Текст книги "Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Глава 16: Тёплая вода
Глава 16: Тёплая вода
Шэйн Лоро
В гостиницу мы вернулись затемно.
Хозяин, увидев меня, поклонился чуть не до земли – видимо, слухи о геройстве уже разнеслись по всему району. Саке принёс бесплатно, лепёшек навалил с горкой и даже предложил баню, но я отказался.
– Воды горячей в номер, – приказал я. – И бадью побольше.
– Сделаем, господин! Всё сделаем!
Через полчаса в комнате стояла здоровенная деревянная бадья, пар валил столбом, а я блаженствовал.
Горячая вода. Твою мать, как же я соскучился.
Я скинул пропахшее кровью и слизью кимоно в угол, забрался в бадью по грудь и закрыл глаза. Тело гудело после схватки, мышцы ныли, но вода делала своё дело – расслабляла, успокаивала, смывала усталость.
В комнате горела одна свеча. Тихо, тепло, спокойно.
Я открыл глаза и посмотрел в зеркало, висящее на стене напротив.
Она была там.
Стояла в углу отражения, как всегда, смотрела на меня. Чёрные слёзы высохли, но глаза всё ещё были влажными.
– Иди сюда, – позвал я. – Если хочешь.
Она не двигалась.
– Чего застыла? Вода тёплая. Хоть кровь свою чёрную смоешь. Вон, на боку до сих пор пятна.
Она посмотрела на себя, провела рукой по боку, где чёрная кровь засохла коркой.
– И вообще, – добавил я, усмехнувшись. – Вдвоём веселее. Составишь компанию?
Она замерла.
Я видел, как в её глазах борются желание и страх. Хочется – боится. Боится, что я прогоню. Боится, что это шутка. Боится, что если подойдёт, всё испортит.
– Моник, – сказал я тихо. – Я серьёзно. Иди сюда.
Она шагнула.
Из отражения – в реальность. Из тени – к свету свечи.
Стояла у бадьи, маленькая, хрупкая, в этом своём вечном тёмном одеянии, которое было частью её самой. Чёрные пятна на боку, на руках, на шее. Глаза огромные, губы стянуты красным шёлком.
– Раздевайся, – сказал я. – Или ты в одежде собралась лезть?
Она замялась.
– Стесняешься? Меня?
Кивок.
Я рассмеялся:
– Дура. Я тебя в зеркалах столько лет рассматривал. Каждую линию знаю. Иди уже.
Она отвернулась, стянула с себя это невесомое тёмное облако и скользнула в воду.
Быстро, как рыба.
Я подвинулся, освобождая место. Бадья была большая, на двоих хватало. Она села напротив, поджав колени, глядя на меня исподлобья.
Вода потемнела вокруг неё – чёрная кровь смывалась, растворялась в горячей воде.
– Ну вот, – довольно сказал я. – Другое дело.
Я протянул руку, взял мочалку, намылил её и придвинулся ближе.
– Давай помогу. До спины самой не дотянуться.
Она замерла, но не отстранилась.
Я провёл мочалкой по её спине – тонкой, хрупкой, с выступающими позвонками. Такая маленькая. Такая беззащитная. И при этом – сильнее многих.
Чёрная кровь смывалась, открывая чистую бледную кожу.
– Знаешь, – сказал я задумчиво, – я ведь думал, ты холодная. Когда в отражениях была – от тебя таким холодом веяло, что зубы сводило. А ты тёплая. Горячая почти.
Она повернула голову, посмотрела на меня.
– Я рад, – добавил я. – Что ты тёплая.
Она улыбнулась. Сквозь нитки.
Я отложил мочалку, взял её лицо в ладони, повернул к себе. Большим пальцем провёл по ниткам.
– Скоро, – пообещал я. – Скоро снимут. Будешь говорить. Смеяться. Кричать на меня, когда я дурак.
Она покачала головой.
– Что? Не будешь кричать?
Кивок.
– А что будешь?
Она подумала, потом прижала руку к моей груди, туда, где сердце.
Любить.
Я перехватил её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. Чёрная кровь осталась на губах.
– Я тоже, – сказал тихо. – Только не знал этого раньше. Долго доходило.
Она смотрела на меня, и в глазах её стояли слёзы. Чёрные, но уже не от боли – от счастья.
Мы сидели в тёплой воде, обнявшись, и молчали.
Иногда слова не нужны.
Особенно когда рот зашит красными нитками.
Особенно когда убийца драконов только учится говорить о любви.
Глава 17: Запах груши
Глава 17: Запах груши
Шэйн Лоро
Вода вокруг нас медленно темнела.
Чёрная кровь смывалась с её тела, расплывалась кругами, уходила в пар, поднимающийся над бадьёй. Я смотрел, как открывается её кожа – белая, почти прозрачная, как фарфор. Тонкие запястья, длинные пальцы с острыми ноготками, которые царапали зеркала, когда она пыталась до меня достучаться.
Волосы – гладкие, тяжёлые – намокли, потемнели и теперь блестели в свете свечи, стекая по плечам чёрными змеями.
Я смывал остатки крови с её спины, плеч, шеи. Водил мочалкой медленно, почти нежно, чувствуя, как под пальцами дрожит её кожа.
Она не отстранялась.
Сидела, поджав колени, смотрела куда-то в стену, но я видел – чувствует каждое прикосновение. Каждое движение моей руки.
Вода опустилась ниже, открывая грудь.
Полуприкрытая паром и рябью, но я видел. Маленькая, аккуратная, с тёмными, почти чёрными сосками, затвердевшими от тепла или от напряжения. И ни единого лишнего волоска – гладкая, чистая, как статуэтка.
Тёплая.
Почти горячая.
Я прижимался к ней, когда мылись, и чувствовал это тепло – такое живое, такое настоящее.
И запах.
Чёрт возьми, этот запах.
Я втянул носом воздух, когда она повернулась, и меня накрыло. Тонкий, сладкий, чуть терпкий аромат.
Груша.
Именно так сказала старуха: пахнет грушей. Я тогда не понял, о чём она. Думал, бредит, старая.
А теперь понял.
Моник пахла грушами.
Не духами, не мылом – ею самой. Этот запах шёл от кожи, от волос, от каждого её движения. Нежный, чистый, почти съедобный.
Проклятия не должны так пахнуть.
Проклятия воняют серой, падалью, страхом. А она...
Я отложил мочалку, взял её лицо в ладони, повернул к себе.
– Ты пахнешь грушами, – сказал я тихо.
Она удивилась. Поднесла руку к лицу, понюхала запястье, пожала плечами.
– Не чувствуешь?
Покачала головой.
Я притянул её ближе, уткнулся носом в шею, вдохнул глубоко. Груши. Тёплые, спелые, летние. Там, где должен быть страх и боль – только этот чистый, живой запах.
– Странная ты, – прошептал я ей в кожу. – Всё в тебе странное. И пахнешь не как проклятие. И тёплая. И под когти лезешь спасать. И смотришь так...
Она замерла.
Я поднял голову, посмотрел в её глаза.
– Знаешь, что я вижу, когда на тебя смотрю?
Она покачала головой.
– Не проклятие, – сказал я. – Не тварь. Не боль. Я вижу... тебя. Моник. Просто Моник.
Она моргнула. В глазах блеснуло – чёрная слеза скатилась по щеке, упала в воду, растворилась.
– Не плачь, – я вытер следу пальцем. – Всё хорошо.
Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо. Тёплая, мокрая, пахнущая грушами.
Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце.
– Чокнутая моя тварь, – прошептал я.
И вдруг почувствовал, что горячая не только вода.
Горячий я.
Часть меня, которая давно не просыпалась, вдруг дала о себе знать. Я сидел, прижимая к себе голую, мокрую Моник, и думал совсем не о том, о чём надо.
Она почувствовала. Дёрнулась, хотела отстраниться.
– Сиди, – приказал я хрипло. – Не дёргайся.
Она замерла.
– Я не...
Она кивнула. Мол, понимаю.
– Ничего не будет, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Не сейчас. Не так. Ты ещё не можешь говорить. Я ещё не снял нитки. Мы ещё не...
Она прижала палец к моим губам.
Потом к своим – к ниткам.
Потом показала на меня, на себя и сложила руки вместе.
Вместе.
Не важно, что сейчас. Важно, что вместе.
Я выдохнул.
– Ладно, – сказал я. – Вместе так вместе.
Мы сидели в остывающей воде, обнявшись, и я чувствовал, как уходит напряжение. Как становится легко и просто. Как рядом с ней даже желание становится не острым и жгучим, а тёплым и спокойным.
Потому что знал – никуда она не денется. Будет ждать. Сколько надо.
А я сделаю всё, чтобы она заговорила.
Чтобы услышать её голос.
Чтобы она сказала моё имя.
Чтобы однажды – не сегодня, не завтра, но когда-нибудь – мы легли в постель не как проклятие и его хозяин, а как мужчина и женщина.
Я хотел этого.
Очень.
Но хотел правильно.
– Пошли спать, – сказал я, выбираясь из воды. – Завтра новый день. Золото у нас есть. До полнолуния ещё недели три. Надо решить, чем займёмся.
Она выбралась следом, закуталась в сухую простыню.
Я оделся, лёг на футон, похлопал рядом:
– Иди сюда.
Она легла, прижалась, тёплая, пахнущая грушами.
Я закрыл глаза.
И впервые за долгое время заснул спокойно.
Зная, что утром она будет рядом.
Глава 18: Песенка
Глава 18: Песенка
Шэйн Лоро
Утро в портовой таверне – зрелище не для слабонервных.
Вчерашние герои дрыхли мордами в лужах пролитого пойла. Рыбаки, успевшие пропить улов, перекрикивались матом через зал. Две девицы сомнительной чистоты делили какого-то купца, зажав его в углу.
А я сидел за лучшим столом, жрал рисовые лепёшки с рыбой и запивал саке, которое таскали бесплатно.
Статус обязывает.
– Господин герой! – подбежал хозяин с очередным подносом. – Ещё саке? Ещё рыбы? Может, девочек?
– Саке оставь, остальное забери.
Он закивал, расставил бутылки и умчался.
Я оглядел зал. На меня косились, шептались, тыкали пальцами. Драконоубийца! Тот самый, что вчера тварь портовую завалил! Герой!
Сколько пафоса.
Но приятно. Пусть. Пусть потешат моё самолюбие. После стольких лет, когда меня проклинали, гнали и боялись, – почему бы не побыть героем хотя бы денёк?
Я отхлебнул саке, довольно жмурясь.
В отражении медного подноса на стене мелькнула тень. Моник. Улыбалась. Сквозь нитки.
– Нравится? – шепнул я. – Смотри, как люди радуются.
Она кивнула.
Я допил саке, налил ещё. Настроение было отличное. Золото в кармане, Моник рядом, до полнолуния почти три недели – можно и расслабиться.
В зале становилось шумно. Подходили мужики, хлопали по плечу, предлагали выпить. Я не отказывался. Пусть.
– Господин! – какой-то пьяный рыбак тряс мою руку. – Вы герой! Вам памятник надо поставить!
– Лучше саке поставь, – усмехнулся я.
Зал грохнул смехом. Кто-то заказал ещё выпивки.
И в этом гвалте, в этом шуме, в этом всеобщем веселье вдруг пробился детский голос.
Тонкий, звонкий, он перекрыл пьяные крики и звон кружек.
– А не тот ли ты драконоборец, которого принцесса Ли прокляла?
Тишина.
Резкая, внезапная, как удар под дых.
Все замерли. Повернулись к стойке, где стоял мальчишка – сын хозяина, лет двенадцати, с метёлкой в руках и любопытными глазищами.
– Ну из песенки той... – продолжил он, не чувствуя, как меняется воздух в зале. – Драконоубийца дракона убил, принцессу из плена он спас, была ночь любви, а на утро она героя того прокляла...
Он замолчал, заметив, что все на него смотрят.
– Чего? Я только спросил...
Я сидел не двигаясь.
В ушах гудело.
Песенка. Твою мать. Песенка.
Про меня.
Про принцессу.
Про ту ночь, которой не было.
Про проклятие, которое сожрало мою жизнь.
– Господин... – хозяин подбежал, замахал руками, утаскивая мальчишку. – Простите, глупый, мамка плохо воспитала, уши надеру...
– Стой, – сказал я.
Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Все замерли.
– Подойди, – позвал я мальчишку.
Тон парень замер, побледнел, но метёлку не бросил. Хозяин замер рядом, готовый в любой момент закрыть сына собой.
– Я не кусаюсь, – усмехнулся я, но усмешка вышла кривой. – Иди сюда. Расскажи песенку.
Мальчишка подошёл. Храбрый, мелкий.
– Там немного, господин. Всего несколько куплетов. Бродячие певцы поют иногда.
– Спой.
Он сглотнул, оглянулся на отца, потом запел.
Тонко, немного фальшивя, но слова выговаривал чётко.
Драконоубийца дракона убил,
Принцессу из плена он спас,
Красавица ночью его наградила,
А утром прокляла тотчас.
За то, что убил он дракона не так,
За то, что не так её спас,
За то, что посмел на неё посмотреть,
За то, что не вспомнил про нас.
Проклятие стало его тенью,
Преследует по пятам,
Никто не протянет руки ему,
Никто не поможет там.
Мальчишка замолчал.
В зале стояла тишина. Даже пьяные протрезвели.
Я смотрел в одну точку перед собой. В медный поднос на стене, где в отражении стояла Моник.
Она смотрела на меня. Глаза огромные, полные боли. Не своей – моей.
– Господин... – пискнул мальчишка. – Простите, я не хотел...
– Иди, – сказал я тихо.
Он выдохнул и исчез за стойкой быстрее, чем мышь.
Я допил саке. Налил ещё. Выпил залпом.
– За то, что убил он дракона не так, – повторил я вслух. – За то, что не так её спас. За то, что посмел на неё посмотреть...
В голове прояснилось.
– Красиво врут, – усмехнулся я. – Не было ночи любви. Не было награды. Была благодарность на словах и удар в спину. Была рукожопая магия и проклятие, которое должно было меня убить.
Я посмотрел в отражение. Моник не отводила взгляда.
– А оно... сбой дало, – добавил я тише. – И вместо смерти родилась ты.
Она кивнула.
– И всё это время ты просто была рядом. А я...
Я замолчал, потому что голос сорвался.
В зале начали потихоньку расходиться. Кто-то утаскивал пьяных, кто-то делал вид, что ничего не слышал. Хозяин метнулся к стойке и наливал мне саке, не дожидаясь заказа.
– Господин, – зашептал он. – Не берите в голову. Певцы эти... врут всё. Мы вам верим. Вы герой.
Я посмотрел на него.
– Герой, – повторил я. – Ага. Герой, который годами ненавидел единственное существо, которое его любило.
Я встал, бросил на стол золотой – больше чем надо, плевать – и пошёл к выходу.
Моник скользила за мной тенью. В каждой луже, в каждом стекле, в каждом отражении.
На улице я остановился, прижался лбом к холодной стене.
– Ты слышала? – спросил я хрипло. – Про ночь любви. Которой не было. А я всё равно проклят. За то, чего не делал.
Она появилась рядом. Физическая, настоящая, подошла вплотную. Обняла со спины, прижалась щекой к спине.
Тёплая.
Пахнет грушами.
– Моник, – выдохнул я. – Как ты можешь меня любить после всего? После того, как я тебя ненавидел? После тех баб? После всего дерьма, которое я тебе причинил?
Она обошла меня, встала напротив. Подняла руку, прижала палец к моим губам.
Потом к своим ниткам.
Потом к моему сердцу.
Потом к тому месту, где у неё должно быть сердце.
Мы оба знали ответ.
Потому что любовь не считает. Не помнит обид. Не требует справедливости.
Она просто есть.
– Чокнутая, – прошептал я. – Чокнутая моя тварь.
Я прижал её к себе и стоял так посреди улицы, пока прохожие обходили нас стороной, думая, что герой просто обнимает воздух.
Пусть думают.
У нас есть мы.
Глава 19: Часть тебя
Глава 19: Часть тебя
Моник
Он стоит посреди улицы, прижимая меня к себе, и дрожит.
Великий убийца драконов. Циничный генерал. Тот, кто не боится ничего и никого.
Дрожит.
Потому что какой-то мальчишка спел дурацкую песенку. Потому что прошлое снова накрыло волной. Потому что он вспомнил ту ночь, когда его предали.
Дурак.
Как же хочется сказать ему, какой он дурак.
Я поднимаю руку, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по шраму, по губам. Он смотрит на меня – и в его глазах столько боли, что у меня сердце разрывается.
Он не понимает.
Он думает, что я – ошибка принцессы. Сбой проклятия. Неправильная тварь, которая получилась из-за того, что та рукожапая дура не смогла нормально колдовать.
Нет.
Я хочу крикнуть это. Хочу разорвать нитки, чтобы сказать ему правду. Хочу, чтобы он понял наконец.
Я – не только принцесса.
Я – это ты.
Твоя боль. Твоя тоска. Твоё одиночество.
Они были в тебе задолго до дракона. Задолго до башни. Задолго до принцессы.
Ты родился с ними. Носил в себе всю жизнь. Затыкал их. Заставлял молчать. Заталкивал в самые дальние углы души, чтобы не чувствовать, не помнить, не страдать.
А магия принцессы просто вытащила это на свет.
Она дала форму тому, что уже было.
Она сделала меня видимой.
Я – твоя тоска по теплу, которое ты никогда не получал. Твоя боль от предательств, которые ты копил годами. Твоё одиночество, которое ты заливал саке и забивал чужими женщинами.
Я – это ты.
Поэтому я не могу тебе навредить.
Поэтому я всегда рядом.
Поэтому смотрю на тебя и люблю, люблю, люблю – даже когда ты ненавидишь, даже когда бьёшь зеркала, даже когда спишь с другими.
Потому что нельзя ненавидеть часть себя.
Можно только пытаться убить – и не мочь.
Я прижимаюсь лбом к его лбу. Смотрю в глаза. Пытаюсь передать без слов то, что кричит внутри.
Ты не один.
Никогда не был один.
Я была с тобой всегда. Просто ты не видел. Просто ты звал это другими именами – усталость, злость, пустота.
А это была я. Ждала. Надеялась. Верила, что однажды ты поймёшь.
Он смотрит на меня, и в глазах его что-то меняется.
– Моник... – шепчет он. – Что ты хочешь сказать?
Я отстраняюсь. Оглядываюсь – рядом никого. Тёмный переулок, только мы.
Я подхожу к стене, где висит старое, мутное зеркало – кто-то выставил за ненадобностью. Провожу пальцем по пыльному стеклу.
Я пишу.
Медленно. Старательно. Чтобы он прочитал каждое слово.
Я – не только принцесса.
Я – твоя боль.
Твоя тоска.
Твоё одиночество.
Ты носил меня в себе всегда.
Принцесса просто сделала видимой.
Он читает вслух. С каждым словом голос становится тише.
– Моник...
Я пишу дальше.
Поэтому я не могу навредить.
Поэтому я всегда рядом.
Поэтому люблю.
Даже когда ты ненавидишь.
Я отступаю, давая ему прочитать всё.
Он стоит, не двигаясь. Смотрит на буквы, на стекло, на меня.
– Ты... – голос срывается. – Ты хочешь сказать, что всё это время... что ты...
Я киваю.
Он делает шаг ко мне. Ещё один. Падает на колени прямо передо мной, обхватывает мои бёдра руками, прижимается лицом к животу.
Плечи его дрожат.
– Прости, – шепчет он. – Прости меня. За всё. За то, что ненавидел. За то, что гнал. За то, что не видел.
Я глажу его по голове.
Волосы жёсткие, пахнут морем и саке. Самый родной запах в мире.
Он поднимает голову. Смотрит на меня снизу вверх – великий генерал, убийца драконов, на коленях перед своим проклятием.
– Моник... – шепчет он. – Я люблю тебя. Не как часть себя. Не как боль. Как тебя. Просто тебя.
Я улыбаюсь.
Сквозь нитки.
Слезы текут по щекам – чёрные, счастливые.
Он встаёт, берёт моё лицо в ладони, целует в лоб, в глаза, в щёки, в нитки на губах.
– Скоро, – обещает он. – Скоро я услышу твой голос. И ты скажешь мне всё это сама. Не кровью на стекле. Не взглядом. Голосом.
Я киваю.
Мы стоим в тёмном переулке, обнявшись, и над нами зажигаются звёзды.
Впервые в жизни я чувствую, что всё будет хорошо.
Потому что он понял.
Потому что он принял.
Потому что я – это он. А он – это я.
И мы вместе.
Глава 20: Свет и тьма
Глава 20: Свет и тьма
Шэйн Лоро
Утро началось с дождя.
Серого, мелкого, бесконечного. Он барабанил по крыше, стекал по стёклам, заливал улицы. В комнате было сыро и холодно, но мне плевать.
Я сидел на футоне, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как она сидит рядом.
Моник.
Днём, при свете, она редко могла быть физической. Но дождь давал тени. Тени заполняли комнату, и в их густоте она обретала плоть.
Просто сидела рядом. Положив голову мне на плечо. Тёплая. Пахнущая грушами.
Я гладил её по волосам и чувствовал покой.
– Хорошо, – сказал я тихо. – Что дождь.
Она улыбнулась. Сквозь нитки.
В дверь постучали.
– Господин Шэйн! – голос хозяина гостиницы, испуганный и суетливый. – Господин! К вам монах пришёл! Из храма! Говорит, после убийства исповедаться полагается!
Я замер.
Моник дёрнулась, хотела исчезнуть, но я придержал её за руку.
– Сиди, – шепнул я. – Послушаем.
– Да и с этим... – продолжал хозяин за дверью. – Ну, с проклятием вашим может помочь. Ладан да бумажки с заговорами принёс! Впустить?
Я усмехнулся:
– Впусти. Посмотрим на чудотворца.
Дверь открылась.
Вошёл старик. Высокий, худой, в тёмной рясе, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много. В руках он нёс деревянный ящичек, от которого пахло ладаном и старостью.
Моник сжалась рядом со мной, но не исчезла. Храбрая.
Монах остановился на пороге, оглядел комнату, меня, пустоту рядом. Но я знал – он видит.
– Мир этому дому, – произнёс он глухо.
– Саке хочешь? – спросил я, не двигаясь.
– Не пью.
– А зря. Помогает.
Он подошёл ближе, поставил ящик на стол, открыл. Внутри лежали свитки, какие-то амулеты, пучки сухих трав.
– Я слышал, ты тварь убил в порту, – сказал монах. – За это спасибо. Люди боялись в море выходить.
– Не за что. Заплатили.
– Но дело не в этом, – он посмотрел прямо на меня. Точнее – чуть левее. Туда, где сидела Моник. – Дело в том, что ты носишь.
Я напрягся:
– И что же я ношу?
– Проклятие, – просто ответил монах. – И боль. Много боли. И тоску. И одиночество. Всё это собралось в форму и теперь живёт с тобой.
– Ты видишь?
– Вижу. Девочку с твоими глазами и твоими волосами. И ртом, зашитым красными нитями.
Я переглянулся с Моник. Она смотрела на монаха с интересом и опаской.
– Ты пришёл изгнать её? – спросил я спокойно.
Монах покачал головой:
– Я пришёл предложить путь. Другой путь.
Он достал из ящика стопку бумажек с иероглифами и пучок ладана.
– В душе боль уймёшь – и проклятие спадёт, – сказал он. – Я помогу. Молитвы, очищение, покаяние. Она уйдёт тихо, без боли. Растворится, как сон.
Я молчал.
– Не нужно, – сказал я наконец. – Не нужно мне, чтобы оно спадало, старик. Другого хочу.
Монах замер:
– Другого?
– Нити снять хочу. Чтобы говорила. Чтобы осталась.
Он долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Моник. Потом снова на меня.
– Ты знаешь, что она – часть тебя? – тихо спросил он. – Твоя боль. Твоё одиночество. То, что ты годами затыкал.
– Знаю.
– И хочешь, чтобы это говорило?
– Хочу.
Монах вздохнул, закрыл глаза, покачал головой.
– Не иди ты к старухе той, внучок, – сказал он устало. – Беду накличешь.
Я усмехнулся:
– Откуда про старуху знаешь?
– Знаю. Все тёмные в городе друг про друга знают. Она сильная, но гнилая. Сделает, что просишь, но цену возьмёт такую, что не расплатишься.
– Я заплачу.
– Не золотом, – перебил монах. – Душой. Частью тебя. Тем, что дороже денег.
Я сжал руку Моник. Она ответила – тёплыми пальцами, дрожащими, но крепкими.
– Послушай старика, – продолжал монах. – Я священник. Много видел. И девочку в зеркале вижу – с твоими волосами и глазами. Проклятие твоё. А рот... ты же сам его закрыл.
Я дёрнулся:
– Что?
– Твоё желание их связало, – монах кивнул на нитки. – Ты так хотел, чтобы боль молчала, чтобы тоска не кричала, чтобы одиночество не выло по ночам – что заставил её замолчать. Сам. Не принцесса. Не магия. Ты.
Моник посмотрела на меня. В глазах её не было упрёка. Только понимание.
– Уйми боль сам, – тихо сказал монах. – Прими её. Отпусти. Не гони, не затыкай, не топи в саке. Просто прими. И само оно развяжется.
– И она исчезнет, – закончил я. – Ты не колдун, тебе о том не известно, священник.
Монах покачал головой:
– Я добро и свет, внучок. А старуха та – тьма. Гниль она. Подумай.
Он закрыл ящик, поднялся.
– Я не настаиваю. Лишь предлагаю пути. А теперь... – он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. – Исповедайся, если есть желание. Облегчи душу.
Я молчал долго.
Моник сжимала мою руку.
– Не в чем мне исповедоваться, – сказал я наконец. – Кроме одного греха.
– Какого?
– Я слишком долго ненавидел то, что должен был любить.
Монах кивнул:
– Это уже начало. Подумай о моих словах. Я буду в храме у порта. Придёшь – приму.
Он вышел.
Дождь за окном не стихал.
Я сидел, сжимая руку Моник, и смотрел в стену.
– Ты слышала? – спросил я тихо.
Она кивнула.
– Что думаешь?
Она пожала плечами. Потом взяла мою руку, поднесла к своим губам, провела пальцем по ниткам.
Ты сам меня зашил. Ты сам можешь и снять.
– Но если сниму по-доброму – ты исчезнешь?
Она не знала. Развела руками.
Я вздохнул.
– Значит, к старухе. Рискнём.
Она прижалась ко мне.
– Я не хочу тебя терять, – сказал я. – Лучше пусть ты говоришь любую боль, чем молчишь в никуда. Лучше ты будешь рядом и мучить меня словами, чем исчезнешь в свете.
Она подняла голову, посмотрела в глаза.
И я увидел в них то же, что чувствовал сам.
Выбор сделан.
Осталось дожить до полнолуния.
