Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)

Текст добавлен: 9 октября 2026, 17:30

Текст книги "Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 21: Красные нити

Шэйн Лоро

Гора встретила нас ветром и луной.

Полная, круглая, она висела прямо над старым храмом, заливая всё вокруг мертвенным серебряным светом. Храм стоял на вершине холма – развалины, камни, поросшие мхом, и пустые окна, в которых гулял ветер.

Старуха ждала внутри.

Сидела на груде камней, скрестив ноги, и курила какую-то вонючую траву. Глаза её горели в темноте болотным светом, тени вокруг шевелились, жили своей жизнью.

– Пришли, – прошамкала она довольно. – А я уж думала, струсите.

Я молча положил на камень перед ней кошель с золотом.

– Десять, как договаривались.

Она ссыпала монеты в подол, даже не пересчитав. Кивнула на груду камней в центре храма:

– Садитесь туда. Оба.

Мы с Моник переглянулись. Она была физической – полнолуние давало силу, и даже здесь, в этом жутком месте, она держалась рядом.

Сели.

Вокруг нас старуха начала раскладывать травы. Пучки сухих растений, пахнущих гнилью и мёдом одновременно. Поливала их чем-то из склянки – жидкость шипела, дымилась.

– Кровь давай, – приказала она мне.

– Чью?

– Свою. Её не надо. Её кровь – это ты сам.

Я протянул руку. Старуха полоснула по запястью кривым ножом – быстро, не больно. Кровь закапала на травы.

Она забормотала что-то на непонятном языке. Тени вокруг закружились быстрее, зашептали, заплясали в лунном свете.

Потом старуха достала из мешка труп.

Какого-то зверька – то ли крысы, то ли кошки – уже мёртвого, разлагающегося. Швырнула его в центр круга.

– Жертва, – пояснила она. – Тёмным духам. Чтоб не мешали.

Я сглотнул, но промолчал.

Моник сжала мою руку.

– А теперь, – старуха повернулась к нам. В руках у неё блеснул кинжал. Короткий, кривой, с чёрной рукоятью. – Ты, драконоубийца. Бери.

Я взял.

– Сам разрежешь нити, – сказала она. – Ей больно будет. С губами резать придётся – они вросли. Но ты режь. Аккуратно, но быстро.

Я посмотрел на Моник. Она кивнула. В глазах – ни страха, только доверие.

– А после, – продолжала старуха, – она будет говорить. Говорить так, что ты сам её прирезать захочешь.

Я замер:

– Что значит – говорить?

– То и значит. Проклятие – оно всю жизнь в тебе сидело. Всю боль, что ты копил, все страхи, все обиды, всё, что ты затыкал, заливал саке, забивал бабами – оно теперь наружу выйдет. Её голосом. Она скажет тебе всё. Каждую твою гниль, каждый стыд, каждый миг, когда ты хотел сдохнуть.

Старуха наклонилась ближе. Глаза её горели.

– Удержишь нож – не вонзишь в неё – появится шанс. Ударишь... – она развела руками. – Что ж, нити её всю увьют. Не только губы, но и глаза, и ноздри, и уши. Слепой, немой, глухой тварью станет, но привязанной к тебе навечно. Везде рядом будет. В каждом отражении. Только уже не спасёт никто.

Тишина.

Только ветер гуляет по развалинам да тени шепчутся.

Я смотрю на Моник.

Она смотрит на меня.

В её глазах – ни страха. Только любовь. Та самая, что была всё это время.

– Ты готова? – спросил я хрипло.

Она кивнула.

Я поднёс кинжал к её лицу.

Лезвие холодное, острое. Она не отводит взгляда.

– Прости, – шепнул я. – Что больно будет.

Она улыбнулась. Сквозь нитки. Мол, терпела столько лет – ещё немного потерплю.

Я резал.

Первая нить лопнула с тихим звуком – будто струна порвалась. Моник вздрогнула, но не отстранилась.

Вторая. Третья.

Красные нити падали на камни, сворачивались, таяли, превращались в дым.

Кровь выступила на губах – красная. Человеческая. Впервые я видел у неё красную кровь.

Последняя нить.

Я разрезал её – и отбросил кинжал в сторону.

Моник открыла рот.

И заговорила.

Глава 22: Голос

Шэйн Лоро

Она открыла рот.

Губы, впервые свободные от ниток, дрожали. Кровь – красная, живая – текла по подбородку, капала на камни.

Тихий выдох.

Непривыкшие к свободе губы пробовали воздух, шевелились беззвучно.

А потом слова полились.

– Ты... – голос хриплый, сорванный, как будто она никогда им не пользовалась. – Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой... ты помнишь тот день... когда она ушла и не вернулась... ты сидел и ждал три дня... а она не пришла...

Я замер.

– Первый дракон... ты убил его и думал – теперь все увидят, какой ты... а им было плевать... ты им был нужен только чтобы убивать... а когда убил – отошли в сторону...

– Моник... – выдохнул я.

Но она не могла остановиться.

Слова лились, как кровь из раны. Грязные. Болезненные. Те, что я сам себе говорил ночами, когда не мог уснуть. Те, что прятал глубоко под замок, заливал саке, забивал чужими телами.

– Принцесса... ты знал, что она тебя предаст... ты знал это ещё когда лез в башню... но надеялся... дурак... всегда надеялся... а она плюнула в лицо...

– Замолчи, – прошептал я.

– ...ты думал, что хоть проклятие тебя ненавидит по-настоящему... а не любит притворно... ты рад был что я есть... потому что хоть кто-то смотрит на тебя... даже с ненавистью...

– Замолчи!

– ...а когда понял, что я люблю – испугался... потому что любовь предают... все предают... ты хотел убить меня, чтобы не ждать, когда я тебя предам...

Я не заметил, когда в руке снова оказался кинжал.

Старухин, кривой, чёрный.

Он сам пришёл в ладонь.

– ...ты слабый... ты никто... ты убиваешь, потому что не умеешь жить... ты спишь с чужими, потому что боишься своих... ты...

Я занёс руку.

Она смотрела на меня. Говорила и смотрела. И в глазах её была такая боль, такая мука, что хоть волком вой.

Она не хотела это говорить.

Она пыталась сдержать – я видел, как дрожат губы, как она зажимает рот руками между словами, но слова всё равно вырывались. Толкало их что-то изнутри, неподвластное ей.

Кинжал дрогнул в моей руке.

– Убей её! – зашипела старуха из темноты. – Убей – и станет вечной! Будет с тобой всегда! В каждом отражении! Немая, слепая, но твоя!

Я замер.

И в этот момент на пороге храма появилась белая фигура.

Монах.

Тот самый, из гостиницы.

Стоял в свете луны, сжимая в руках свой деревянный ящик, и смотрел на меня.

– Прими боль, внучок, – сказал он тихо. – Слушай её. Убьёшь – и вечность себе не простишь.

– Она говорит! – рявкнул я. – Про всё... про всё, что я прятал...

– Знаю. Это ты сам говоришь. Её устами. Магия старухи развязала то, что ты годами затыкал. Она не хочет это говорить. Видишь?

Я посмотрел на Моник.

Она зажимала рот руками, но слова всё равно сочились сквозь пальцы:

– ...ты боишься, что я уйду... как мать... как принцесса... как все... ты боишься любить, потому что любовь делает слабым...

По щекам её текли слёзы. Чёрные. Красные. Перемешанные.

– Видишь? – повторил монах. – Она мучается больше твоего.

Старуха зашипела, вскочила, замахала руками:

– Пошёл вон, старый пень! Не лезь не в своё дело! Она моя! Он мой! Я их кровь заберу!

– Ты уже взяла золото, – спокойно ответил монах. – Этого довольно. Душу оставь.

Они заспорили, зашипели, но я почти не слышал.

Я смотрел на Моник.

На то, как она корчится от каждого слова, которое вылетает из её рта. Как пытается заткнуться – и не может. Как слёзы текут по щекам.

Она не хочет это говорить.

Она мучается.

А я стою с кинжалом и думаю – ударить?

– Моник, – позвал я тихо.

Она подняла глаза.

– Ты меня слышишь?

Она кивнула, не переставая говорить:

– ...ты думал, я не знаю, как ты плакал ночами... когда никто не видел... я видела... я всегда видела...

– Я знаю, – сказал я. – Ты всегда была рядом.

– ...ты ненавидишь себя больше, чем других... ты...

– Знаю.

Я шагнул к ней.

– ...ты хочешь убить меня, чтобы не слышать этого...

– Нет, – сказал я. – Не хочу.

Я опустился на колени перед ней. Отбросил кинжал в сторону. Он звякнул о камни и покатился во тьму.

– Говори, – сказал я. – Говори всё. Я выдержу.

Она смотрела на меня сквозь слёзы. Губы её шевелились, выдавая очередную гадость:

– ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

– Не уйдёшь.

– ...ты думаешь, что недостоин любви...

– Знаю.

– ...ты...

Я прижал палец к её губам.

– Тише, – сказал я. – Я слышу. Я слышу тебя. И себя слышу. И всё это – моё. И я принимаю.

Она замерла.

Губы её перестали двигаться. Слова застряли в горле.

– Принимаю, – повторил я. – Всю боль. Весь страх. Всё дерьмо, что я в себе носил. Принимаю. И тебя принимаю. Всю. Такую, какая есть.

Она всхлипнула.

И замолчала.

Впервые – замолчала сама. Не потому что нитки, не потому что магия. Просто – замолчала.

– Моник? – позвал я тихо.

Она открыла рот.

– Шэйн, – сказала она.

Просто моё имя.

Голосом. Настоящим, живым, хриплым от долгого молчания.

– Шэйн...

– Я здесь, – ответил я. – Я здесь, Моник.

Она упала в мои объятия, и я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит, как плачет, как шепчет моё имя снова и снова.

А за спиной шипела старуха, и монах читал молитвы, и тени разбегались в стороны.

Мне было плевать.

У меня в руках говорило моё проклятие.

И говорило оно не гадости.

Оно говорило моё имя.

Глава 23: Прости

Моник

Свобода оказалась болью.

Когда последняя нитка упала с губ, я почувствовала радость. Такую яркую, такую чистую, что сама испугалась. Губы, впервые ничем не стянутые, шевелились, пробовали воздух, кровь текла по подбородку – и это было прекрасно.

Я посмотрела на него.

Он сидел напротив, сжимая в руке кинжал, и ждал. В глазах – надежда, страх, любовь.

Я открыла рот, чтобы сказать его имя.

Просто имя. Шэйн.

И вместо этого из горла полезло:

– Ты думал, что мать тебя бросила потому что ты плохой...

Нет!

Я зажала рот руками, но слова текли сквозь пальцы, как чёрная кровь сквозь раны.

– Ты хотел умереть после дракона, но было страшно...

Нет, нет, нет!

Я смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как боль входит в него с каждым моим словом. Как рука с кинжалом вздрагивает.

Я не хотела.

Я не хотела быть его болью.

Я не хотела, чтобы он это слышал.

Я хотела сказать ему: «Я люблю тебя. Спасибо, что снял нитки. Ты самый лучший. Ты мой».

А говорила гадости. Грязные, страшные, те, что он прятал глубоко внутри.

Я смотрела на кинжал в его руке и готова была сама вырвать его, отрезать себе язык, замолчать любой ценой. Или уйти в тени – пусть сожрут, пусть разорвут на части, только бы не видеть эту боль в его глазах.

– ...ты боишься, что я уйду, как только смогу...

Я не уйду! Я никогда не уйду! Я люблю тебя, дурак!

– ...ты думаешь, что недостоин любви...

Достоин! Самый достойный из всех!

– ...ты...

Я захлёбывалась словами, которые не могла остановить. Каждое было ножом – ему в сердце, мне в душу.

Я видела, как он заносит кинжал.

И мысленно кричала: «Ударь! Убей! Только не смотри так! Только не смотри на меня с этой болью!»

Но вместо удара он отбросил кинжал.

Опустился на колени.

И сказал: «Говори. Я выдержу».

Я смотрела на него сквозь слёзы. Сквозь слова, которые всё ещё лились. Сквозь эту проклятую магию, что рвала меня изнутри.

Он слушал.

Он принимал.

– ...ты боишься, что я перестану тебя любить, когда увижу всего...

Нет! Я видела тебя всего! Все эти годы! И люблю!

– Шэйн, – выдохнула я, когда слова наконец затихли.

Просто имя.

Он обнял меня.

И я заплакала. Навзрыд, как ребёнок, прижимаясь к нему, чувствуя, как его руки гладят меня по спине, по голове, по мокрым щекам.

– Прости, – прошептала я. – Прости, прости, прости...

– За что? – он отстранился, заглянул в глаза.

– За эти слова. За боль. Я не хотела...

– Знаю, – он вытер слёзы с моего лица. – Я знаю, что не хотела. Я видел.

– Я люблю тебя, – сказала я. Впервые – голосом. – Я всегда тебя любила. С первого дня. С первого отражения.

Он улыбнулся.

– Знаю, – сказал он. – И я тебя. Тоже с первого дня. Только доходило долго.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Смех получился хриплым, странным – непривычным для губ, которые никогда не смеялись вслух.

– Красиво смеёшься, – сказал он.

– Врёшь.

– Немного. Но привыкну.

Мы сидели в развалинах храма, обнявшись, а вокруг нас затихали тени. Старуха исчезла – то ли сбежала, то ли монах её прогнал. Монах стоял на пороге, смотрел на нас и улыбался.

– Ну что, внучок, – сказал он. – Принял боль?

– Принял, – ответила я за него.

Монах кивнул:

– Тогда живите. Долго и счастливо. Как в сказках.

– В наших сказках не бывает долго и счастливо, – усмехнулся Шэйн.

– Значит, теперь будет, – ответил монах и ушёл в ночь.

Мы остались одни.

Луна светила сквозь разбитую крышу, и в её свете я видела его лицо. Самое любимое. Самое родное.

– Шэйн, – позвала я.

– М?

– Я могу говорить.

– Знаю.

– Я могу сказать, что люблю тебя.

– Уже сказала.

– Я могу сказать это ещё раз.

– Говори.

– Люблю.

– И я.

– Люблю.

– Слышал.

– Люблю.

– Заткнись, – он улыбнулся и поцеловал меня.

Впервые – по-настоящему. В губы, свободные от ниток. Вкус крови, слёз и счастья.

Я задохнулась.

И поняла – это стоило всей боли.

Это стоило того, чтобы пройти через тьму, через голодные тени, через слова, которые резали без ножа.

Ради этого момента.

Ради него.

Ради нас.

Глава 24: Никогда

Шэйн Лоро

В гостиницу мы вернулись под утро.

Я нёс её на руках – маленькую, лёгкую, почти невесомую. Она не просилась, не говорила, просто прижималась ко мне и молчала.

Впервые – молчала не потому что не могла говорить. А потому что не хотела.

Я уложил её на футон, укрыл одеялом, сам сел рядом. В комнате горела одна свеча – та самая, что освещала наши ночи. За окном серело небо, дождь кончился, но тени ещё держались.

Моник смотрела на меня.

Глаза огромные, влажные. На губах – следы от ниток. Красные полосы, рубцы, которые скоро заживут. Она то и дело проводила по ним пальцами, будто не верила, что они свободны.

– Шэйн, – шепнула она.

– Я здесь.

– Шэйн.

– Здесь.

– Шэйн.

Я усмехнулся:

– Я не уйду. Можешь не проверять.

Она улыбнулась. Слабо, робко – как ребёнок, который впервые пробует улыбаться.

– Прости, – сказала она.

– За что?

– За всё. За те слова. За то, что я... что во мне столько боли. Твоей боли.

Я лёг рядом, притянул её к себе.

– Ты не виновата, что носишь моё дерьмо. Я сам его туда сложил. Годами.

– Но ты слушал... и не убил...

– А ты хотела, чтоб убил?

Она промолчала.

Я приподнялся на локте, заглянул в глаза:

– Ты хотела, чтоб я тебя убил?

– Я хотела, чтобы ты не слышал этого, – прошептала она. – Я готова была сама... всё что угодно... только бы ты не смотрел так... с этой болью...

– Дура.

– Знаю.

Я вздохнул, лёг обратно, прижимая её крепче.

– Слушай сюда, Моник. И запоминай. Потому что повторять не буду.

Она замерла.

– Я мог тебя убить. Сегодня. Там, в храме. Кинжал был в руке. Я уже занёс его.

Она вздрогнула.

– Но хуже, – продолжал я. – Если бы я ударил – ты бы не умерла. Ты бы стала... другой. Старуха сказала – нити увьют глаза, ноздри, уши. Слепая, немая, глухая. Но привязанная ко мне навечно. В каждом отражении. Всегда рядом. И никогда...

Я замолчал, потому что картинка встала перед глазами.

Моник в углу. С нитками на глазах. На ушах. На носу. Стоит и не видит меня. Не слышит. Не чувствует. Только присутствует – вечная тень, вечное напоминание.

И я, сходящий с ума от этого зрелища, разбивающий зеркала, в которых она есть, но не видит меня.

Я дёрнулся, мотнул головой, отгоняя видение.

– Никогда, – сказал я вслух. – Никогда так не будет. Слышишь? Я лучше сам сдохну, чем позволю этому случиться.

Моник прижалась ко мне:

– Не сдохнешь. Я не дам.

– Охранять меня будешь?

– Всегда.

Я усмехнулся, поцеловал её в макушку.

– Люблю тебя, – сказал я. – Впервые говорю это вслух и не пьяный. Люблю. Ты – моё проклятие, моя боль, моя тварь, моя Моник. И я никому не дам тебя обидеть. Даже себе.

Она заплакала.

Чёрные слёзы текли по щекам, падали на мою руку, на одеяло.

– Прости, – шептала она. – Прости, прости...

– За что ты опять?

– Я плачу... чёрным... я всегда буду чёрным...

– Мне плевать, – сказал я. – Хоть зелёным, хоть синим. Ты – моя. И слёзы твои – мои.

Я целовал её мокрые щёки, её губы в рубцах, её закрытые глаза.

– Спи, – сказал я. – Утро скоро. А завтра у нас будет новый день. Первый день, когда ты можешь говорить. И мы будем говорить. Обо всём. И о любви, и о боли, и о дерьме, которое во мне накопилось. Мы будем говорить, пока не выговоримся оба. А потом начнём жить.

– Жить? – переспросила она.

– Да. Жить. По-настоящему. Вместе.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

– Хорошо, – шепнула.

И заснула.

Прямо у меня на руках, тёплая, пахнущая грушами, с рубцами на губах и чёрными дорожками на щеках.

Самая красивая.

Я смотрел, как разгорается рассвет за окном, и думал о том, что всё могло быть иначе.

Что мы могли не дожить до этого утра.

Что я мог её убить.

Что мог сделать вечной пленницей без чувств.

Но не сделал.

Потому что вовремя пришёл монах. Потому что я успел понять. Потому что любовь оказалась сильнее страха и боли.

– Моя Моник, – прошептал я. – Моя тварь. Моё сердце.

Она вздохнула во сне и улыбнулась.

И я закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя покой.

Настоящий покой.

Который не надо заливать саке.

Который просто есть.

Потому что она есть.

Глава 25: Свет

Шэйн Лоро

Утро встретило нас солнцем.

После недель дождей и серости оно ворвалось в комнату золотым потоком, залило футон, стены, разбитое зеркало в углу.

Я открыл глаза и первое, что увидел – Моник.

Она сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на меня. Солнце играло в её волосах, делая их не чёрными – тёмно-синими, с отливом. Глаза блестели. Губы, ещё красные от вчерашних ран, шевелились беззвучно.

– Ты чего? – спросил я хрипло.

– Смотрю, – ответила она. – Я никогда не видела тебя при свете. Только в отражениях. Ты... другой.

– Какой?

– Красивый.

Я фыркнул:

– С похмелья все красивые.

– Нет, правда. – Она протянула руку, провела пальцем по моей щеке, по шраму. – Ты очень красивый. Самый красивый.

Я перехватил её руку, поцеловал в ладонь.

– А ты? – спросил я. – Ты при свете... ты вообще есть?

Она улыбнулась:

– Есть. Смотри.

Она встала, подошла к окну. Солнце ударило в неё в полную силу – и она не исчезла. Стояла, щурилась, улыбалась. Тень за ней была – обычная, человеческая тень.

– Не ушла? – спросил я.

– Нет. – Она повернулась ко мне. – Кажется, после вчерашнего я могу выбирать. Быть тенью – или быть здесь. С тобой.

– Не больно? Не жжёт?

– Нет. Тепло.

Я поднялся, подошёл к ней, обнял со спины. Вместе смотрели в окно на просыпающийся город.

– Завтракать пойдём? – спросил я.

– А можно?

– Ты же хочешь есть?

– Хочу.

– Тогда пойдём. Хватит прятаться.

Общий зал встретил нас гулом голосов и запахом жареной рыбы.

Когда мы вошли – всё стихло.

Я шёл первым, она чуть позади, но не в тени – рядом. Обычная девушка в простом тёмном платье, с длинными чёрными волосами и странными глазами. И губами, на которых ещё видны следы от ниток.

Люди смотрели.

Шептались.

– Это та самая... из порта говорили... драконоборец девицу привёл...

– Странная какая-то...

– Губы вон искусаны...

Я сел за наш обычный стол, похлопал по месту рядом. Моник села, оглядывая зал с любопытством и лёгкой опаской.

– Не бойся, – шепнул я. – Они просто глупые.

– Я не боюсь. Я просто... не привыкла чтобы меня видели.

– Привыкнешь.

Подбежал хозяин, засуетился, принимая заказ. Косился на Моник, но молчал – видимо, слухи о том, что я сделал с тварью в порту, всё ещё свежи в памяти.

Когда принесли еду, Моник ела жадно, быстро, будто боялась, что еда исчезнет. Я смотрел и улыбался.

– Что? – спросила она с набитым ртом.

– Ничего. Радуюсь.

– Чему?

– Тому, что ты есть. Что ты здесь. Что ешь. Что на тебя люди пялятся, а ты не исчезаешь.

Она улыбнулась, прожевала:

– Я тоже радуюсь. Каждой минуте.

За соседним столиком зашушукались громче:

– ...говорят, она из проклятия вышла... тенью была...

– Да не может быть, тени не едят...

– А ты погляди на губы... явно что-то нечистое...

Я повернулся к ним.

– Вам помочь? – спросил я тихо.

Они замолчали и уткнулись в свои тарелки.

Моник тронула мою руку:

– Не надо. Пусть.

– Они тебя обсуждают.

– Пусть. Я привыкла быть невидимой. А теперь меня видят – это уже чудо.

Я вздохнул, расслабился.

– Ладно. Ешь давай.

Она ела, а я смотрел и думал о том, как всё изменилось.

Ещё неделю назад я просыпался один, искал её в осколках, боялся, что она исчезла навсегда. А теперь она сидит напротив, жуёт лепёшку, щурится на солнце и улыбается.

Чёртова сказка.

Моя сказка.

– Шэйн, – позвала она.

– М?

– А что мы будем делать дальше?

Я задумался.

– Не знаю. Жить. Путешествовать. Драконов убивать, если подвернутся. Ты как?

– Я с тобой.

– Это само собой.

– Нет, я серьёзно. Я теперь могу выбирать. И я выбираю быть с тобой. Всегда. Везде. Даже если ты опять начнёшь разбивать зеркала.

Я усмехнулся:

– Не начну. Зеркала нам ещё пригодятся. Чтобы я мог на тебя любоваться.