Текст книги "Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7: Отражение

Глава 7: Отражение

Шэйн Лоро

Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем и чужим присутствием.

Я спал крепко, без снов – первый раз за долгое время. Тело требовало отдыха, разум отключился, позволив себе роскошь просто не думать.

А потом чья-то рука тронула меня за плечо.

– Господин... господин, вы живы?

Я открыл глаза рывком, всем телом напрягаясь, готовый к драке.

Надо мной склонился слуга – тощий мужичок с испуганной физиономией. В руке он сжимал тряпку, видимо, пришёл убираться. Или проверять, не сдох ли постоялец, чтобы обнести его несчастные пожитки.

– Господин, здесь... здесь крови много...

Я сел, отбрасывая его руку, и первое, что увидел – пустота.

В комнате никого, кроме нас двоих.

Ни Моник.

Ни тени в углу.

Ничего.

Только чёрное пятно на полу там, где она сидела ночью. Огромное, въевшееся в дерево, будто здесь пролили не кровь, а саму тьму.

– Где она? – рявкнул я, вскакивая.

Слуга шарахнулся, забормотал:

– К-кто, господин? Я никого не видел, здесь только вы...

Я отшвырнул его в сторону и кинулся к осколкам зеркала.

Они всё ещё валялись там же, где я их разбил вчера – в пьяном угаре, в отчаянии, в страхе, что она не вернётся. Самый большой осколок лежал сверху, отражая потолок и кусок стены.

Я схватил его, не чувствуя, как острые края впиваются в ладонь.

Кровь брызнула сразу – тёплая, липкая, красная. Не чёрная. Человеческая.

Я водил осколком из стороны в сторону, вглядываясь в каждое отражение, в каждый блик, в каждую тень.

– Ну же, – шептал я. – Ну где ты? Моник... Моник, твою мать, покажись!

Кровь заливала стекло, стекала по пальцам, капала на пол. Я не замечал.

Я искал её.

Она не могла уйти. Не могла исчезнуть. Мы же договорились. Она пила, я кормил, она осталась. Она уснула у меня на руках тёплая, живая...

Исчезла.

Снова.

Я поводил осколком по комнате – мимо стены, мимо угла, мимо комода...

И замер.

В отражении, в самом тёмном углу за комодом, там, где даже солнечный свет не доставал, кто-то был.

Маленькая фигурка, свернувшаяся калачиком на том самом месте, где чёрное пятно на полу. Спит.

Она там.

Просто спит.

Я выдохнул так, будто всю ночь не дышал.

Руки дрожали. Я смотрел на осколок, на её отражение, и не мог поверить, что несколько секунд назад готов был разнести эту комнату в щепки, лишь бы найти её.

Она здесь. Рядом. Спряталась в тени, чтобы не пугать слуг. Или чтобы не пугать меня своим видом при свете дня. Или просто потому что устала.

Какая разница.

Главное – есть.

– Господин... – слуга за моей спиной пищал, но я не слышал. – Господин, у вас рука... кровь... я позову лекаря...

– Заткнись.

Я не оборачивался. Смотрел в осколок, на неё, и чувствовал, как уходит напряжение, как отпускает страх, которого я даже не замечал.

– Господин, отпустите стекло, вы себя режете... я сейчас кого-нибудь позову...

– Я сказал – заткнись.

Голос вышел хриплым, но твёрдым.

Я всё-таки обернулся к слуге. Тот стоял в дверях, бледный, готовый бежать. На полу чёрное пятно, на мне – кровь, в руке – осколок зеркала, который я сжимаю так, что кости, наверное, трещат.

Картина маслом. Герой-любовник.

– Выйди, – сказал я спокойно. – И никого не зови.

– Но господин...

– Выйди. И закрой дверь. Я заплачу за уборку.

Он помялся, глянул на моё лицо, на окровавленную руку, на осколок – и решил, что связываться с психом себе дороже. Выскользнул за дверь быстрее, чем мышь в нору.

Я остался один.

С ней.

Я повернулся к углу, где она спала. Вживую я её не видел – только в отражении. Но теперь знал, что она там.

– Моник, – позвал тихо. – Ты как?

Тишина.

Спит. Крепко, как ребёнок после болезни.

Я подошёл к углу, опустился на колени прямо в чёрное пятно. Кровь на руке всё ещё текла, и я машинально вытер её о штаны.

В тени за комодом действительно кто-то был. Я не видел чётко, только смутный силуэт, но знал – она.

– Дура, – прошептал я. – Чего в угол забилась? Иди сюда.

Протянул руку в темноту.

И нащупал её.

Тёплая. Спящая. Свернулась калачиком, поджав колени к груди. Маленькая, хрупкая – помещается на ладони почти.

Я осторожно вытащил её из угла, прижал к себе.

Она даже не проснулась.

Только вздохнула во сне и ткнулась носом мне в шею.

– Спи, – разрешил я. – Я посторожу.

Сидел так, прижимая её к себе, и смотрел, как солнце поднимается над горами за окном. В комнате было тихо, только где-то вдалеке перекликались слуги да мычала скотина.

Впервые за долгое время я чувствовал... покой.

Полный, абсолютный покой.

Потому что она здесь. Потому что она есть. Потому что теперь не один.

Я посмотрел на свою руку – порезанную, в крови, всё ещё сжимающую осколок. Разжал пальцы, выкинул стекло в сторону.

Заживёт.

Всё заживёт.

А она останется.

Чёртова Моник.

Моя Моник.

Глава 8: Сборы

Глава 8: Сборы

Шэйн Лоро

К полудню я более-менее привёл себя в порядок.

Кимоно пришлось сменить – старое было в чёрной крови, в красной крови, в саке и ещё в какой-то дряни. Я натянул чистое, перемотал порезанную ладонь тряпкой, отодрал с лица засохшую грязь.

В зеркале – в том самом, которое я не добил вчера, потому что оно чудом уцелело под комодом – отражался я. Помятый, небритый, с дикими глазами.

И она.

Моник стояла в самом тёмном углу отражения, почти сливаясь с тенями. Только силуэт, только бледное лицо и красные нитки.

Я обернулся.

В реальности угол был пуст. Только чёрное пятно на полу.

– Тебе там удобно? – спросил я.

Она кивнула в отражении.

– Так и будешь в тенях прятаться?

Пожала плечами. Видимо, по-другому не может. Днём, при свете, ей сложно быть физической. Только тень. Только отражение.

– Ладно, – вздохнул я. – Хоть так. Главное – есть.

Я подхватил свою сумку, проверил, на месте ли меч, кинжалы, кошель с остатками медяков. Мало, конечно. За убийство той твари я получу, но это копейки. Надо искать нормальную работу.

Выходя из комнаты, я бросил последний взгляд на зеркало. Она всё ещё стояла там, в углу. Провожала меня взглядом.

– Идём, – буркнул я. – Не отставай.

Она улыбнулась. Сквозь нитки.

Я вышел в общий зал.

Хозяин таверны, тот самый тощий мужик с вечно испуганной рожей, встретил меня у стойки. Рядом с ним топтался староста деревни – лысый толстяк, который нанимал меня убивать ящерицу.

– Господин... – начал староста, но я перебил.

– Тварь дохлая. Три штуки. Башку одной я вам принёс. Где деньги?

– Д-деньги... да, конечно... – он залез в кошель, отсчитал монеты. Медяки. Те самые жалкие медяки. – Но... господин... мне сказали, в вашей комнате... там погром... и пятно какое-то...

– Я заплачу, – бросил я хозяину. – Сколько?

Тот замялся, переглянулся со старостой, начал загибать пальцы:

– Зеркало разбито... стол поцарапан... пол... пол придётся перестилать, это пятно не оттирается...

– Сколько?

Он назвал сумму.

Я молча высыпал на стойку только что полученные медяки. Они покрывали примерно половину.

– Этого хватит на зеркало и стол. За пол извини.

Хозяин открыл рот, но я посмотрел на него так, что он передумал спорить.

Староста тем временем пятился к выходу, явно жалея, что вообще связался с этим психом.

– Стой, – окликнул я.

Он замер.

– В этой дыре есть кто-то, кто разбирается в проклятиях? Бабки, шаманы, колдуны? Не храмовники, а те, кто по тёмной части работает?

Староста заморгал:

– П-проклятиях? Зачем вам, господин?

– Не твоё дело. Есть или нет?

Он задумался, почесал лысину:

– В соседнем городе... говорят, в портовом квартале, где бордели... там одна старуха живёт. При богадельне вроде. К ней моряки ходят, когда порчу снять надо или приворожить. Но она... тёмная. С ней связываться...

– Адрес.

Он назвал улицу, приметы, где искать. Я запомнил.

– Свободен.

Староста вымелся быстрее ветра.

Я повернулся к хозяину, который всё ещё пересчитывал монеты:

– Саке с собой дай. И риса. И лепёшек.

Он засуетился, собирая припасы.

Я оглядел зал. За столиками сидели какие-то мужики, пили дешёвое пойло, косились на меня. В дальнем углу двое играли в кости, третий дремал, уронив голову на стол.

В окно лился солнечный свет.

Я скользнул взглядом по стене, где висело мутное, старое зеркало.

Она была там. В углу отражения, как всегда. Ждала.

Наши взгляды встретились.

– Потерпи, – сказал я одними губами. – Найдём кого-нибудь, кто снимет нитки. Будешь говорить.

Она покачала головой.

Что? Не хочет? Или не верит, что получится?

– Посмотрим.

Хозяин принёс припасы, я сунул их в сумку. На выходе обернулся:

– Если кто спросит – убийца драконов Шэйн Лоро тут останавливался. Может, пригодится для репутации.

Хозяин побледнел. Кажется, до него только сейчас дошло, кто именно разнёс ему комнату.

Я вышел на улицу.

Солнце слепило глаза. Деревня жила своей обычной жизнью – бабы таскали воду, дети бегали за курами, мужики чинили сети. Никому не было дела до меня и моего проклятия.

– Ну что, Моник, – сказал я в пустоту, шагая по пыльной дороге. – Двинули в город. Искать тёмную бабку.

Она не ответила, но я знал – она рядом. Я чувствовал этот лёгкий холодок за спиной, к которому успел привыкнуть.

Через пару часов ходьбы я остановился передохнуть в тени старого дерева. Дорога вилась между рисовых полей, вдали виднелись горы.

Я достал флягу с саке, отпил.

– Помнишь, как я в первый год в храм попёрся? – спросил я у пустоты. – Идиот был.

Тишина. Но она слушала. Я знал.

– Думал, раз проклятие – значит, от бога помощь получу. Значит, храмовники снимут. Пришёл в главный храм в столице, к самому настоятелю. Рассказал всё – про дракона, про принцессу, про тебя. Думал, помогут.

Я усмехнулся, вспоминая.

– А они меня жиром каким-то намазали. Вонючим, как старая падаль. Молитвы почитали – час, наверное, бубнили. Потом развели руками: мол, не можем, господин генерал, это не злое проклятие, не от демонов, значит, наша сила бессильна. Ты, говорят, сам должен с этим справиться. Или смириться.

Я допил саке, убрал флягу.

– Справиться, – повторил я. – Убить тебя, значит. А я пробовал. Не вышло.

Она появилась в лужице дождевой воды у моих ног. Стояла, смотрела.

– Теперь рад, что не вышло, – признался я тихо. – Хотя тогда бесился страшно. Всю дорогу обратно матерился, в каждого встречного готов был вцепиться.

Она склонила голову набок. В глазах вопрос: а сейчас?

– А сейчас всё иначе, – ответил я. – Сейчас ты – моя. И я разберусь. Найду эту бабку, заплачу, сколько скажет. Если не поможет – другого найдём. В конце концов, я убийца драконов. Меня все тёмные твари должны бояться, а не я их.

Она улыбнулась.

– Смейся-смейся, – проворчал я. – Поглядим, кто последним смеяться будет.

Я поднялся, отряхнул штаны.

– Идём. До города к вечеру доберёмся, если не тормозить.

И мы пошли дальше.

Я по дороге, она – в отражениях. В лужах, в ручьях, в стекляшках, валяющихся на обочине. Иногда я ловил её взгляд в случайном осколке и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Странно. С проклятием – и тепло.

Кто бы мог подумать.

К вечеру вдали показались огни города. Порт, бордели, богадельни, тёмные бабки и куча проблем.

– Ну что, Моник, – усмехнулся я. – Добро пожаловать в новую жизнь. Будет весело.

Она мелькнула в тени придорожного камня.

Я почти слышал, как она смеётся. Беззвучно, сквозь нитки.

Моя тварь.

Глава 9: Логово

Глава 9: Логово

Моник

Это место пахло смертью.

Я почувствовала запах задолго до того, как мы вошли. За три квартала. Он перебивал вонь портовых борделей, тухлой рыбы и дешёвого пойла – тяжёлый, сладковатый запах разложения, смешанный с чем-то травяным, приторным.

Плохое место.

Очень плохое.

Я заметалась в отражениях, пытаясь привлечь его внимание. Мелькнула в витрине лавки, в луже у входа, в мутном стекле фонаря. Он не смотрел.

Шёл прямо в эту вонь, как на запах жареного.

Дурак.

Большой дурак.

Лачуга стояла в самом конце грязного переулка, куда даже крысы боялись соваться. Стены покосились, крыша провалилась, вместо двери – рваная циновка, за которой клубилась тьма.

Не просто темнота. Тени.

Живые. Голодные.

Я рванула вперёд, врезалась в невидимую границу на пороге и зашипела от боли. Здесь было столько нечисти, что воздух звенел от напряжения. Моя теневая сущность сжималась, понимая – здесь я не главная. Здесь я – добыча.

Но он уже шагнул внутрь.

И я за ним.

Пусть меня сожрут, но я не оставлю его одного.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло так, что желудок скрутило узлом. Гниль, кровь, старое мясо и ещё что-то – то ли ладан, то ли отрава.

Я прижалась к его ноге невидимой тенью, заслоняя от того, что шевелилось в углах.

Они были везде.

Тени с красными глазами. Духи, облепившие стены, как плесень. Что-то большое в углу, дышащее с присвистом. И в центре всего этого – она.

Старуха.

Сидела на куче тряпья, скрестив ноги. Глаза её горели болотным светом в темноте, кожа свисала складками, длинные седые космы пахли тиной. Рот – чёрная дыра с редкими жёлтыми зубами.

– Драконоубийца, – прошамкала она. Голос был как скрежет камня по стеклу. – Что ты в мой дом привёл?

Я замерла.

Она видит меня. Даже здесь, в темноте, даже невидимую.

– Пахнет... странно... – старуха потянула носом, принюхиваясь. – Грушей... кровью... смертью... нечистью.

Она уставилась прямо на меня. Глаза её сузились, потом расширились, и вдруг она расхохоталась – жутким, каркающим смехом.

– О, забавно! Ты привёл нечисть, драконоубийца! Прямо в мой дом, к моим деткам! – она обвела рукой тьму, и в ответ раздалось шипение. – Часть твоей боли и злости обрела облик... Какая мерзкая.

Я вжалась в пол.

– А пасть закрыта, чтоб не болтала? – старуха наклонилась, вглядываясь в меня. Я почувствовала, как её тени тянутся ко мне, щупают, лижут. – Умно. Такие часто всякую дрянь вываливают. Проклятия-говорунчики хозяев до инфаркта доводят.

Она откинулась назад, довольно жмурясь.

– Десять золотых, драконоубийца. И я сделаю так, что её не станет. Мои духи сожрут её за секунду. Даже не пикнет.

Я вздрогнула.

Посмотрела на него.

Шэйн стоял посреди этого кошмара, сложив руки на груди, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Только желваки ходили.

– Нет, – сказал он спокойно. – Мне нужно не убить. А нити снять.

Старуха замерла.

– Нити снять? – переспросила она медленно. – Зачем?

Шэйн молчал.

– Драконоубийца, – старуха поднялась с тряпья, и я увидела, что она горбата и страшна, как смертный грех. – Ты же сам свою боль прятал и затыкал. Вот она и молчит. И вечно молчать будет. Радуйся.

Она подошла ближе, обошла его кругом, разглядывая, как товар на рынке.

– Радуйся, что тебе не нашептывают на ухо все твои грехи, страхи и ошибки. Не причиняют боль каждый миг. Она немая – она идеальное проклятие. Терпит, молчит, не жалуется. Таких поискать.

Шэйн не двигался.

– И так и быть, – старуха остановилась прямо перед ним, заглянула в глаза. – Пять золотых... и ночь со мной. И проклятие исчезнет прямо сейчас.

Я застыла.

– По одежке видно, что дела твои сейчас плохи, – усмехнулась она, обнажая жёлтые зубы. – Золота нет. А я, может, и стара, но умею многое. До сих пор мужики приходят. Специально. Потому что после меня – забывают всё. И боль, и страх, и проклятия.

Она протянула скрюченный палец, ткнула Шэйна в грудь.

– Ну так что? Убить тварь и развлечься? Выбирай, красавчик. Только быстро – мои детки голодны, а твоя тень вкусно пахнет.

Тени зашевелились активнее. Красные глаза зажглись в темноте со всех сторон.

Я смотрела на него.

Ждала.

Что он выберет? Убить меня за пять золотых и ночь с этой... этой мерзостью? Или...

– Ты глухая? – вдруг спросил Шэйн.

Старуха моргнула:

– Чего?

– Я спросил: ты глухая? Или просто тупая?

Он шагнул вперёд, и тени шарахнулись от него. Даже они чувствовали – этот человек опасен.

– Я сказал: нити снять, а не убить. И не ночь с тобой, старая ты карга. Мне нужно, чтобы она заговорила. Чтобы нитки эти чёртовы исчезли. Сделаешь – заплачу сколько скажешь. Хоть десять золотых, хоть двадцать. Найду. А нет – так и скажи, я пойду дальше искать.

Старуха отступила на шаг.

Впервые за всё время она выглядела растерянной.

– Ты... ты хочешь, чтобы она говорила? – переспросила она. – Зачем? Чтобы проклятие начало тебя жрать по-настоящему?

– Она меня не жрёт, – отрезал Шэйн. – Она меня спасает. И я хочу слышать её голос.

Тишина.

Даже тени замерли.

Я смотрела на него из темноты и чувствовала, как внутри что-то разрывается. Не больно. Скорее... тепло. Огромное, всепоглощающее тепло.

Он хочет слышать меня.

Он правда хочет.

– Чокнутый, – выдохнула старуха. – Ты чокнутый, драконоубийца. Такое только безумцы делают. Свою боль голосом наделить – это же...

– Ты сделаешь или нет?

Она долго смотрела на него. Потом перевела взгляд в темноту, туда, где стояла я.

– Выйди, – приказала она. – Покажись.

Я не двигалась.

– Выйди, я сказала. Хочешь голос – покажись.

Я шагнула вперёд.

Из темноты в круг тусклого света, пробивающегося сквозь щели в крыше.

Маленькая, хрупкая, с чёрными пятнами засохшей крови на боку. Глаза огромные, губы стянуты красным шёлком.

Старуха смотрела на меня долго, очень долго. Потом хмыкнула.

– А она... ничего, – сказала она неожиданно. – Для проклятия – прямо красавица. Ты, драконоубийца, видать, постарался, когда боль копил. Такие только от сильных чувств рождаются.

Она подошла ко мне, протянула руку. Я не отшатнулась – только сжалась внутренне.

Пальцы старухи коснулись ниток.

– Магия принцесс, – пробормотала она. – Древняя. Кривая работа, но древняя. Снять можно. Но не здесь. И не даром.

Она повернулась к Шэйну:

– Тридцать золотых. В ночь полнолуния в месте, которое я укажу. И кое-что ещё...

– Что?

Старуха усмехнулась:

– Ты должен сам захотеть услышать то, что она скажет. Правду. Всю. Даже самую грязную, самую страшную. Когда нитки спадут, она не сможет врать. И ты не сможешь не слышать. Твоя боль заговорит твоим же голосом. Выдержишь?

Шэйн посмотрел на меня.

В темноте, в этом вонючем логове, полном голодных теней, наши взгляды встретились.

– Выдержу, – сказал он. – Она моя. Я всё выдержу.

Старуха покачала головой:

– Чокнутый. Ладно. Через месяц – полнолуние. Приходите к старому храму на Змеиной горе. Там и сделаем. А сейчас – проваливайте. Мои детки нервничают, когда такие, как вы, долго тут стоят. Слишком вкусно пахнете друг другом.

Она махнула рукой, и тени расступились, открывая проход к двери.

Я скользнула в темноту за ним, но на пороге обернулась.

Старуха смотрела на меня.

– Береги его, девочка, – сказала она тихо, одними губами. – Таких, как он, мало. И таких, как ты, – тоже. Редкая вы парочка.

Я кивнула.

И вышла в ночь.

Глава 10: Плохой план

Глава 10: Плохой план

Шэйн Лоро

Гостиница называлась «Толстый краб» и полностью не оправдывала своё название – воняло тухлой рыбой, крабов тут отродясь не видели, а толстым был только таракан, пробежавший по стене, когда мы вошли.

Комната стоила пару медяков за ночь. Соответственно и выглядела: футон с пятнами, стол на трёх ножках, под четвёртую подложена щепка, и зеркало.

Целое зеркало.

Я повесил на него сумку, чтобы не видеть своё помятое лицо, и плюхнулся на футон. Пружины жалобно скрипнули.

– Ну что, Моник, – сказал я в пустоту. – Нам с тобой надо прожить месяц и не сдохнуть. Неплохой план, да?

Она появилась в углу.

Не в зеркале – в углу, живьём. Силуэт, сотканный из теней, с чёрными пятнами на боку там, где раны до конца не затянулись. Видимо, ночью ей легче быть физической.

Она отрицательно мотнула головой.

– Чего? – я приподнялся на локте. – План плохой? Или нити снимать не хочешь?

Кивок. Согласие.

– Не хочешь?

Она кивнула снова.

– И почему?

Моник оглядела комнату. Пусто, только мы. Тогда она подошла к зеркалу, сдёрнула мою сумку и замерла перед стеклом.

Я ждал.

Она подняла руку, вдавила ноготь в палец до чёрной крови. Та выступила сразу – густая, тёмная, почти невидимая в полумраке. И начала писать на зеркале.

Буква за буквой. Медленно, старательно.

Я читал вслух, чтобы и себе, и ей было слышно:

– Обманет...

Пауза. Новое слово.

– Злая...

Ещё.

– Плату потребует не только золотом...

Я смотрел, как буквы расползаются по стеклу чёрными ручьями.

– И голос добра не принесёт...

Она писала дальше, и с каждым словом внутри что-то сжималось.

– Больно будет...

Последняя строка.

– Слова плохие...

Она отступила от зеркала, пряча руки за спину, будто стесняясь.

Чёрные буквы горели на стекле, стекали вниз каплями.

Я молчал долго. Перечитывал каждое слово, вдумывался.

Она боится. Моё проклятие, моя тварь, которая в одиночку шастала по мирам теней и отбивалась от голодных духов – она боится. Не той старухи. Не боли. А того, что я услышу.

– Думаешь, я не выдержу? – спросил я тихо.

Она покачала головой. Подошла ближе, провела пальцем по моей руке. Легко, почти невесомо. Потом показала на себя, на грудь, где сердце, и покачала головой снова.

Не в тебе дело. Во мне.

– Ты боишься, что скажешь что-то, что мне не понравится?

Кивок.

– Что я разозлюсь?

Кивок. И добавила жест – режет воздух ладонью. Убью.

Я усмехнулся:

– Дура. Я тебя убить пытался столько лет – не вышло. А ты боишься, что я разозлюсь из-за пары слов?

Она смотрела на меня своими огромными глазами. В них было столько всего – страх, надежда, любовь и ещё что-то, чему я названия не знал.

– Моник, – я взял её за руку. Тёплую, почти горячую. – Слушай сюда. Я – убийца драконов. Я видел такое, от чего люди седеют за минуту. Я слышал предсмертные крики тварей, которые молили о пощаде на тридцати языках. Я сам делал такое, что в аду за это не похвалят.

Я притянул её ближе.

– Что бы ты ни сказала – это всего лишь слова. Они не страшнее того, что я уже видел и слышал. И даже если ты вывалишь на меня всё дерьмо, которое копилось во мне годами – я выдержу. Потому что я – это я. А ты – моя.

Она замерла.

Потом медленно подняла руку, коснулась ниток на губах. В глазах вопрос: правда?

– Правда, – ответил я. – Я хочу слышать твой голос. Хочу знать, как ты смеёшься. Хочу, чтобы ты позвала меня по имени. Хочу, чтобы, когда я войду в комнату, ты сказала: «Привет, дурак, я соскучилась».

Она улыбнулась. Сквозь нитки, как всегда.

– И плевать мне, какие там слова плохие, – добавил я. – Плевать на боль. Мы справимся. Вместе.

Моник прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо.

Я обнял её, чувствуя, как она дрожит. То ли от страха, то ли от счастья.

– А насчёт старухи, – сказал я в темноту. – Ты права. Обманет, злая, плату потребует. Но другого выхода у нас нет. Слишком мало тех, кто вообще может снять эти нитки. А я не хочу, чтобы ты вечно молчала.

Она подняла голову, посмотрела на меня.

– Так что месяц, – подвёл итог я. – Месяц мы как-нибудь продержимся. Золото найдём. Силы накопим. И пойдём на Змеиную гору встречать полнолуние. А там будь что будет.

Она кивнула.

Потом показала на меня, на себя, сложила руки вместе.

Вместе.

– Да, – согласился я. – Вместе.

Мы сидели в этой вонючей комнате, обнявшись, и я впервые за долгое время чувствовал, что всё будет хорошо.

Или не хорошо. Но правильно.

А это главное.