Текст книги "Крайняя мера"

Автор книги: Мартин Стивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 3

Отец Гарнет чувствовал себя так, словно его заточили в темницу. Деревянно-кирпичное здание, в стенах которого скрывалось огромное количество тайников, в течение многих лет служило иезуитам надежным убежищем. В камине весело потрескивал огонь, лучи заходящего солнца мягко освещали отделанные дубом стены, а на столе стояла бутыль с вином. О такой тюрьме можно только мечтать. И все же тюрьма всегда остается тюрьмой.

С соседнего луга донесся горестный плач кроншнепа, отзываясь болью в душе священника. За всю свою жизнь отец Гарнет не ощущал такой усталости. Нет, он не разуверился в религии, и всякий раз, когда призывал на помощь Создателя, на него, как и прежде, накатывалась волна щемящей нежности и пронизывающей душу любви. Его чувства ничуть не ослабели и не стали менее искренними. Просто иногда человек доходит до крайней степени изнеможения.

Сколько лет ему пришлось провести в Англии, сражаясь за истинную веру, не щадя жизни? Ведь вера и была его жизнью.

Отец Гарнет уже не помнил, сколько времени скитался по разным домам, меняя костюмы и внешность, шепотом читая мессы в чужих комнатах с плотно закрытыми ставнями. В Англии священник-иезуит чувствует себя диким зверем, на которого идет непрестанная охота. Но загнанному зверю по крайней мере даруется легкая смерть. Пойманного католического священника привязывают к деревянной решетке, которую прикрепляют к лошади, а затем таскают по всем улицам на потеху толпе, пока не довезут до эшафота. Там его подвесят за шею, но не дадут умереть сразу, а несколько раз перережут веревку, потом отрежут гениталии и швырнут в лицо. Наконец палач возьмет нож и вырвет из груди сердце, чтобы показать окровавленный кусок мяса ревущей в исступлении толпе: «Вот сердце вероотступника и предателя!»

Погруженный в мрачные мысли отец Гарнет уже чувствовал шероховатую веревку у себя на шее и слышал зловещий скрежет металла. Что это, минутная слабость? О чем же молить Господа? Об избавлении от страшных мук или, наоборот, чтобы Всевышний испытал его и избрал мучеником во имя святой веры? Будучи человеком достойным, священник не просил ни того ни другого, так как первое является трусостью, а второе противоречит истинной вере. Он просто молил Господа даровать ему мудрость для постижения истины.

«О Господи! Почему ты покинул меня?»

Услышав стук копыт за окном, Гарнет насторожился и выжидающе посмотрел на колокольчик над камином. Если это верный слуга с предупреждением о грозящей опасности, придется срочно бежать через коридор в соседнюю комнату, прихватив с собой бутыль и бокал. Никто не должен догадаться о его присутствии. В камине поддерживался слабый огонь, а пепел в корзине свидетельствовал о том, что его разжигают каждый день. За камином находилось убежище, куда можно попасть с помощью тайного рычага. В убежище на видном месте лежали четки и распятие, а по углам валялись засохшие остатки пищи и экскременты. Прислуге приказали справлять здесь нужду каждые три дня, чтобы у шпионов, явись они сюда, не возникло сомнений относительно местопребывания католического священника.

Настоящее убежище, с трудом вмещавшее двоих человек, находилось еще дальше, и проникнуть туда могли только люди, которые точно знали, что для этого нужно сделать. Даже самый жаркий огонь, разведенный в камине, не мог причинить вреда обитателям второго убежища, хотя находиться в это время в первом было весьма опасно.

Со стороны будки привратника послышались радостные возгласы приветствия, и отец Гарнет успокоился и снова удобно расположился на стуле.

Гарнет всякий раз приходил в ужас при мысли о дьявольском заговоре, задуманном молодым безумцем Кейтсби, который к тому же посвятил в свои планы слугу, а потом, желая успокоить беднягу, отправил его на исповедь к отцу Тесимонду. Слуга оказался гораздо благоразумнее своего господина, хотя ничего необычного в этом нет. Что до отца Тесимонда, тот, выслушав исповедь, тут же помчался к Гарнету, чтобы, в свою очередь, исповедоваться и облегчить душу.

Далее начался настоящий кошмар. Гарнет не имел права нарушить тайну исповеди и рассказать о том, что услышал от отца Тесимонда, не погубив своей бессмертной души. Священник понимал, что если Кейтсби удастся осуществить свой безумный замысел, это приведет не только к гибели представителей палаты лордов и правительства Англии, но и к полному крушению дела католицизма в Англии на долгие годы, может быть, навсегда. Вся страна объединится и направит свой гнев против папистских самозванцев. По лицу отца Гарнета катились слезы. Молодой дурак не мог придумать ничего ужаснее, а он сам связан страшной клятвой и не имеет права разгласить жуткую тайну. Нужно убедить Кейтсби отказаться от безумного замысла. Лучше всего отправить гонца к папе римскому. Если сам папа осудит заговор, то даже такому спесивому честолюбцу, как Кейтсби, придется признать его безрассудность.

Внезапно резкая боль в желудке пронзила тело. Слишком много еды и вина при полном отсутствии физических упражнений. Или дурное предзнаменование, напомнившее о ноже палача, пронзающем мягкую плоть перед лицом озверевшей толпы? Гарнет с трудом поднялся на ноги и подошел к камину. У него начался приступ рвоты.

Обнаженный Грэшем стоял в огромном чугунном чане и с наслаждением соскребал с покрасневшего от горячей воды тела все намеки на грязь. Еще не рассвело, и комнату тускло освещали две оплывшие свечи. Манион пристроился в углу с огромным полотенцем в руках и молча наблюдал за утренним ритуалом омовения. Аккуратно разложенная одежда хозяина покоилась на двух табуретах.

Манион с удовлетворением рассматривал по-прежнему красивое тело Грэшема. И зачем надо портить такую красоту водой? Он знал все шрамы на теле Генри и даже помнил, когда и при каких обстоятельствах появился каждый из них. Все раны давно зажили, оставив после себя рубцы. Высокая, широкоплечая фигура Грэшема с узкими мускулистыми бедрами могла служить образцом мужской красоты, а его мощная грудь, покрытая негустой растительностью, выглядела куда привлекательнее, чем искусственный покров из мертвых морских водорослей, которым многие щеголяли. Манион с искренним восхищением рассматривал тело хозяина, не испытывая ни малейшей неловкости, и знай Грэшем о мыслях слуги, они бы его также ничуть не смутили. Маниону был знаком каждый дюйм на теле хозяина, Когда Генри был ребенком, Манион таскал его на плечах по яблоневым садам, оглашая окрестности дикими воплями, и ударил лишь однажды, когда семилетний мальчишка властно потребовал от него исполнения своего приказа, как от простого слуги. Спустя годы этот случай стерся из памяти, когда полуживой Грэшем, весь покрытый страшными ранами, тихо стонал от боли на руках у Маниона. Долгие месяцы Манион кормил и выхаживал его. Не произнося ни слова, верный слуга часами держал пищу у лица больного, а когда видел, что это не дает желаемого результата, просто запихивал еду ему в рот.

Не дожидаясь сигнала, Манион шагнул вперед и накинул полотенце Грэшему на плечи.

– Черт побери, дружище, от тебя несет какой-то дрянью! Чем ты занимался прошлой ночью? – поинтересовался Генри, не оборачиваясь. Затем он вышел из чана и обмотал полотенце вокруг себя.

– Я исполнял свой долг, молодой господин, – бесстрастным голосом ответил Манион.

– И в чем заключается твой долг? – поинтересовался Грэшем, испытывая раздражение, что затеяв разговор в столь ранний час.

– Видите ли, сэр, ведь я – мужчина, а наш мир нужно заселять людьми.

«И это лишний раз доказывает, что не следует ввязываться в разговоры со слугами», – отметил про себя Грэшем, но вслух ничего не сказал.

Он позволил Маниону одеть себя. Генри уже и сам не помнил, когда Джейн стала спать с ним в одной постели, независимо от его плотских желаний. Это произошло вскоре после их первой безумной ночи любви. Когда девушка отдалась в первый раз и после любовных ласк отодвинулась к краю и повернулась к нему спиной, Грэшем хотел было возмутиться, считая свою кровать последней цитаделью, где можно остаться наедине с собой. Но при взгляде на плавные изгибы стройного юного тела, утомленного любовью, ему вдруг захотелось придвинуться поближе, что он и сделал, прежде чем погрузиться в безмятежный здоровый сон. Проснувшись утром, Грэшем обнаружил, что Джейн уже упорхнула, чтобы заняться обычными домашними делами.

Генри не понимал, как случилось, что, овладевая телом девушки, он против воли впустил ее к себе в душу.

Джейн никогда не вмешивалась в безмолвный ритуал утреннего омовения и предоставляла Генри заботам Маниона. Отношения, установившиеся между Джейн и Манионом, оставались для Грэшема одной из самых непостижимых загадок. С того первого дня, когда девочка потребовала, чтобы ее сняли с лошади Маниона, между ними не возникло ни одного разногласия. В присутствии Генри они вели себя сдержанно и болтали о всякой ерунде. Временами Грэшему казалось, что они пользуются каким-то специально придуманным языком, которого ему не дано понять. Генри и в голову не приходило, что юную девушку и преданного слугу объединяет безграничная любовь к его особе.

На завтрак подали парное молоко, привезенное с полей близ Ислингтона, и ароматный свежий хлеб, испеченный здесь же в доме, а также сыр и нарезанный полосками и поджаренный до темной корочки, как на походном костре, бекон. Его вкус Генри запомнил на всю жизнь. Затем принесли приготовленный на молоке омлет и пирог с говядиной. В Кембридже доктор Перс советовал Грэшему съедать сытный завтрак, которому полагалось быть самой обильной трапезой за день. Грэшему такой распорядок нравился, но он знал, что многие люди не завтракают вовсе.

Когда Генри закончил завтрак, Манион вышел из комнаты и вернулся вместе с одной из девушек, работавших на кухне, которая быстро вытерла стол. Вдруг послышался шелест платья, и по комнате разнесся нежный аромат духов. Генри не требовалось оборачиваться, чтобы понять, кто пришел. Он сделал знак рукой, приглашая Джейн и Маниона сесть за стол.

Манион налил себе в кружку пива и залпом ее осушил. Последовавшая за этим отрыжка напоминала трубный глас Судного дня. Джейн лишь слегка улыбнулась, а Грэшем не мог сдержать возмущения.

– Ты омерзителен! – заявил он.

– Да, сэр, я омерзителен. – Манион налил себе вторую кружку и с веселым видом поставил перед собой. – Зато я больше не испытываю жажды, за что премного вам благодарен.

Грэшем никогда не задумывался, многие ли джентльмены его положения обсуждают после завтрака самые насущные вопросы со слугой и любовницей. Но кого еще Господь наградил слугой, который за одно утро оказался абсолютным победителем в двух словесных поединках с хозяином? Девушка же с первых дней показала, что ее ум в полной мере соответствует прекрасному телу, что несказанно раздражало Грэшема. Гораздо проще и удобнее, когда прекрасное тело принадлежит женщине, а острый ум – мужчине. Как-то раз он поведал о своих соображениях Джейн. Та на минуту задумалась, после чего Генри получил сильные удар постельной грелкой.

Они расположились на верхнем этаже, в одной из самых любимых комнат Грэшема, отделанной потемневшим от времени дубом, свидетелем войны Алой и Белой розы. Огромное окно и балкон выходили на улицу, и хотя Генри не пожалел денег на покупку стекол, в комнате отчетливо слышался гул просыпающегося Лондона. Окна были застеклены во многих домах, но их владельцы, как и Грэшем, не торопились снимать огромные ставни, служившие надежной защитой от воров и любопытных глаз. Когда Генри вошел в комнату, Манион открыл ставни, и взору присутствующих открылся бесцветный и дымный лондонский рассвет.

Грэшем вкратце рассказал о событиях последних дней, которые не давали ему покоя. Казалось, Генри разговаривает сам с собой и никого не замечает, но он ни минуты не сомневался, что присутствующие ловят каждое его слово. Он поведал о смерти Уилла Шедуэлла, о своей встрече с Сесилом и странном задании, касающемся Бэкона. Джейн и Манион хорошо изучили привычки Грэшема и понимали, что размышления вслух помогают ему расставить факты по местам и ускоряют работу мысли. Во время рассказа Генри барабанил пальцами по деревянному столу – большая редкость для человека, привыкшего держать себя в руках и не давать воли чувствам.

– Мне тревожно. Я не знаю, в чем дело, но чувствую: творится неладное. Такое же ощущение, как перед мятежом Эссекса. Джейн, о чем болтают на рынках, в лавках и в соборе Святого Павла?

Старый собор Святого Павла, или Сент-Пол, построенный за шесть столетий до Великого лондонского пожара, находился в центре Лондона, в западной части Чипсайда, и занимал площадь более двенадцати акров. Несколько лет назад его колокольня была разрушена ударом молнии, но, несмотря на это, здание по-прежнему возвышалось над городским центром. Здесь собирались толпы ростовщиков и любители нового табака, который продавался тут же. Сюда приходили слуги в поисках работы, молодые щеголи демонстрировали модные наряды, а младшие сыновья из обедневших дворянских семей старались прошмыгнуть незамеченными, стыдливо пряча под плащом потертый камзол. Здесь воздвигались эшафоты, и несчастные корчились в предсмертных муках под доносившиеся из собора звуки проповеди. Тут встречались протестанты и католики, благородные джентльмены и наемные убийцы, знатные дамы и содержательницы публичных домов. Часто такие встречи заканчивались потасовкой. К собору стекались толпы приехавших в Лондон деревенских жителей, которые привлекали многочисленных мошенников, наживавшихся на их неопытности. На рыночной площади можно было узнать самые последние новости и городские сплетни, и соперничать с этим местом мог только двор его величества.

Джейн ходила к собору почти каждый день и посещала находившиеся там книжные лавки. Она научилась читать и уже успела прочесть все книги в библиотеке, собранной отцом Грэшема. Девушка обращалась к Генри за деньгами только для того, чтобы пополнить домашнюю библиотеку очередной новинкой, на что Грэшем всегда с радостью соглашался. Благодаря стараниям Джейн его библиотека превратилась в лучшую в Лондоне. Еще будучи ребенком, Джейн сделалась счастливым талисманом для книготорговцев, которые наперебой заманивали ее в свои лавки. Они знали, что девочка является воспитанницей сказочно богатого и таинственного Генри Грэшема, а через некоторое время она стала называться его племянницей. Каждую пятницу Джейн с торжественным видом совершала обход книжных лавок, где ей продавали книги по самой выгодной цене во всем Лондоне, не говоря уже о том, что очень скоро девушка оказалась одним из любимейших объектов для городских сплетен.

– Книголюбы обсуждают пьесу Джонсона «Падение Сеяна». Года два назад ее поставили в «Глобусе». Она не слишком-то хороша, очень уж затянутая и шумная. Мы с Мартой ее видели. Сначала ее взял Торп, но потом отказался печатать, и теперь за это взялся Блаунт. Друзья говорят Джонсону, что пьеса хорошая, но за спиной называют ее ужасной дрянью, и Джонсон злится на весь мир.

Джейн со счастливой улыбкой рассказывала о сплетнях, услышанных в книжных рядах.

– А разве Джонсон когда-нибудь был в ладу с окружающим миром? – со смехом спросил Грэшем, пытаясь представить мир, где его друг Джонсон будет жить спокойно. – Как тут не злиться, когда из преисподней тебе подмигивает призрак Кита Марло, а умная бестия Шекспир собирает в «Глобусе» целые толпы? Но ведь ходят и другие сплетни?

– Там, где я бываю, всегда сплетничают, но о Бэконе ничего особенного не говорят, – сказала Джейн и, задумавшись, наморщила лоб, – так, обычные факты.

– И что же это за обычные факты? – тихо поинтересовался Генри.

– Говорят, что он очень честолюбив, что он юрист и член парламента и ради карьеры продаст королю душу. Его нареченная – настоящая мегера, и поэтому Бэкон предпочитает общество молодых людей, так же как его будущая супруга, – Джейн тихо хихикнула. – Нет никаких слухов о том, что он принуждает юношей к вступлению в греховные связи. В наше время стремление к новым ощущениям вошло в моду. Любой придворный, идущий в ногу с модой, не упустит случая упомянуть, что без женщин ему не обойтись, но по-настоящему он любит только своего юного фаворита. – Джейн посмотрела Грэшему прямо в глаза.

– Как дерзко и неосмотрительно с их стороны, – задумчиво сказал Генри. – А ходят ли сплетни о подстрекательстве к мятежу, измене и заговорах?

– Много сплетничают о короле, – ответила Джейн. – Говорят, у него начинается истерика при виде холодного оружия.

Ходили слухи, что Давид Риччио, любовник матери короля Марии Стюарт, был убит у нее на глазах в одном из заброшенных шотландских замков, когда она носила Якова под сердцем, и теперь при виде вынутой из ножен шпаги или кинжала король впадает в безумие или теряет сознание.

– До сих пор не утихают разговоры о Рейли. Ну не странный ли народ? При жизни Эссекса толпа его ненавидела, а теперь они говорят, что Рейли стал первым англичанином, которого судили и вынесли обвинительный вердикт, не выслушав обвинения.

Процесс вел главный судья суда Королевской скамьи, злобный подхалим сэр Эдвард Кок, и превратил его в настоящий фарс.

– А говорят о том, что Рейли предал человек, претендовавший на звание его лучшего друга, человек, сына которого он воспитывал, как своего собственного? Говорят ли так о Сесиле? – гневно рыкнул Генри.

– Больше болтают об огромном количестве людей на службе у короля в Уайтхолле и о том, что с каждым днем их становится все больше, – честно призналась Джейн. – Ходят слухи, что скоро все джентльмены будут получать пенсии, как камергеры его величества, а все работники в стране – обслуживать королевские дворцы. Шотландские лорды всех оскорбляют. От них воняет, как из сточной канавы, и сидеть с ними рядом опасно, так как можно набраться блох. Если они не пьяны в стельку, то гоняются за каждой юбкой, словно жеребцы.

Грэшем знал, что дворец Уайтхолл обслуживают более тысячи человек, что не шло ни в какое сравнение с правлением старушки Бесс, готовой удавиться за каждый пенс.

– Торговцы с ужасом смотрят на огромные затраты короля и переживают за свои прибыли, а еще больше – за высокие налоги, которые придется платить. Все чаще поговаривают о заговоре папистов. После подписания договора с Испанией католики страшно обозлены, так как король не выполнил ни одного из своих обещаний. Их надежды на королеву-католичку тоже не оправдались. Говорят, что огромные штрафы совершенно обескровили некоторые знатные семьи.

– И это не пустые пересуды. Все так и есть на самом деле, – вмешался Манион. – Девицы в публичных домах узнают много интересного от разговорчивых клиентов. Молодым торговцам надоело правительство, которое обходится слишком дорого и не проявляет должной заботы о благоденствии страны. А еще говорят, что паписты проявляют беспокойство, – многозначительно добавил он.

– Ну уж если об этом заговорили девицы в борделях, сомневаться в достоверности таких сведений не приходится, – с горькой иронией заметил Генри.

– Ничего удивительного! Проповедь, которую прочел архиепископ в соборе Святого Павла во вторник, встревожит любого, – заметила Джейн, не обращая внимания на насмешку Грэшема. – Он напугал католиков до смерти, заявив, что король будет защищать протестантскую веру до последней капли крови.

Итак, страна бурлит от гнева, отметил про себя Генри, католики обозлены из-за постоянных преследований и притеснений, народ сердит на распутного и расточительного короля, не оправдавшего его надежд, а его величество, в свою очередь, все больше раздражают сторонники папы римского. Но в стране всегда хватает разгневанных и недовольных жизнью людей. Однако все услышанное не проливает света на смерть Уилла Шедуэлла и не объясняет чувства щемящей тревоги, изгрызшего душу.

Джейн и Манион закончили свой доклад и выжидающе посмотрели на Грэшема, на лице которого не отразилось никаких чувств. Джейн очень хотелось знать, о чем думает любимый. Девушка не сомневалась, что знает его, как никто другой, и соперничать с ней может разве что Манион. Однако временами казалось, что даже ей не под силу проникнуть в мысли и душу Грэшема, и это пугало. Узнай бедняжка, что там творится, это опечалило бы ее еще больше и привело в ужас.

Грэшем думал о крови, которая скоро прольется, и уже ощущал ее вкус и запах. Ничто не сравнится с теплым солоноватым привкусом свежей человеческой крови, как и с омерзительным смрадом разлагающейся плоти. И того, и другого Генри повидал на своем веку немало. Иногда на душе становилось так скверно, что, даже глядя на Джейн, цветущую огненными красками юности и излучающую жажду жизни, он видел пульсирующую под нежной кожей кровь и представлял, как ее насилуют и калечат солдаты, ощущал тлетворный запах смерти. Скольких юных девушек постигла такая участь!

Неужели скоро вспыхнет очередной мятеж? Неужели людей ничему не научило бесполезное восстание Эссекса, подавленное с такой жестокостью? А ведь оно было совсем недавно. Неужели наемники снова станут убивать молодых здоровых мужчин, насаживать их тела на копья и вырывать внутренности, чтобы потом показать их несчастным женам? Неужели католики посмеют устроить очередную кровавую баню в тщетной надежде втянуть в восстание всю страну?

– Позвольте мне сказать, – прервала его невеселые размышления Джейн.

– Мадам, – с галантным поклоном ответил Генри, – все четыре фурии отправились ужинать после многотрудной ночи, и я временно остался без своей волшебной палочки и лишился готовой к бою армии, так что, боюсь, у меня нет в запасе средств, способных остановить ваше красноречие.

Джейн лишь отмахнулась от него, как от неразумного ребенка.

– Милорд, меня тревожит, что вы окажетесь между Бэконом и Сесилом. Если нет под рукой хорошей карты, опасно передвигаться по любой местности. Откуда нам знать, что за противоречия возникли между ними? Кто может поручиться, что Сесил не использует вас для достижения своих целей, за что, возможно, придется заплатить очень высокую цену?

– Она права, – подтвердил Манион. – Я хоть и хороший пловец, но никогда не поплыву по реке, если не знаю ее течения.

После минутного раздумья Грэшем резко поднялся с места. Пока он слушал рассуждения Джейн и Маниона, в голове созрело решение. Он по-прежнему ощущал неуверенность и страх, но теперь понял их причину и знал, что следует делать.

– Согласен, это наверняка опасно, но чтобы определить степень опасности, нужно узнать как можно больше. Когда Сесил инструктирует своих людей, то редко говорит всю правду. Он любит держать своих агентов в неведении, как, впрочем, и остальных людей. Такие, как Сесил, ненавидят яркий свет.

Он подошел к Джейн, нежно обнял ее за талию и посмотрел в глаза.

– Сегодня утром я встречусь со своими адвокатами. – Огромное наследство, полученное Генри от отца, насчитывало тысячи акров земли и большое количество недвижимости, в результате чего приходилось постоянно заниматься вопросами аренды и арендной платы. Как только Грэшем появлялся в Лондоне, к нему сразу же прибегал адвокат с грудой документов, которые требовалось подписать. – После встречи с адвокатами я наведаюсь вечером к Молл Катперс. Эта женщина знает все на свете. А завтра мы отправляемся к королю.

Джейн радостно вскрикнула и захлопала в ладоши.

– Стыдись, девочка, разве можно терять голову из-за перспективы провести вечер в компании высокородных пьяниц и шлюх, жрущих за счет народа?

– Но, сэр, я так мало общаюсь с людьми и веду размеренную и респектабельную жизнь. Как может бедная девушка устоять перед пороком пьянства, гордыни, зависти, обжорства и сластолюбия, а также множества других страшных грехов, если она не научится их вовремя распознавать? А ведь речь идет не о простом грехе, а о королевском. Как верноподданная его величества, считаю своим долгом его засвидетельствовать! Куда мы идем, и что его величество изволит праздновать?

– Его величество празднует все, в честь чего можно напиться, – проворчал Манион и сделал большой глоток из своей кружки.

В отсутствие Грэшема Джейн прекрасно обходилась без светской жизни. Стоило захотеть, и все прелести этой жизни были бы к ее услугам. В Лондоне времен короля Якова I деньги и слава значили гораздо больше моральных принципов, и «племянница» загадочного Генри Грэшема стала бы лакомой приманкой для любой хозяйки знатного дома и желанной добычей для любого мужчины в городе. Джейн не привлекали соблазны, но это не означало, что она откажется воспользоваться благоприятной возможностью, если таковая подвернется.

– Раз в кои-то веки его величество демонстрирует чудеса бережливости и хочет убить одним выстрелом двух зайцев. Представление «Масок» рассчитано на то, чтобы принять посла императора, принца Георга-Людовика, и попрощаться с испанским послом, – торжественно объявил Грэшем.

Манион подхватил забытую служанкой корочку и принялся ее жевать оставшимися во рту зубами.

– Говорят, благородный принц тащит за собой многочисленную свиту. – Слово «принц» Манион произнес с особым отвращением.

– Его сопровождают три графа, один барон, двадцать четыре дворянина, двенадцать мушкетеров и сотня слуг, – с готовностью встряла Джейн. – Об этом говорят в Сент-Поле, – авторитетно заверила она.

– Свиньи, жрущие из корыта! – воскликнул Манион, запихивая в щербатый рот остатки трапезы и выплевывая подгорелую шкурку от бекона.

Кусочек пищи застрял у него между оставшихся в наличии зубов, и Манион пытался его извлечь, проявляя настойчивость, достойную золотоискателя, напавшего на след золотоносной жилы. Грэшем не мог сдержать отвращения и отвернулся.

– Король Яков будет расстроен, что придется прервать охоту, которую ему порекомендовали медики для укрепления здоровья. Об этом он заявил на заседании Тайного совета. В конце концов, его здоровье – это здоровье всей нации. Король потребовал, чтобы с его согбенной в трудах спины временно сняли бремя государственных дел. Должно быть, Сесил потирает от радости руки, ведь теперь, в отсутствие короля, он может встревать во все дела правительства. Тем не менее испанцы истратили при дворе столько денег на подкупы, что король просто обязан прервать охоту и присутствовать при отъезде посла, который, вероятно, повергнет в траур весь двор.

– Какое там будет представление? – поинтересовалась Джейн.

– Представление разыграют несколько жирных олдерменов вместе со своими еще более упитанными женами. Они подвергают большому риску свое драгоценное здоровье, сгибаясь под непосильным грузом драгоценностей, напяленных в честь приема. Члены палаты лордов и палаты общин устроят между собой соревнования за право приблизиться к августейшему заду. – Грэшем сел на любимого конька. Глупо улыбаясь, он семенил по комнате и раскланивался перед дверьми и стенами. – Победитель получит пенсион, высокий титул и право сделать первый выстрел в Сесила, графа Солсбери, а проигравшему придется попотеть, чтобы заставить ее величество королеву Анну изречь нечто умное, но он может предпочесть казнь через повешение или четвертование, по крайней мере тогда смерть наступит сравнительно быстро.

– Милорд, не следует так говорить о короле и королеве! – воскликнула Джейн с неподдельным возмущением. Во время визитов во дворец она напускала на себя холодный и загадочный вид, но потом, по возвращении домой, часами болтала о том, какая на ком одежда и кто с кем разговаривал. Генри однажды упрекнул ее в пристрастии ко всему, что связано с монаршими особами, и упомянул довольно неприглядные качества короля Якова I. – Возможно, вы правы, милорд, – с чопорным видом проговорила она, – никто не сомневается в божественном происхождении королевского сана, но нельзя забывать, что на нашей грешной земле его носителями являются обычные люди.

Заметив во взгляде девушки нетерпеливый блеск, Грэшем сменил гнев на милость. По крайней мере она никогда не бывает равнодушной и отчужденной и не страдает гордыней, чего Генри решительно не выносил.

– Мне сообщили, что его величество приказал вашим добрым друзьям, Бену Джонсону и Иниго Джонсу, заняться постановкой «Масок», в которой добродетели Вера, Надежда и Милосердие поприветствуют принца Людовика и попрощаются с испанским послом. Мы туда пойдем, так как сэр Фрэнсис Бэкон будет в числе почетных гостей и произнесет приветственную речь от палаты общин. Разумеется, прием состоится в Уайтхолле. Помнится, вы говорили, что собираетесь приступить к чтению толстенной книги проповедей… да и гофмейстер королевского двора намекнул, что мне следует прийти одному.

– Сэр! – разочарованно воскликнула Джейн, но, увидев в глазах Грэшема озорные огоньки, поняла, что он просто хочет ее подразнить.

Грэшем подкупил секретаря Бэкона и получил точные сведения о мероприятиях, в которых должен участвовать его господин. Потом он переговорил с постельничим, и очень скоро приглашение на прием оказалось у него в руках. Обращаться с просьбой к Сесилу не пришлось, и Генри испытывал по этому поводу мрачное удовлетворение. Будучи одним из самых крупных землевладельцев и покровителем главного колледжа в Кембриджском университете, а также преданным слугой короны в течение многих лет, Грэшем в протекции подобного рода не нуждался.

– Мне следует быть любезной или обольстительной? – поинтересовалась Джейн.

– Тебе следует вести себя так, чтобы сберечь и защитить мою честь, что гораздо важнее женского тщеславия, – отозвался Грэшем. – Однако я с благодарностью приму любую информацию, которую ты сможешь узнать на этом вечере.

Несколько лет назад Генри взял с собой Джейн на дневной прием при дворе, представив ее как свою племянницу. Наблюдая, как девушка кокетничает с молоденьким дворянином, он сгорал от желания надрать ей уши, но по возвращении домой Джейн выплеснула на него столько тайн об отце юноши, что на их покупку не хватило бы и двадцати кошелей с золотом.

– И тебе не стыдно? – спросил Генри, удивляясь и одновременно ужасаясь ловкости, с которой маленькая бестия выведала у неопытного дурачка все семейные секреты.

– Почему я должна стыдиться? – искренне удивилась Джейн. – Меня больше привлекает возможность зачать дитя, чем переспать с младенцем. В любом случае я делаю это для тебя.

Генри понимал, что девушка действительно готова ради него на все. Она относилась к тем женщинам, которые предпочитают вступить на равных в схватку с мужчиной и выведать его тайны, вместо того чтобы приготовить на ужин аппетитного каплуна или заняться домашними заготовками. В делах подобного рода отчетливо проступала темная сторона ее натуры.

С тех пор Генри стал всегда прибегать к помощи Джейн, если это не было опасно.