Текст книги "Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)"
Автор книги: Марьяша Ришелье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Убийца драконов и его тень. Красные нити
Пролог
Моник
Мой рот зашит красными нитями.
Шёлк грубый, он режет губы, и если бы я могла плакать, слезы давно бы пропитали эти стежки насквозь, сделав их слабыми. Но я не могу. Призраки не плачут. Призраки только смотрят.
Я смотрю на него.
Шэйн Лоро. Убийца драконов. Генерал, который поверил в благодарность принцесс и выпил свою награду до дна – полную чашу проклятия.
Сейчас он сидит у зажженного фонаря в дешёвой гостинице на окраине Киото. Дождь барабанит по бумажной сёдзи, и в щели задувает холод. На столе стоит бутылка саке и глиняная кружка. Он пьёт уже третий час. Пьёт, чтобы забыть, как горела его плоть, когда проклятие впивалось в кости. Пьёт, чтобы не видеть меня.
Но я здесь. Я всегда здесь.
Он видит меня в мутном стекле, в лужицах пролитого саке на тёмном дереве, в лезвии своего клинка, который никогда меня не разрезал.
Клинок драконоборца бессилен против тени.
В его глазах я – насмешка богов. Хрупкая девушка с изящной фигурой и слишком бледной кожей, застывшая за его спиной в отражении. Мои губы стянуты в вечном молчании алой нитью. Я – его боль, обретшая лицо.
Сегодня он снова попытается меня убить.
Я вижу это по тому, как его пальцы сжимают край стола. Как дёргается шрам на скуле – память о том драконе, в башне. Он ненавидит меня. Ненавидит за то, что я – напоминание. За то, что принцесса была рукожопой и вместо того, чтобы просто сжечь его боль, она выплюнула заклинание, соткав меня из его агонии.
Он поворачивает голову к старому, треснувшему зеркалу в углу.
Я смотрю на него оттуда. Жуткая кукла в вязкой темноте. Он не вздрагивает. Он уже привык.
– Опять пялишься, тварь? – голос у него низкий, хриплый от саке и табачного дыма. В нём всегда эта насмешка. Даже когда он зол. Даже когда ему больно. – Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?
Я качаю головой. Медленно. Чтобы он видел.
Я не хочу, чтобы он умирал. Я хочу защищать. Я хочу объяснить, что та тварь с щупальцами, что ждала его у реки, я её отогнала. Что я отвожу беду от его спины каждый раз, когда он спит беспробудным сном.
Но я молчу. Нити стягивают губы туже любой клятвы.
– Ты даже не лаешь, – усмехается он, и в этой усмешке столько горечи, что хоть ложкой ешь. – Хуже собаки. Только место занимаешь в отражениях.
Он делает глоток, запрокидывает голову, и кадык дёргается на жилистой шее. Шэйн красив. Даже злым, даже пропащим. В нём есть та дикая, опасная грация хищника, который залёг на дно, но всё ещё смертельно опасен.
– Ладно, – ставит кружку. – Хватит на сегодня лицезреть твою немую рожу.
Он встаёт. Идёт к зеркалу. В руке появляется кинжал – не тот тяжёлый меч для драконов, а лёгкий, для людей. Для таких тварей, как я.
Я не отвожу взгляда. Я смотрю на него из зазеркалья.
Удар. Звон. Осколки брызгают в стороны.
Моё отражение дробится на тысячу кусков, разлетается по полу.
– Тва-а-арь... – выдыхает он, опираясь рукой о раму.
Он весь дрожит. От ярости. От бессилия. Рука порезана стеклом, и по пальцам течёт кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете.
Я появляюсь в самом крупном осколке у его ног. Смотрю снизу вверх. На моём лице застыла печаль, которую он не может прочитать.
Шэйн замирает. Смотрит на меня, на свою кровь, на нити на моих губах.
– Ты... ты даже не исчезаешь, – шепчет он, и впервые в его голосе я слышу не злость, а что-то похожее на усталость. На тоску.
Я протягиваю руку из осколка. Мой призрачный палец касается его тени на полу. Это всё, что я могу сделать. Сказать: «Я здесь. Я рядом. Прости».
Он отшатывается, будто обжёгся.
– Пошла вон, – цедит сквозь зубы. – Вон!
Я исчезаю. Не потому что он приказал. А потому что вижу – ему слишком больно на меня смотреть.
Я растворяюсь в темноте, чтобы появиться снова. Завтра. Послезавтра. Всегда.
Он назвал меня Моник. В один из таких вечеров, когда был пьян в стельку.
– Даже у твари должно быть имя, – сказал он тогда, кривя губы в усмешке. – Чтобы было кого матом крыть, когда ты снова вылезешь из унитаза или ещё откуда.
Мне понравилось. Моник.
Так меня назвал он. Значит, я существую. Значит, я нужна ему хотя бы для того, чтобы посылать проклятия.
А значит, у меня есть цель.
Я буду беречь его. Даже если он никогда не узнает. Даже если его руки, убивающие драконов, будут снова и снова разбивать зеркала.
Глава 1: Вкус саке и проклятий
Глава 1: Вкус саке и проклятий
Шэйн Лоро
Саке дерьмовое.
Впрочем, другого в таких дырах не подают. Гостиница «Спящий карп» – притон для возчиков и ронинов без гроша за душой. Самое место для генерала без армии, героя без славы.
Я делаю глоток, обжигаю горло дешёвым пойлом и смотрю, как дождь хлещет по саду камней за окном. Камни мокрые, блестят, как шкура дохлой рыбы. Красота, мать её.
Она здесь.
Я чувствую её затылком. Этот холодок, этот запах мокрой травы и груш. Моё личное проклятие, которое забыли запаковать как следует.
Принцесса оказалась рукожопой сукой. Вместо того чтобы снять с меня боль от драконьего огня, она соткала из этой боли живой кошмар. И теперь этот кошмар таскается за мной по всем щелям.
Я не оборачиваюсь. Я знаю, где она сейчас. В старом бамбуковом зеркале, которое здесь вместо нормального стекла. Стоит за моей спиной, сложив ручки, и смотрит.
У неё хорошая фигурка, надо признать. Тонкая, изящная. Если бы не одно «но» – она не человек. И рот у неё зашит красными нитками. Смотреть на это – всё равно что на куклу дамского мастера, которую бросили в огонь, но вытащили.
Жутко.
И от этого ещё больше бесит. Потому что, мать твою, почему ты такая? Почему ты не орда шипящих демонов, которых можно зарубить и забыть? Почему ты молчишь и смотришь, как побитая собака?
– Опять пялишься, тварь? – спрашиваю я, не оборачиваясь.
Молчит. Я же знаю.
– Нравится смотреть, как мужик напивается? Или ждёшь, когда я подохну, и ты наконец-то развеешься?
В отражении краем глаза вижу, как она качает головой. Нет, мол.
Врёшь. Все врут. Принцесса врала, что будет благодарна. Драконы врали, что сдохнут тихо. А эта тварь в стекле врёт своим молчанием.
Я допиваю саке и чувствую, как злость поднимается изнутри, горячая и привычная. Хорошее чувство. Оно согревает лучше любого пойла.
Встаю, иду к зеркалу. Кинжал привычно ложится в руку.
Она смотрит. Не отводит взгляда. В её глазах что-то странное. Не страх. Не злоба. Какая-то... печаль? Глупая тварь. Печаль – это для людей, у которых есть будущее.
Удар.
Стекло взрывается серебряным дождём. Красиво, чёрт возьми. Как фейерверк в праздник.
– Тва-а-арь...
Я опираюсь рукой о раму, тяжело дышу. Порезал ладонь. Кровь капает на пол, смешиваясь с осколками. Горячая. Живая.
И тут я вижу её. В самом большом осколке у моих ног. Моё лицо, перекошенное яростью, и её – спокойное, с этими дурацкими нитками на губах.
Она тянет ко мне руку. Прозрачную, как дым. Касается моей тени.
Меня пробирает дрожь. Не от страха. От чего-то другого. Оттого, что это прикосновение... оно не жжёт. Не холодит. Оно просто... есть.
Как будто кто-то тихо сказал: «Я здесь».
– Ты даже не исчезаешь... – шепчу я.
Она грустно смотрит на меня. Сочувствует? Мне? Убийце, который завалил десяток её чешуйчатых сородичей?
Ярость снова захлёстывает.
– Пошла вон! Вон!
Она исчезает. Просто тает в воздухе, как дым от моей сигареты.
Остаюсь только я, разбитое зеркало и кровь на пальцах.
Идиот. Чего ты орёшь на пустоту? Сам же знаешь – завтра она снова появится. В луже, в лезвии меча, в зрачках какой-нибудь шлюхи, которую я приведу на ночь.
Проклятие.
Я наливаю себе ещё саке.
– Моник, – говорю я вслух, пробуя имя на вкус.
Оно горчит, как и всё остальное.
– Хоть поговорить с кем-то, кроме стен. Молчаливая ты моя зараза.
В ответ – тишина и шум дождя.
Ну и ладно. Мне и одного разговора с самим собой достаточно. Я – лучший собеседник. Циничный, злой и всегда под рукой.
Засыпая прямо за столом, уронив голову на руки, я почти не замечаю, как в тени, отбрасываемой моим телом на стену, проступает тонкий девичий силуэт. Она садится рядом, обхватывает колени руками и смотрит, как я сплю.
Охраняет.
Дура. От кого охранять-то? От самого страшного чудовища в этой комнате? Оно уже здесь. Оно спит за столом, накачавшись дешёвым саке.
И оно чертовски устало быть одним.
Глава 2: Цена медяков
Глава 2: Цена медяков
Шэйн Лоро
Пару медяков, твою мать.
Раньше за такие деньги я только пальцем бы пошевелил, чтобы раздавить муху. Теперь же прихожу в паршивую деревушку у подножия гор, смотрю на перепуганных мужиков с вилами и думаю: «Ну почему не дракон? Дракона хотя бы убивать почётно».
– Она большая, господин, – заикается староста, лысый толстяк в замызганном кимоно. – Овец таскает. Уже трёх задрала.
– Овец, – повторяю я, разглядывая свои ногти. – Целых трёх. Какая жалость.
Он не понимает сарказма. Никто здесь не понимает. Кивают, кланяются, суют в руки мешочек с монетами, будто я нищий на паперти.
Беру. Потому что жрать что-то надо. И саке само себя не нальёт.
– Где гнездо?
– В скалах, за западным склоном. Там пещера старая...
– Я знаю те скалы.
Знаю. Там даже воздух другой. Падалью несёт за версту. И чешуёй.
Виверна оказалась даже не виверной. Так, ящерица переросток, помесь голодной собаки с летучей мышью. Крылья тряпичные, морда тупая, когти кривые. Мясо, а не противник.
Она жрала овцу прямо на входе в пещеру. Кишки по камням разбросаны, кровь чёрная в лунном свете. Красота.
Я вышел из тени без лишнего шума. Меч даже не обнажал – зачем? Такую тварь и кинжалом завалить можно.
Она подняла морду, уставилась на меня своими мутными глазищами. Зарычала.
– И тебе здравствуй, – усмехнулся я. – Овца вкусная?
Она не оценила юмора. Бросилась.
Я ушёл в сторону, пропуская тушу мимо, и полоснул кинжалом по боку. Чешуя у неё, конечно, есть, но так, для вида. Лезвие вошло как в масло.
Тварь взвизгнула, дёрнулась, заваливаясь на бок. Кровь хлынула на камни.
И тут из пещеры выскочила вторая.
Маленькая. С пасть. Размером с крупную собаку. Детёныш.
Она заметалась вокруг подыхающей матери, запищала тонко, жалобно. Подбежала ко мне, щёлкнула зубами – даже не укусить, а так, припугнуть.
Я занёс кинжал. Один удар – и нет проблем. Никто не вырастет, не начнёт жрать овец, не расплодится.
И в этот момент из темноты пещеры вылетело это.
Третий.
Здоровенный самец. Прятался в глубине, ждал, пока мамаша разбирается с придурком, который сунулся на обед.
Он ударил с такой силой, что я покатился кубарем по мокрым камням. Кинжал вылетел из руки, звякнул где-то в темноте. В бок врезалось что-то острое – ребро? коготь? – и я полетел в лужу, поднимая фонтаны грязной воды.
Вода залила глаза, рот. В лёгких запершило от гнили и собственной крови. Я перевернулся на спину, встречая смерть лицом к лицу.
Пасть твари нависла надо мной, разинутая, вонючая, с рядами кривых зубов. В её глазах горел голод. Простой, животный. Сейчас она вцепится мне в глотку, и никакие драконьи навыки не помогут – кинжала нет, меч за спиной, а вытащить его не успею.
– Ну давай, – выдохнул я, глядя в эту пасть. – Жри. Может, подавишься.
Тварь зарычала, клацнула зубами у самого лица – и вдруг замерла.
Я видел это краем глаза, но скорее почувствовал.
Холод.
Резкий, знакомый холод, будто кто-то открыл дверь в зимний склеп. Тот самый холод, что всегда предшествует её появлению.
Вода в луже подо мной пошла рябью. В отражении, там, где должны были быть только луна и моя перекошенная рожа, проступило другое лицо.
Бледное. Тонкое. Красные нити на губах.
Моник.
Она смотрела на меня из лужи, из этой грязной жижи, в которой я валялся, готовый сдохнуть за пару медяков. Смотрела не на тварь надо мной, не на свою смерть, которая сейчас тоже была рядом. Смотрела на меня.
И в её глазах не было страха.
Только... злость? Нет. Решимость.
Тварь надо мной взвыла. Не от боли – от удивления. Что-то дёрнуло её в сторону, отшвырнуло, как щенка.
Я успел увидеть, как призрачная фигура, сотканная из лунного света и тьмы, вцепилась в морду виверны. Как тонкие, почти прозрачные руки обхватили эту зубастую пасть, пытаясь удержать.
Моник.
Она стала физической.
На одно мгновение. На одно чёртово мгновение она обрела плоть, чтобы встать между мной и смертью.
Виверна опомнилась быстро. Она тряхнула башкой, клацнула зубами, и эти зубы впились не в меня. В неё.
Я услышал звук, от которого кровь стынет в жилах даже у такого, как я. Звук рвущейся плоти. Только у неё не было плоти. Была тень, ставшая телом, и когда когти виверны рванули в стороны, из этого тела хлынула кровь.
Чёрная.
Густая, как дёготь, тёмная, как сама бездна. Она брызнула в стороны, заляпала камни, моё лицо, мои руки.
Моник дёрнулась, выгнулась, но не закричала. Она не могла закричать. Эти нити на губах держали её молчание вечным.
А потом виверна отшвырнула её.
Тело – тень – проклятие – ударилось о скалу и сползло вниз, оставляя на камнях чёрный липкий след.
Я не думал.
Совсем.
В голове не было ни одной мысли, кроме той, древней, звериной, что просыпается только тогда, когда у тебя отнимают что-то твоё.
А она – моя. Моё проклятие. Моя боль. Моя тварь. Моя Моник.
Никому не позволено её трогать. Даже смерти.
Меч вылетел из-за спины сам. Руки сделали своё дело, даже когда рёбра трещали от боли. Я рубанул слева направо, вкладывая всю злость, всю ненависть, весь страх, который даже не успел осознать.
Голова виверны покатилась по камням отдельно от туши.
Я даже не смотрел, куда упала. Уже бежал к скале, туда, где в луже собственной чёрной крови лежала она.
Маленькая. Хрупкая. С изящной фигурой, которую я столько раз видел в зеркалах и ни разу – вживую, настолько близко.
– Моник... – выдохнул я, падая рядом на колени.
Она не двигалась.
Кровь текла из страшных ран на боку и груди. Чёрная, густая, она пачкала мои руки, когда я попытался приподнять её.
Твою мать.
Почему чёрная? У людей кровь красная.
У тварей – чёрная.
Она – тварь. Моё проклятие. То, что я хотел уничтожить столько раз.
И сейчас, глядя, как эта чёрная кровь заливает мои ладони, я понял одну простую вещь.
Я не хочу, чтобы она исчезала.
– Эй, – позвал я хрипло, тряся её за плечи. – Эй, ты! Открой глаза. Я кому сказал? Тварь ты немотая, открывай глаза, мать твою!
Нити на её губах дрогнули. Совсем чуть-чуть. Будто она пыталась что-то сказать, улыбнуться, сделать хоть что-то, но не могла.
Веки дрогнули. Приоткрылись.
Она смотрела на меня.
И в этом взгляде не было боли. Только странное, нечеловеческое спокойствие и... тепло? Словно она говорила: «Ты жив. Значит, всё правильно».
– Дура, – прошептал я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. – Ты зачем полезла? Ты же призрак! Ты должна сквозь них проходить, исчезать, в отражениях прятаться! А не...
Я не договорил.
Потому что она медленно подняла руку – тонкую, почти прозрачную на концах пальцев – и коснулась моего лица. Провела по щеке, оставляя чёрный след.
Губы дрогнули под нитями. Беззвучное слово.
Я не знаю, что она хотела сказать. Может, «прощай». Может, «спасибо». Может, «придурок».
А потом её тело начало таять. Растекаться тенью, уходить в камни, в грязь, в темноту. Чёрная кровь впитывалась в землю, и вместе с ней исчезала она.
– Нет! – рявкнул я, пытаясь удержать, сжать в руках эту ускользающую тьму. – Нет, стой! Я не разрешал! Ты слышишь меня, проклятие? Я не разрешал тебе дохнуть! Это моя прерогатива – хотеть твоей смерти! Поняла?!
Пустота.
В руках осталась только холодная вода из лужи и чёрные разводы на коже.
Я сидел на коленях посреди горной пещеры, рядом валялись две туши виверн, третья – без головы – дёргалась в предсмертной агонии, а в воздухе пахло кровью, гнилью и чем-то ещё.
Страхом.
Моим страхом.
Которого у меня не было уже много лет.
– Моник... – позвал я тихо, оглядываясь по сторонам. Заглянул в лужу, в тень от скалы, в лезвие меча, валявшегося рядом.
Пусто.
Нигде.
Она не появлялась.
Первый раз за долгое время, оглянувшись, я не увидел её за своей спиной.
Мне стало пусто. По-настоящему пусто. Будто из груди вынули что-то важное, что я даже не замечал, пока оно было.
– Только попробуй сдохнуть, – прошептал я в темноту. – Я тебя из любого зазеркалья вытащу и снова убью. Поняла?
Тишина.
Ни холодка. Ни ряби в воде. Ничего.
Я поднялся, подобрал меч, кинжал, вытер с лица чёрную кровь. Посмотрел на свои руки.
Они дрожали.
– За пару медяков, – усмехнулся я горько. – Твою мать, Шэйн. Дожился. Проклятие оплакиваешь.
Я побрёл вниз, в деревню. Получать деньги за выполненную работу.
Только какая к чёрту работа, если единственное, что я хочу сейчас – найти зеркало и увидеть в нём её.
Хотя бы тень. Хотя бы отражение. Хотя бы эту дурацкую красную нитку на губах.
Мою молчаливую тварь.
Мою Моник.
Глава 3: В поисках отражения
Глава 3: В поисках отражения
Шэйн Лоро
Деревня встретила меня тишиной и настороженными взглядами из-за ставней.
Я тащил через плечо башку той здоровой твари – для отчёта, чтобы староста не сомневался, куда пошли его медяки. Голова была тяжёлая, вонючая, и кровь всё ещё капала мне на спину, пропитывая кимоно.
В таверну я ввалился уже под утро. Швырнул голову на пол у стойки – пусть полюбуются, какие герои работают за копейки. Хозяин, тощий мужик с вечно испуганной рожей, попятился, закрывая рот рукавом.
– Господин... это... убрать?
– Не трожь. Пусть висит, – я бросил на стойку горсть монет. – Саке. Много. И комнату. Самую дальнюю.
Он закивал, засуетился, а я уже тащил в ту самую комнату всё, что успел схватить со стойки – три бутылки, не считая.
Комната оказалась обычной для такой дыры: футон в углу, низкий столик, пара подушек и...
Зеркало.
Целое. Большое. В деревянной раме, стоящее у стены.
Я замер на пороге, вцепившись в бутылки так, что пальцы побелели.
Пусто.
В зеркале отражался только я. Помятый, в чужой крови, с дикими глазами и трясущимися руками.
Ничего за моей спиной.
Никакой тонкой фигурки. Никаких красных нитей.
Я шагнул в комнату, поставил саке на стол и первым делом подошёл к окну. Дёрнул шторы – к чёрту. Пусть будет темно. Она любила темноту. Она всегда появлялась из теней.
Зажёг свечи. Много свечей. Расставил по всей комнате – на столе, на полу, на подоконнике. Чтобы ни один угол не остался тёмным. Чтобы ей было где появиться.
Сел на футон, открыл бутылку, прислонился спиной к стене и уставился в зеркало.
– Давай, – сказал я вслух. – Я знаю, ты там. Ты всегда там. Выходи.
Тишина.
Я пил и смотрел.
В зеркале ничего не менялось. Только я, осушающий бутылку за бутылкой, и стена за моей спиной. Пустая стена.
– Ты же проклятие, – сказал я громче. – Ты не можешь умереть. Ты – моя боль, моя тоска, моё наказание. Разве наказания умирают?
Ничего.
Я встал, пошатываясь, подошёл к зеркалу вплотную. Дыхнул на стекло – оно запотело. Провёл пальцем по влажной поверхности.
– Эй, – позвал я тихо, почти нежно. – Моник. Выходи. Я не буду тебя убивать. Сегодня не буду. Обещаю.
Моё отражение смотрело на меня с безуминкой в глазах.
А её не было.
Я отошёл, заметался по комнате, хватая всё, что могло дать отражение. Металлический поднос на столике – пусто. Крышка от чайника – пусто. Лезвие кинжала, которое я вытащил и положил перед собой – только мой перекошенный глаз.
– Твою мать! – рявкнул я и запустил пустой бутылкой в стену.
Стекло брызнуло осколками, и я машинально посмотрел в них. В каждом осколке, разбросанных по полу, отражался свет свечей и куски моей фигуры.
Ни одного её лица.
Ни тени.
Ничего.
Я рухнул на колени прямо на эти осколки, впивающиеся в кожу, но не чувствуя боли. Какая боль, когда...
Когда что?
Когда проклятие исчезло?
Я должен радоваться. Должен плясать от счастья. Столько лет мечтал избавиться от этой твари, столько зеркал разбил, столько проклятий послал в её молчаливую морду.
А теперь её нет. И что?
Пустота.
Внутри такая пустота, что хоть вой. Громче, чем в любой пещере, чем в любом одиночестве до неё.
Я сидел на полу среди осколков, пил прямо из горла следующую бутылку и пытался вспомнить.
Хоть что-то.
Она должна была вредить. Обязана. Твари и проклятия всегда только вредят – это закон, это природа, это единственное, что в них есть.
Но...
Я напряг память, продираясь сквозь года, сквозь пьяный туман, сквозь злость, которой было так много, что она застилала всё.
Когда она хоть раз причинила мне вред?
Она появлялась. Всегда. Везде. В зеркалах, в лужах, в лезвиях мечей, в глазах людей, в полировке самурайских доспехов, в чёртовых чайных ложках. Я оборачивался – она была. Я не оборачивался – чувствовал её взгляд затылком.
Бесило. До скрежета зубовного.
Но вред?
Я вспомнил, как в первый год, когда проклятие только родилось, я попытался её ударить. Меч прошёл сквозь отражение, и я врезался в стену, расшиб лоб. Она смотрела на меня из треснувшего зеркала, и в глазах была... вина? Сочувствие?
Она никогда не нападала.
Ни разу.
Даже когда я орал, даже когда кидал в неё предметами, даже когда разбивал зеркала, раня себя осколками, она просто смотрела.
И взгляд её... бесил. Да. Потому что в нём не было злобы. Не было ненависти. Не было того, что я ожидал увидеть в глазах проклятия.
Там было что-то другое. Что-то, от чего хотелось бить сильнее, чтобы стереть это с её лица. Чтобы она стала настоящей тварью. Чтобы оправдала мою ненависть.
А она не оправдывала.
Она просто была. Рядом.
Я вспомнил, как зимой, в горах, когда я замёрз почти до смерти, ночевал в снегу, потому что не мог развести костёр, – мне казалось, что ночью кто-то лёг рядом. Тёплый. Невесомый. Холод отступил, я выжил.
Тогда я списал на удачу. На дурость.
А сейчас...
Сейчас я сидел на битом стекле, пил саке и понимал одну простую вещь, от которой хотелось выть в голос.
Она никогда не вредила.
Она только смотрела. Своими огромными глазами, в которых плескалась вселенская тоска. Тоска по мне? По себе? По тому, что она не человек и никогда им не станет?
Я вспомнил, как назвал её Моник. В пьяном бреду, в дешёвом борделе, когда она появилась в зеркале над кроватью какой-то шлюхи. Шлюха завизжала, убежала, а я сидел голый, смотрел на неё и хохотал, как безумный.
– Даже у твари должно быть имя, – сказал я тогда. – Чтобы было кого матом крыть.
А она... она улыбнулась.
Сквозь нитки.
Я видел это. Глаза её смеялись. Она приняла имя. Она была не против.
Тварь, которую назвали по имени, перестаёт быть просто тварью. Она становится... чем-то большим.
Я этого не знал тогда. Не понимал.
Или не хотел понимать.
Бутылка опустела. Я швырнул её в стену, следом за первой.
– Ты должна меня ненавидеть! – заорал я в пустоту. – Слышишь?! Ты должна была вредить! Должна была свести меня с ума, убить, замучить! А ты... ты...
Я замолчал, потому что голос сорвался.
Сидел на полу, в луже саке и собственной крови из порезанных ног, и смотрел на осколки.
В одном из них, самом мелком, мне померещилось движение.
Я вскочил, кинулся к нему, схватил, порезал пальцы, поднёс к свече.
Пусто.
Просто блик.
Или нет?
Я всматривался до рези в глазах, пока не понял – там только я. Безумный, пьяный, окровавленный мужик смотрит на себя в осколок и видит то, чего нет.
– Моник... – прошептал я, прижимая стекло ко лбу. – Где ты? Ты же не могла... Ты не имеешь права. Ты моё проклятие. Ты привязана ко мне. Навсегда. Так сказала та рукожопая сука. Так сказано в проклятии. Ты не можешь уйти.
Тишина.
Только свечи потрескивают и где-то вдали петух орёт, встречая рассвет.
– Ты должна быть здесь, – сказал я тихо. – Должна. Потому что без тебя...
Я не договорил.
Потому что без неё я снова один.
По-настоящему один.
Без молчаливого свидетеля. Без этого жуткого отражения. Без взгляда, который бесил, но который... был.
Столько лет я ненавидел её за то, что она напоминает мне о той принцессе. О предательстве. О том, что за добро всегда наказывают.
А она была не при чём.
Она просто родилась из моей боли. И всю свою нежизнь пыталась... что? Защитить? Согреть? Спасти?
Сегодня она спасла меня. В прямом смысле. Встала под когти виверны.
И теперь её нет.
Я допил последнюю бутылку, зажевал горлышко зубами и отшвырнул в сторону.
– Только попробуй не вернуться, – пообещал я темноте. – Я найду ту принцессу. Я вытрясу из неё, как вернуть проклятие. И если для этого нужно будет притащить тебя обратно через все круги ада – я притащу.
Я лёг прямо на пол, среди осколков, и закрыл глаза.
– Слышишь, Моник? Ты моя. Моя тварь. Моё проклятие. Я не отдам тебя даже смерти.
Перед тем как провалиться в пьяный сон, мне показалось, что в самом дальнем углу комнаты, там, где тени гуще всего, что-то шевельнулось.
Я улыбнулся.
– Вот так-то лучше, – прошептал я. – Сиди там. Я завтра... завтра разберусь.
И тьма приняла меня.
