Текст книги "Убийца драконов и его тень. Красные нити (СИ)"

Автор книги: Марьяша Ришелье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4: Голодные тени

Глава 4: Голодные тени

Моник

Тьма.

Здесь нет зеркал. Нет отражений. Нет его лица, которое я могла бы украсть у стекла, чтобы чувствовать себя живой.

Здесь только тени. Густые, вязкие, они облепляют раны, и от этого боль становится глубже, въедливей. Чёрная кровь всё ещё сочится из боков, разрывая плоть, из которой я соткана.

Я в мире нечисти.

Пространство между мирами, куда уходят проклятия, когда их ранят. Куда уходят тени, когда им негде отражаться. Здесь нет света, нет звуков, только тихое, голодное шевеление вокруг.

Они чувствуют мою кровь.

Я слышу их. Других. Таких же, как я – порождённых чьей-то болью, чьей-то ненавистью, чьим-то отчаянием. Они кружат рядом, щупают тьму длинными пальцами, принюхиваются к моей слабости.

Свежая рана. Свежая кровь. Свежее мясо проклятия, которое посмело стать физическим, чтобы защитить своего хозяина.

Глупая. Какая же я глупая.

– Ты пахнешь жизнью, – шелестит кто-то слева. Голос похож на шорох опавших листьев. – Жизнью человека. Ты пила из него силу.

Я молчу. Рот зашит. Даже здесь, в мире теней, я не могу говорить.

– Она немая, – смеётся другой голос, справа. – Посмотрите на неё. Хозяин зашил ей рот, чтобы не кричала, пока он её мучил?

– Нет, – отвечает третий, и в этом голосе чувствуется старость. Древность. Я поворачиваю голову и вижу его – тень, такую густую, что она почти обретает форму. Старик. Сгорбленный, с длинными руками, почти до земли. Глаза горят тусклым болотным светом. – Это не хозяин. Это сбой. Сама природа проклятия дала трещину, когда рождало её. Видишь нити? Они не снаружи. Они изнутри. Она сама себя зашила, чтобы не навредить ему.

Я отшатываюсь.

Он видит. Он понимает.

– Не бойся, девочка, – старик присаживается рядом, и от него пахнет сыростью и забвением. – Я здесь дольше всех. Я видел тысячи проклятий. Тысячи тварей. Тысячи таких же, как мы.

Мы.

Я никогда не думала о себе как о «мы». Для него я всегда была одна. Его личная тварь. А здесь, в этой тьме, нас много.

И большинство – голодны.

– Ты ранена, – продолжает старик. – Сильно. Ты стала физической, чтобы защитить его. Это запрещено. Проклятия не защищают. Проклятия питаются.

Питаются.

Я знаю это. Каждое мгновение, проведённое рядом с ним, я тяну из него силу. Крохи. Самые малые, какие только можно. Я научилась брать ровно столько, чтобы не причинять боли. Чтобы он не чувствовал, что я рядом.

Но раны меняют всё.

Когда проклятие ранено, оно начинает голодать по-настоящему. Инстинкты просыпаются, звериные, древние. Тянет вернуться к хозяину и пить. Пить его боль, его жизнь, его кровь, пока он не высохнет, как мумия.

Пока не умрёт.

Поэтому я здесь.

Я забилась в самую глубокую тьму, куда только могла доползти. Я зажимаю раны руками, и чёрная кровь течёт сквозь пальцы, привлекая хищников.

Они кружат. Ждут. Чуют мою слабость.

– Ты долго не продержишься, – шепчет кто-то совсем рядом. Молодой голос, почти детский. Я вижу его – мальчик лет десяти, с пустыми глазницами и разорванным ртом. – Они съедят тебя. Ты вкусная. Ты пахнешь им.

Я зажмуриваюсь.

Думать о нём нельзя. Нельзя вспоминать его лицо, его голос, его руки. Каждая мысль о нём – это тепло, которое разливается внутри, но это тепло привлекает их ещё сильнее.

Они чувствуют связь.

– Он зовёт тебя, – говорит старик. – Я слышу. Сквозь миры. Он орёт, как раненый зверь. Ты нужна ему.

Открываю глаза.

Смотрю на старика, и в моём взгляде, наверное, столько боли, что даже он, древний и чёрствый, отводит глаза.

– Нельзя, – пытаюсь показать я одними жестами, потому что нити не дают сказать вслух. – Я убью его. Если вернусь сейчас – убью.

Старик кивает.

– Знаю. Но знаешь что, девочка? Он всё равно умрёт. Без тебя.

Я не понимаю.

– Мы, проклятия, – продолжает он, – мы не просто паразиты. Мы – часть хозяев. Нас вырвали из их боли, но мы – это они. Когда проклятие умирает, часть хозяина умирает тоже. Не сразу. Не быстро. Но необратимо. Он будет сохнуть. Болеть. Сходить с ума от одиночества, которое раньше заполняла ты.

Я мотаю головой.

Нет.

Этого не может быть.

Я не хочу ему вреда. Никогда не хотела. Я только...

– Ты только любила, – заканчивает за меня старик, и в его голосе звучит горькая усмешка. – Дура. Проклятия не любят. Проклятия ненавидят, мучают, пьют. А ты... ты сбой. Ты неправильная. Ты привязана к нему не болью – чем-то другим. И это другое сейчас тебя убьёт. Потому что ты выбрала его жизнь вместо своей.

По щеке течёт слеза.

Чёрная.

Я даже плакать могу только чёрным.

Вокруг смыкается кольцо голодных теней. Они уже ближе. Я чувствую их дыхание – холодное, пустое, вечное.

Мальчик с пустыми глазницами тянет ко мне руку. Длинные пальцы, почти когти, касаются моей щеки, стирают чёрную слезу, пробуют на вкус.

– Вкусно, – шелестит он. – Очень вкусно. Можно я съем тебя?

Я смотрю на него.

Маленький. Жуткий. Такой же была бы я, если бы проклятие принцессы родилось иначе? Если бы я стала настоящей тварью, а не этой... неправильной версией себя?

– Нельзя, – вдруг говорит старик и отталкивает руку мальчика. – Она не для вас.

Все тени замирают.

– Почему? – голодный шёпот со всех сторон.

– Потому что её хозяин – убийца драконов. Потому что он уже убил троих тварей сегодня, даже не вспотев. Потому что если она умрёт здесь, он придёт за нами. Всех найдёт. Всех уничтожит. Я знаю таких людей. Они не прощают, когда отнимают их.

Я смотрю на старика с удивлением.

Он защищает меня?

– Не смотри так, девочка, – он криво усмехается. – Я не добрый. Я просто старый и хитрый. Я чую его ярость. Она прожгла дыру в мирах, когда ты исчезла. Он сейчас там, в своём мире, крушит всё вокруг и зовёт тебя. И если ты не вернёшься, он и правда найдёт способ прорваться сюда. А нам тут такие гости не нужны. Живые люди в мире теней – это катастрофа.

Я зажимаю раны сильнее.

Боль пульсирует в такт сердцу.

– Я не могу, – жестами отвечаю я. – Убью.

– Подожди, – старик наклоняется ближе. – Ты плохо слушала. Я сказал – когда проклятие ранено, оно голодает и может убить. Но если хозяин сам тебя примет... если он сам откроется... проклятие может пить иначе. Не убивая. Питаться не болью, а чем-то другим.

Чем?

– Любовью, – старик пожимает плечами. – Не смотри на меня так. Я сам в это не верю, но легенды ходят. Если проклятие и хозяин связаны не только болью, если есть что-то ещё... они могут стать чем-то большим. Но это риск. Если он не примет – ты высосешь его досуха раньше, чем успеешь моргнуть.

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором – он. Сидит на полу среди осколков, пьяный, окровавленный, злой. Орёт моё имя. Швыряет бутылки.

И в этом крике – не ненависть.

Тоска.

Он тоскует по мне.

Дурак. Великий убийца драконов, циничный генерал, который ненавидит весь мир – тоскует по своему проклятию.

– Он... звал? – показываю жестами.

– Всю ночь, – кивает старик. – И сейчас зовёт. Не переставая. Ты слышишь?

Я прислушиваюсь.

Сквозь толщу миров, сквозь тьму, сквозь голодное шипение теней пробивается его голос.

– Моник... вернись... тварь ты немая... я не разрешал... слышишь... Моник...

Грубый. Хриплый. Пьяный.

Самый прекрасный голос в мире.

Я открываю глаза.

Смотрю на старика.

– Я попробую, – показываю я.

– Умрёшь, – предупреждает он. – Или его убьёшь.

Киваю.

Знаю.

Поднимаюсь, пошатываясь. Чёрная кровь течёт по ногам, собирается в лужицу подо мной. Тени шарахаются – моя кровь жжёт их. Потому что в ней он. Его сила. Его ярость. Его жизнь.

– Девочка... – старик качает головой. – Дура ты.

Улыбаюсь.

Сквозь нитки. Глазами.

Знаю.

И шагаю в пустоту.

Тьма смыкается надо мной, разрывает на части, собирает заново. Миры скользят сквозь тело, оставляя ожоги. Я лечу сквозь боль, сквозь страх, сквозь голод, который рвёт внутренности, требуя вернуться и пить.

Я лечу к нему.

Потому что он зовёт.

Потому что даже если я убью себя – я хочу умереть рядом.

Я хочу видеть его лицо.

В последний раз.

Хотя бы в отражении.

Глава 5: Чёрный угол

Глава 5: Чёрный угол

Моник

Тьма выплюнула меня в самый тёмный угол комнаты, и я благодарна ей за это. Здесь, за старым комодом, куда не достаёт свет одинокой свечи, меня не видно.

Не видно.

Значит, не будет этого взгляда, полного ненависти. Не будет криков. Не будет очередной бутылки, летящей в моё отражение.

Я просто постою здесь. Посмотрю на него. В последний раз.

Он спит.

Уткнулся лицом в стол, разметав руки среди пустых бутылок и осколков. Кимоно пропиталось саке и кровью – его кровью, из порезанных ладоней. Он даже не перевязал их. Дурак.

В комнате разгром. Всё, что могло давать отражение, разбито, перевёрнуто, расшвыряно. Он искал меня. Он звал.

А я стояла там и слушала.

Чёрная кровь всё ещё течёт из ран на боку. Медленно, но безостановочно. Она заливает пол подо мной, впитывается в старые доски, оставляя тёмное пятно, которое уже не оттереть.

Утром слуги найдут его спящим среди этого кошмара.

И найдут чёрное пятно в углу.

Пятно, которое когда-то было проклятием. Которое когда-то пыталось быть чем-то большим.

Голод рвёт меня изнутри.

Я даже не знала, что проклятия могут так хотеть есть. Это не похоже на человеческий голод. Это дикое, животное чувство, когда всё внутри сворачивается в тугой узел и требует только одного – пить.

Пить его.

Он так близко. Всего несколько шагов отделяют меня от него. Я чувствую тепло его тела даже на расстоянии. Слышу, как бьётся сердце. Медленно, ровно – пьяный сон без сновидений.

Одна капля его крови. Один глоток его жизни – и мои раны затянутся. Я снова стану целой.

Я делаю шаг вперёд.

Останавливаюсь.

Нет.

Нельзя.

Если я начну пить – не смогу остановиться. Голод слишком силён. Я высосу его досуха, пока он даже не проснётся, и только утром слуги найдут не чёрное пятно в углу, а мёртвое тело за столом.

Этого не будет.

Я не для этого возвращалась.

Я прижимаюсь спиной к стене, вжимаюсь в угол, становлюсь как можно меньше. Чёрная кровь капает на пол – кап, кап, кап. Тихий звук, почти неслышный, но мне кажется, он гремит, как набат.

Он шевелится во сне.

Хмурится. Что-то бормочет.

– Моник...

Моё имя.

Он зовёт меня даже во сне.

Сжимаюсь сильнее, вцепляюсь ногтями в собственные руки, чтобы не поддаться искушению подойти ближе. Ногти входят глубоко, но боли нет. Только голод. Только жажда.

Я смотрю на него.

Рассматриваю каждую чёрточку. Шрам на скуле – память о том драконе. Тёмные круги под глазами – он давно не спал нормально. Грубые ладони, которые держали меч, убивающий драконов... и которые сегодня держали меня. Когда я умирала на камнях, он прижимал меня к себе.

Вспоминать об этом больно.

Потому что это было тепло. Настоящее. От него.

А теперь я стою в углу и умираю, потому что не могу взять ещё.

– Дурак, – шепчу я одними губами. – Зачем звал? Зачем тебе тварь, которая тебя убивает?

Во сне он снова бормочет:

– Не смей... уходить... я сказал...

Улыбаюсь сквозь нитки.

Даже во сне командует. Генерал.

Чёрная кровь течёт всё быстрее. Ноги подкашиваются, и я сползаю по стене вниз, сажусь прямо в лужу, которую сама же и натекла. Холодно. Здесь, в мире людей, холодно по-другому. Не так, как в мире теней. Здесь холод пронизывает, а там – просто пустота.

Я закрываю глаза.

Голод чуть отступает, когда я не смотрю на него. Когда прячусь в темноту под веками. Там, внутри себя, я могу представить, что мы просто сидим рядом. Он пьёт своё саке, а я смотрю. Как всегда.

Как раньше.

Когда он ещё не знал, что я могу быть физической. Когда я была просто отражением, которое бесило, но не убивало.

Вспоминаю, как он назвал меня Моник.

Тот вечер в борделе. Пьяный, злой, после неудачной охоты. Я появилась в зеркале, и шлюха заорала. А он посмотрел на меня и вдруг расхохотался. Страшно так, надрывно.

– Даже у твари должно быть имя, – сказал он. – Будешь Моник. Чтобы я знал, кого посылать, когда ты снова вылезешь из теней.

Я не обиделась.

Мне имя понравилось. Оно было моим. Только моим. Он дал мне его сам. Не принцесса, не проклятие, не кто-то ещё. Он.

С тех пор каждый раз, когда он кричал «Моник, тварь!», я чувствовала что-то тёплое внутри. Словно погладил.

Глупая.

Какая же я глупая тварь.

Открываю глаза.

Он спит. Свеча догорает, оплывая воском на стол. Тени в комнате сгущаются, и в этих тенях я почти не видна. Скоро стану совсем невидимой. Скоро стану просто пятном на полу.

Чёрным пятном.

Утром слуги будут гадать, что это – пролитое саке, грязь с улицы или кровь какого-то зверя. А хозяин гостиницы будет ругаться, что теперь полы перестилать надо.

Я улыбаюсь.

Простите, господин хозяин. Не специально я вам полы порчу.

Голод снова дёргает внутренности, и я зажимаю рот рукой, хотя кричать всё равно не могу. Нити держат крепко. Они не дадут мне закричать, даже если я буду умирать в муках.

Может, это и к лучшему.

Не разбужу его.

Пусть спит.

Пусть не видит, как его проклятие истекает чёрной кровью в тёмном углу. Пусть запомнит меня той, в зеркале – жуткой, с нитками, но целой. Не этой развалиной, которая даже стоять не может.

Веки тяжелеют.

Сознание уплывает, растворяется в темноте. Я чувствую, как мир теней снова тянет меня к себе, зовёт обратно. Там безопасно. Там не надо бороться с голодом. Там можно просто лечь и умереть, и другие тени сожрут тебя, и всё закончится.

Но я цепляюсь.

Пальцами за скользкий от крови пол. Смотрю на него сквозь мутную пелену.

Не уходи. Не оставляй меня. Я хочу видеть тебя. Даже если умираю – хочу видеть.

Он вдруг вздрагивает во сне.

Рука его дёргается, смахивает пустую бутылку на пол. Она катится с глухим стуком, останавливается где-то в темноте.

– Моник... – отчётливо, громко. Не бормотание – почти крик.

Он просыпается.

Резко садится, дикими глазами обводит комнату. Хватает меч, который всегда рядом.

– Где ты?!

Я замираю.

Не дыши. Ты и так не дышишь. Не шевелись. Ты тень. Ты пятно. Ты ничто.

Но его взгляд скользит по комнате, останавливается на тёмном углу за комодом. На мне.

Видит.

– Моник...

Голос странный. Не злой. Не пьяный.

Растерянный.

Он встаёт, пошатываясь, и идёт ко мне. Меч падает на пол, звякает. Ему плевать.

– Ты здесь... – он подходит ближе, и я вижу его лицо. Глаза широко открыты, в них страх. Настоящий, человеческий страх. – Ты вся в крови... Моник...

Я мотаю головой.

Не подходи. Не трогай меня. Я убью тебя.

– Молчишь, – он опускается на колени прямо в лужу чёрной крови, не замечая. – Вечно молчишь. Но ты здесь. Ты вернулась.

Он тянет руку, чтобы коснуться меня.

Я отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Голод взвывает внутри, требуя: дай ему коснуться, впиться в него, пить, пить, пить!

Нельзя!

– Не трогай, – шевелю губами беззвучно. – Пожалуйста. Не трогай.

Он замирает.

Смотрит на мои губы, на нитки, на то, как я пытаюсь сказать.

– Ты... ты пытаешься говорить?

Киваю. Осторожно.

– Я не слышу, – он хмурится.

Киваю снова.

Он вдруг зло бьёт кулаком по полу.

– Чёртова принцесса! Чёртово проклятие! Даже рта тебе не оставила!

Я смотрю на него с удивлением.

Он злится не на меня. На принцессу. За то, что я немая?

– Ладно, – выдыхает он, берёт себя в руки. – Ладно. Ты ранена. Сильно. Что делать? Как тебе помочь?

Я качаю головой.

Никак.

Проклятия не лечат. Проклятия либо пьют, либо умирают.

– Ты не можешь говорить. Но можешь писать? Показать как-то?

Писать.

Я задумываюсь. Пальцем на полу? Но кровь чёрная, её видно.

Я осторожно, очень медленно, чтобы не коснуться его, провожу пальцем по полу рядом с собой. Чёрная линия ложится на дерево.

– Кровью? – он понимает сразу. – Пиши. Я прочитаю.

Я вывожу буквы. Медленно, потому что сил почти нет.

Н-Е– П-О-Д-Х-О-Д-И

Он читает вслух:

– Не подходи... Почему?

Я пишу дальше.

У-Б-Ь-Ю

– Убью? – он усмехается. – Ты? Меня? Да ты всю нежизнь только и делала, что от тварей защищала. Не врёшь?

Мотаю головой.

У-Б-Ь-Ю. Н-Е-Ч-А-Я-Н-Н-О. Г-О-Л-О-Д.

– Голод, – повторяет он. – Ты голодна? Хочешь есть? Я принесу...

Трясу головой. Нет. Не то.

Пишу, торопясь, чувствуя, как темнеет в глазах.

Т-Ы. Е-Д-А. П-Ь-Ю Т-В-О-Ю Ж-И-З-Н-Ь. Е-С-Л-И К-О-С-Н-Е-Ш-Ь-С-Я – Н-Е О-С-Т-А-Н-О-В-Л-Ю-С-Ь.

Он читает.

Молчит долго. Смотрит на меня, на чёрную кровь, на буквы, на мои руки, которые дрожат от напряжения.

– Значит, если я тебя коснусь – ты высосешь меня досуха?

Киваю.

– А если не коснусь – умрёшь?

Киваю.

– Красивый выбор, – усмехается он горько. – Либо я сдохну, либо ты. И никак иначе?

Развожу руками.

Прости.

Прости, что я такое. Прости, что не могу быть нормальным проклятием. Прости, что люблю тебя так, что лучше умру, чем наврежу.

Он смотрит на меня долго, очень долго. В глазах его что-то меняется. Злость уходит, остаётся только усталость и... нежность? Нет, не может быть.

– А если я сам? – вдруг спрашивает он.

Не понимаю.

– Если я сам дам тебе? – он протягивает руку, но не касается. Замирает в миллиметре от моего лица. – Пить. Не случайно, не в голодном угаре. А осознанно. Я даю – ты берёшь. Сколько надо, чтобы выжить. Останавливаешься, когда я скажу. Сможешь?

Смотрю на него во все глаза.

Он предлагает... он предлагает мне пить его? Добровольно?

– Я сильный, – говорит он просто. – Я убийца драконов. Во мне силы много. На одну маленькую тварь хватит.

Маленькую тварь.

Так он меня называет.

И в этом имени сейчас столько нежности, что хочется плакать.

Осторожно, боясь спугнуть, я киваю.

– Тогда давай договор, – он садится напротив, прямо в мою кровь, не морщась. – Я буду кормить тебя понемногу. Каждый день. А ты – останешься. Будешь жить. И будешь рядом. Идёт?

Я смотрю на него.

На этого странного, злого, циничного человека, который ненавидел меня столько лет, а теперь сидит в луже моей чёрной крови и предлагает сделку.

Предлагает мне жизнь.

– Моник, – он тянет руку и на этот раз не останавливается. Кладёт ладонь мне на щеку. Тёплую, живую, настоящую. – Я разрешаю. Пей.

Голод взрывается внутри ураганом.

Я чувствую его жизнь под пальцами, чувствую, как кровь бежит по жилам, как бьётся сердце – сильно, ровно, надёжно.

Я прижимаюсь губами к его запястью.

Нити мешают, но сквозь них я чувствую вкус.

Вкус соли, стали, саке и чего-то такого, от чего хочется жить.

Я пью.

Осторожно, маленькими глотками, борясь с инстинктами, которые требуют пить жадно, много, всё.

Он не отдёргивает руку.

Гладит меня по голове другой рукой, как нашкодившего котёнка.

– Пей, маленькая. Пей. Я же сказал – разрешаю.

Раны на боку начинают затягиваться.

Чёрная кровь останавливается.

Я живу.

Благодаря ему.

Снова.

Глава 6. Накормить проклятие

Глава 6. Накормить проклятие

Шэйн Лоро

Она вернулась.

И я впервые за долгое время... рад. Чертовски рад.

Я даже не думал, что умею так радоваться. Думал, во мне всё выгорело – после драконов, после проклятия, после принцессы, после лет одиночества, когда единственным собеседником было отражение с зашитым ртом.

Ан нет.

Сижу на полу в луже её чёрной крови, смотрю, как она прижимается губами к моему запястью, и чувствую такое, чего не чувствовал никогда.

Даже когда первого дракона завалил – была гордость, азарт, адреналин. Даже когда с первой девицей переспал – было приятно, но быстро прошло. Даже когда меня из чрева матери вытащили на свет – я, говорят, орал благим матом, но скорее от недовольства, что в этот паршивый мир попал.

Сейчас всё иначе.

Сейчас внутри разливается что-то тёплое, тягучее, почти забытое. Я шарил в памяти, пытаясь найти название этому чувству, и нашёл только одно слово.

Счастье.

Твою мать. Я, Шэйн Лоро, убийца драконов, циничный мерзавец, который никого не любил и не собирался, – я счастлив. Потому что моё проклятие вернулось и пьёт мою кровь.

Дожил.

Шут, блин.

Она пьёт осторожно, маленькими глотками. Я чувствую, как она борется с собой – инстинкты рвут её в клочья, требуют пить больше, быстрее, а она сдерживается. Берёт ровно столько, чтобы выжить.

Умница.

Глажу её по голову свободной рукой. Волосы у неё мягкие, странно. Я думал, у проклятий волосы как пакля, а тут шёлк почти. И пахнет от неё... не знаю чем. Не цветами, не кровью. Просто... ей. Запах, который я узнаю из тысячи.

– Пей, маленькая, – бормочу я. – Пей. Я же сказал – разрешаю.

Она поднимает на меня глаза.

Впервые я вижу в них не тоску, не печаль, не эту дурацкую собачью преданность. В них что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё переворачивается.

Благодарность? Нет. Больше.

Она смотрит на меня так, будто я – весь её мир. Будто кроме меня ничего нет и не надо.

Странное чувство, когда на тебя так смотрят. Я привык к страху, к ненависти, к уважению с примесью опаски. К тому, что люди отводят глаза, когда я прохожу мимо. А тут – смотрит. Прямо. И не отводит.

И не боится.

Хотя должна бы. Я же её убить пытался. Сто раз. Зеркала бил, проклятия слал, мечом замахивался.

А она всё равно смотрит вот так.

Дура.

Моя дура.

– Напилась? – спрашиваю тихо.

Она кивает, но губ не отрывает. Ещё чуть-чуть. Жадно так, по-детски.

– Ладно, давай ещё. Я не сахарный.

Она качает головой и отстраняется.

Смотрит на моё запястье – там, где губы касались, кожа чистая. Ни укуса, ни следа. Странно. Я думал, проклятия прокусывают вены, пьют кровь, оставляют отметины. А тут – ничего. Будто и не было.

Она показывает на раны у себя на боку. Они затянулись. Чёрная кровь больше не течёт.

– Вылечилась, – понимаю я. – Хорошо.

Она улыбается.

Сквозь нитки.

Я вижу, как глаза её смеются, и вдруг понимаю, что эта улыбка – самое прекрасное, что я видел в жизни. Жуткая, невозможная, неправильная – а мне плевать.

Моё.

Она моя.

А потом она вдруг заваливается на бок. Прямо мне в руку.

– Эй! – я подхватываю её, не даю упасть в лужу. – Ты чего?

Глаза закрыты. Дышит – ровно, глубоко. Спит.

Просто отключилась.

Я замираю, боясь пошевелиться. Она лежит у меня на руках – маленькая, хрупкая, почти невесомая. И тёплая.

Тёплая, твою мать!

Я всегда думал, что она холодная. Когда она появлялась в отражениях, от неё веяло таким холодом, что зубы сводило. Я был уверен – коснусь, и пальцы примерзнут.

А она горячая. Почти как живой человек. Горячее, пожалуй.

Я осторожно провожу пальцем по её щеке. Гладкая кожа, тёплая, чуть влажная от слёз, которые она, видимо, проливала там, в темноте. Дохожу до ниток на губах.

Грубый шёлк. Впивается в губы глубоко, почти прорастает сквозь них. Интересно, ей больно? Она чувствует это? Или проклятия не чувствуют боли?

Смотрю на неё спящую.

Такая беззащитная. Такая... живая. Хотя какая там жизнь – проклятие, тварь, порождение тьмы. А лежит у меня на руках, и я боюсь дышать, чтобы не разбудить.

Осторожно, чтобы не потревожить, подтягиваю её ближе, устраиваю поудобнее. Сам приваливаюсь спиной к стене – всё равно уже сижу в этой луже, чего вставать.

Свеча догорает, комната погружается в темноту.

Но теперь здесь не страшно. Потому что она здесь. Тёплая, живая, моя.

Я сижу, смотрю на неё и думаю.

О том, как много лет ненавидел. Как бил зеркала. Как проклинал принцессу. Как хотел избавиться от этой твари.

А она всё это время просто была рядом. Смотрела. Ждала.

Чего ждала?

Чтобы я перестал быть идиотом?

Похоже на то.

– Моник, – шепчу я в темноту. – Ты как? Слышишь меня?

Она не отвечает. Спит.

Пальцы её вздрагивают во сне, и она ещё сильнее прижимается ко мне. Будто боится, что я исчезну. Или что она снова окажется в той темноте, одна.

Я кладу руку ей на спину, притягиваю ближе.

– Я здесь, – говорю тихо. – Никуда не уйду. Спи.

Я правда никуда не хочу уходить.

Впервые за многие годы мне есть ради кого остаться. Даже если это проклятие. Даже если это тварь с зашитым ртом. Даже если весь мир будет против.

Она моя.

А я – её.

И плевать я хотел на всё остальное.

Засыпая прямо на полу, в обнимку с собственным проклятием, я думаю о том, что утро будет интересным. Надо будет разобраться, как теперь жить. Как кормить её, не убивая себя. Как защищать от тех тварей в мире теней, которые хотели её сожрать. Как, в конце концов, найти ту рукожопую принцессу и выбить из неё информацию, можно ли снять нитки с её губ.

Я хочу услышать её голос.

Хотя бы раз.

Но это завтра.

А сегодня – пусть спит. У меня на руках.

Я улыбаюсь в темноте и закрываю глаза.

Чёртова тварь.

Чёртова Моник.

Чёртово счастье, которое я нашёл там, где меньше всего ожидал.

В собственной боли.