на батарейной палубе про великого Сергея Соловьева и про его странную историю русского народа, так же как про судороги русского символизма и безумие Гоголя – да, я об этом рассказывал, и меня слушали. Слушали все, потому что офицеры тоже начали забредать на мои лекции.

И еще были странные прожекторы и неизвестные корабли, возникавшие на горизонте и быстро исчезавшие с нашего пути.

А вот так и не увиденный нами Сингапур, британская морская крепость… И появление недружественных британских же крейсеров под самым носом… И вообще весь Малаккский пролив, где по ночам мы не зажигали огней, кроме отличительных, где офицеры и орудийная прислуга дежурили у пушек, им постоянно мерещились японские корабли, и били боевую тревогу… В общем, это уже было веселее.

Все изменилось, когда мы добрались до французского (то есть почти своего) Индокитая и бросили якоря в великолепной бухте Камранг. Вот где я перестал думать о своих лекциях и записях, потому что, во-первых, нас догнал белый «Орел», задержавшийся было в Сайгоне.

А во-вторых, я почему-то заранее знал, что увижу веселую пену за кормой дымящего трубой катера, на котором – знакомая, хотя слегка вытянувшаяся физиономия почти выздоровевшего после операции мичмана Воропаева. А с ним – белые одежды, туго затянутый упрямый лоб Веры Николаевны Селезневой, ее пальцы, нетерпеливо постукивающие по борту катера.

И два чемодана, его и ее. Потому что сестра милосердия Селезнева теперь временно откомандирована на «Донского» ухаживать за Воропаевым и вообще помогать нашей медицинской команде на нижних палубах.

И началось: быстрые совещания господ офицеров насчет того, напоминать ли ей о понесенной утрате – смерти жениха, или не надо, потому что обстоятельства не из тех, о которых напоминают. И как-то резко оживившаяся команда, потому что и матросам очень интересно, когда на борту снова женщина, да еще какая – с глазами цвета александрита, со вздернутым носом и веснушками на нем.

Да она же не блондинка, она рыжая – какое открытие, какой восторг! Бледно-рыжая, цвета солнца. Как я мог сразу это не увидеть?

А где она будет жить – неужели в опустевшей каюте того самого жениха, да не может быть. А будет ли она всегда ходить в нашу кают-компанию, как Тржемеский… да, конечно, будет. И жизнь теперь изменится.

Я в этих разговорах не участвовал и просто ждал своего часа. И отстраненно наблюдал за тем, как вся команда пытается перемолвиться с ней хоть словом. Офицеры – о чем-то относительно высоком, матросы – да хоть о пищеварении, будто у нас на борту до того не было двух врачей. И она отвечает всем и кому-то улыбается. А я держусь в стороне и жду.

– Ходить! – сказала мне Вера, прекрасная зеленоглазая Вера, нервно двигаясь туда-сюда вдоль перил, над вечерним заливом. – Какое счастье – ходить! Мы здесь как в клетке. Не пгобовали побыть сестгой милосегдия? Это чаще всего неподвижность, или тги шага туда, тги сюда без конца.

– И все эти ровно два месяца, как мы не виделись, вы делали только по три шага, но по многу раз? Мне повезло больше.

– Ровно два месяца… Алексей Югьевич, вы считали дни? Вы что, в меня влюблены? А почему? Нет, не пгислоняйтесь так задумчиво к погучням, дайте я вокгуг вас буду ходить…

Я перевел взгляд на берег – закат тонул за наливавшимися темно-сизым цветом горами, из-за них веером всплывали невесомые облака… Я – и влюблен? Она смеется?

– Да нет же, дорогая Вера. Я, к сожалению, не влюблен, я безнадежно люблю вас. Вы можете ходить кругами или стоять на месте, а я буду думать только об одном: сделать что-то для вас, если надо – спасти, защитить вас. Вспомните об этом, если вдруг помощь понадобится. А вот почему это так – лучше не спрашивайте. Ответить невозможно. Так со мной случилось.

Она остановилась в своих метаниях по балкону и долго вглядывалась в мое лицо, будто пытаясь его рассмотреть заново.

– Откуда вы такой взялись? Почему мне всегда так хочется с вами спогить и скандалить?

– Это лучшее, что вы мне за все время сказали. Спасибо.

– Сейчас будет еще лучше. Вот: я знаю много людей, которые мою букву «эг» вежливо и стагательно не замечают. И только одного, котогый ею откгыто и нахально восхищается.

– Вот видите, от меня есть польза.

– Еще какая. А газ все так сегьезно, то давайте беседовать только о действительно важном. О ваших стихах, тех, что не существуют.

– Ну как же это они не существуют. Они где-то есть, просто я вытягиваю их оттуда по нитке, а вместе нитки не сшиваются. Ну вот посмотрите на эту замершую в ожидании эскадру – она ждет, что я напишу балладу о трех волшебных кораблях. На первом корабле… на первом багровым светом пульсирует наша боль. Видите, вот они, перед вами, эти четырнадцать тысяч человек, боль у каждого своя, но где-то есть корабль, который бережно несет всю ее в себе. И мы идем за ним. А на корабле втором… вы не сможете это произнести, там везде эта ваша буква «р»: на корабле втором чернеет серебро.

– Почему сегебго?

– Из-за той самой буквы. Она сидит у меня в голове непрестанно. Но там, на том корабле, много чего – серебро, сокровище и сталь, вглядитесь в морское дно или дно звездного купола, увидите отблески. А есть еще и третий корабль.

– И?

– И на нем она, та, что губит нас, влюбленных в боль, серебро и сталь. Но нам виден только платочек паруса на горизонте. К нему можно тянуться… день за днем…

Я замолчал, не отрывая глаз от ее лица. У нее за эти месяцы чуть потемнела кожа, и лицо от этого стало еще прекраснее.

– И это называется – нет стиха?

– Только фантом. Но кто-то этот великий стих теперь точно напишет, если я вызвал сегодня на свет его преждевременный призрак. Даже не сомневайтесь. Они нас оттуда услышат и допишут наши стихи.

– Они нас услышат? Кто они? Да вы уже начали новую поэму!

– Старая. И тоже ничего не получается. Это должен быть короткий стих, из восьми строчек. Ну, двенадцати. Про две башни. На одной стоим мы с вами – вот прямо сейчас, наша корма ведь как башня. И смотрим через время, и хотим докричаться через него в будущее: мы здесь, мы были, мы есть.

– Я поняла: а там, в будущем, еще одна башня.

– Конечно, и люди оттуда тянут к нам руки и хотят сказать что-то важное. О чем-то нас предостеречь, от чего-то спасти. А до нас долетает только одно – «не делайте этого».

И вот взметнулись сизые перья облаков над тонущим в горах малиновым шаром солнца. Какой прекрасный был день, сейчас будет ужин, Вера будет царицей командирского конца стола в нашей кают-компании, где раньше сидела Рузская… А пока что – да когда же они прекратят свою беготню, и пыхтение, и таскание тяжестей. Это невесело наблюдать, потому что нет более горестного символа конца нашего путешествия, чем вот этот разгром еще вчера элегантного корабля, почти императорской яхты.

Дело в том, что индокитайская бухта Камранг стала для нас последней долгой стоянкой великого путешествия. И если раньше истерия по поводу японских миноносцев (у берегов Африки!) была привилегией Бешеного Быка, то сейчас-то все знали: тут не Африка, японские миноносцы из страшной сказки стали близкой реальностью.

– И он, господа, уже прощается, уже садится в катер – и говорит: у вас не крейсер, у вас какая-то яхта. Деревянные панели, занавеси, книги. Вы же знаете, что все это во время боя горит? А на него в ответ смотрят как на больного: какой бой?

Это в кают-компании вспоминают про визит на «Донского» некоего германского капитана неизвестного ранга – давно, в прошлом веке. Когда слово «японцы» вызывало разве что презрительный смех. А сейчас все только и пересказывают, обсуждают телеграммы по поводу Мукдена: нет, всего российских погибших там, на китайской земле Маньчжурии, все-таки сто двадцать тысяч, но это как считать – с Порт-Артуром или без… и десятки тысяч пленных… и генерал Куропаткин просит сменить его с поста главнокомандующего… вместо него, кажется, будет Линевич.

– Господин Немоляев, тут все просто: раньше мы боролись за победу. Сейчас за ничью.

– Какую ничью?

– Япония истощена, у нее тоже десятки тысяч погибших. Она солдат на китайскую территорию доставляет по морю. Мы – по железной дороге через Сибирь, безо всяких препятствий. А теперь представьте себе, что наша эскадра приходит на место уничтоженных кораблей, которые были в Порт-Артуре. Для японцев это означает, что подвоз подкреплений в любой момент может быть перекрыт нашей эскадрой, стоящей во Владивостоке. Зря воевали, тупик, ничья.

– Ничего себе – десятки тысяч погибших ради тупика, – звучит чей-то голос с дальнего конца стола.

– Все лучше полного поражения, – отзываются другие голоса.

Но еще обсуждают тот самый начавшийся на крейсере полный ужас – по сути, разграбление прекрасного корабля.

Сначала складируют на палубах, потом тащат в трюм, а то и перевозят, с бирками, на транспорты – да буквально все.

Я складываю это в тюки – книги, взятые (да по сути уже украденные) мной из библиотеки. Мои чемоданы, тоже с книгами и бумагами, кроме самых необходимых. Мое пальто с бархатным воротником и котелок, сейчас ведь апрель и дикая жара.

Слышу, что никакого адмиральского приказа на эту тему не было. С другой стороны, каждый командир отвечает за живучесть своего корабля в бою. И вот деревянный погром идет на броненосце «Орел», на старичках – «Наварине», «Нахимове» и «Донском», а вроде больше нигде.

И я хожу по крейсеру среди этого уничтожения человеческой жизни, этого театра с разоренными запасниками и кулисами – и все записываю. Потому что это будет очерк, последний перед переходом к Владивостоку. Они там, мои читатели, будут тогда уже знать, что мы дошли домой, – но представят себе, что мы чувствовали перед последним переходом.

И я записываю каждый предмет: кресла, стойка буфета, стулья, граммофон и пластинки Рахманинова и многих других, отделка рубки на мостике (вроде широких досок темного дерева), лишняя одежда, чемоданы с наклейками – список имен; а вот ковры и еще диваны… На «Донском», как известно, «умеют развлекаться». Но теперь элегантная яхта сбрасывает внешнюю оболочку, из-под нее выступает беспощадное крашеное железо, потому что все-таки здесь боевой крейсер.

А еще грузят уголь, вот к нам подходит уже наш баркас «Бородино», тащит уголь в мешках с транспорта «Китай», немцы тоже здесь. И каждое свободное помещение заполняют привычным уже черным ужасом.

Матросы, гремя подошвами по железу трапов, бегают с грузом по всему кораблю, залезают в каждый угол, переворачивают корабль вверх дном, до самых потаенных закоулков – и вот оно наконец случается.

Дружинин отыскивает меня на какой-то палубе, молча крутит рукой, как мельница, два раза. Идем с ним на мостик, там экспозиция, есть зрители из самых изысканных кругов (матросских и офицерских), недостает только шампанского и критикесс. Экспозиция вот какая – на чем-то вроде замасленного ковра из парусины разложены револьверы (штук пятнадцать), винтовки (штук десять), коробки, что-то еще железное и явно готовое к бою.

Мелькает Лебедев, бросает быстрый и не очень заинтересованный взгляд на эти сокровища, отходит – у него много других важных дел – и начинает что-то говорить Блохину, я так и слышу неизбежное «видите, как…».

– Вот и не будет бунта, – слышу над ухом голос Дружинина. – Кстати, револьвер свой принесли бы мне – смазать, проверить.

Черт, а не сдал ли я его в трюм между книг?

А дальше – новости. Вот какие: у меня опять нет вестового. Ен посажен под арест. Шкура прячет глаза, боится сказать слово, но это потому, что вокруг все время слишком много людей.

Я бросаю взгляд на флагман и другие броненосцы – вроде сигналов на мачтах нет, везде по серо-лиловатой воде снуют баркасы и движутся транспорты – и иду искать Лебедева. Нахожу, получаю разрешение посетить арестованного. Меня конвоируют в очень странное место – не где-то в трюме, а в закуток в орудийном каземате, поближе к офицерской территории.

Ен опять избит. От него выходит Тржемеский с кровавыми бинтами, уступая место мне. От Ена пахнет металлом (кровь) и чесноком – мы почти шепчемся, сблизив головы.

И сразу выясняется, что арест не для того, чтобы наказать моего вестового за что-то, а чтобы спасти его, изолировать от тех, кто второй раз пытается его убить. Нам всем положено думать, что его опять подозревают в обладании «японской мордой», но мне вдруг все становится ясно.

– Ен, это оружие на мостике – это ведь вы его нашли и выдали?

– Да, – улыбается он разбитыми губами. – Но меня подслушали… Да уже давно подозревали…

– Подозревали – в чем? А… все понятно. Ен, это вы все время рассказывали обо всем Лебедеву?

– И только ему, – почти неслышно признается он. – Потому что опасно.

Я роюсь в карманах, чтобы ему что-то дать, поблагодарить, но у меня нет ничего. А Ен вдруг наклоняется ко мне совсем близко:

– Я не японская морда. Я кореец. Моей страны уже все равно что нет. Захватили японцы. Не на кого надеяться. Только на вас… нас… Россию. Нужен каждый корабль. Чтобы дошел и… потом, позже, освободил Корею. Вот потому. А тут – бунт, и если крейсеру покинуть эскадру… А за ним пойдут другие, а там тоже будут бунтовать…