Текст книги "Новые горизонты (СИ)"

Автор книги: Марк Блейн

Соавторы: Джек из тени
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Вокруг царил хаос. Лошади, гордость тяжёлой кавалерии барона фон Штейна, обезумели от страха. Они бились в своих стойлах, ломая перегородки, их глаза были белыми от ужаса. Несколько уже лежали в лужах крови, разрубленные чудовищными лезвиями. Конюхи, вооружённые вилами и топорами, метались, пытаясь успокоить животных и одновременно отбиться от монстра.

– Назад! Увести лошадей! – ревел барон, его лицо было искажено яростью и болью. Каждая потерянная лошадь для него была как потерянный солдат. – Занять галереи! Бить по твари!

Но стрелять было почти невозможно. В тесном пространстве конюшни, среди мечущихся животных, любой выстрел мог поразить своих. Тварь, яростно шипя, наконец-то вырвалась из пролома. Она была чуть меньше первой, но от этого не менее смертоносной. Она бросилась на ближайшее стойло, и с треском, похожим на выстрел пушки, дубовые брусья разлетелись в щепки. Боевой жеребец, стоивший как небольшая деревня, взвился на дыбы и рухнул с перерубленным позвоночником.

– Давите её! – заорал я, понимая, что стрелковое оружие здесь бесполезно. – Балки! Обрушить на неё крышу!

Это был отчаянный, безумный план. Солдаты, забравшись на сеновал под самой крышей, начали рубить топорами несущие опоры. Тварь, опьянённая кровью, не обращала на них внимания, продолжая свою резню. С оглушительным треском огромная дубовая балка рухнула вниз, прямо на спину монстра. Раздался тошнотворный хруст. Хитиновый панцирь треснул. Тварь взревела, её визг смешался с предсмертным хрипом, и она рухнула, придавленная многотонной тяжестью.

Мы убили её. Но цена снова была слишком высока. Дюжина лучших боевых коней, половина конюхов, разрушенная конюшня. Тёмные эльфы ещё не сделали ни одного выстрела по стенам, но уже лишили нас частички кавалерии.

Второй удар был тихим, подлым и куда более страшным. Его обнаружили под утро. Один из моих стрелков, посланный на продовольственный склад за мешками для баррикад, вернулся бледный, как полотно.

– Барон… там…

Мы вошли в огромное, пахнущее мукой и сушёным мясом помещение. На первый взгляд всё было в порядке. Мешки с зерном стояли ровными рядами, с потолка свисали окорока. Но потом я увидел это. В дальнем углу, за штабелями бочек с солёной рыбой, зияла ещё одна дыра в полу. Она была меньше, чем остальные, и вела прямо в подвалы. А вокруг неё… всё было испорчено. Мешки были вспороты, и зерно смешалось с землёй и какой-то слизью. Бочки были пробиты, и рассол вытек, превратив пол в грязное болото. Окорока были сорваны и изгрызены, валяясь в грязи.

Это была не атака. Это была диверсия. Они не просто убивали. Они уничтожали наши драгоценные запасы. Они морили нас голодом. Я подошёл к одному из мешков. Из прорехи на меня пахнуло гнилью. Они не просто высыпали зерно. Они чем-то его заразили.

– Всё, что в радиусе десяти метров, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо. – Сжечь. Немедленно. И проверить каждый мешок, каждую бочку во всём складе.

Мы потеряли почти треть наших запасов муки и половину солёного мяса. В условиях осады это был смертный приговор, лишь отсроченный во времени.

Но самый страшный удар был нанесён по самому беззащитному месту в крепости. По лазарету.

Он располагался в отдельном, одноэтажном здании у западной стены. Там лежали раненые после прошлых стычек, больные, женщины, помогавшие лекарям. Это было место, которое даже по самым варварским законам войны считалось неприкосновенным.

Но для этих тварей не было законов.

Мы услышали крики. Не яростные боевые кличи, а полные ужаса и боли вопли беззащитных. Когда мы подбежали, дверь лазарета была выбита. Изнутри доносились звуки борьбы и тошнотворный хруст ломаемых костей.

Именно тогда я увидел настоящий героизм. У входа, перегородив проход своими телами, стояли трое. Трое орков из отряда Урсулы, которых она поставила охранять лазарет. Они были вооружены лишь своими секирами. Против них, пытаясь прорваться наружу, билась ещё одна тварь. Она была уже внутри, среди коек с ранеными, и теперь пыталась выбраться.

Орки не отступали. Они знали, что их секиры бесполезны против панциря. Но они стояли. Один из них, потеряв оружие, просто бросился на монстра, вцепившись в его жвалы своими мощными руками, пытаясь их разжать. Тварь мотнула головой, и орк отлетел в сторону, ломая шею от удара об стену. Второй, с яростным рёвом, нанёс удар секирой по сочленению ноги. Лезвие застряло в хитине. Монстр развернулся и одним ударом лезвия снёс ему полтуловища.

Остался один. Он был ранен, его плечо было разорвано. Но он не бежал. Он поднял свою секиру и, глядя прямо в безглазую морду чудовища, взревел:

– ЗА КРОВЬ И ЧЕСТЬ!

Он бросился вперёд, но не для атаки. Он бросился под ноги твари, подставляя своё тело под её удар, чтобы выиграть ещё несколько секунд. Чтобы дать нам время подтащить баллисту.

Мы успели. Выстрел в упор разнёс монстру голову. Но когда мы ворвались внутрь, было уже поздно. Лазарет превратился в бойню. А у входа, в луже собственной крови, лежали три зеленокожих героя, которые до последнего защищали тех, кого считали слабыми.

К рассвету всё стихло. Но это была тишина кладбища. Крепость перестала быть крепостью. Она превратилась в минное поле, где в любой момент под ногами могла разверзнуться земля и выпустить на волю очередное порождение кошмара. Люди боялись ходить поодиночке. Солдаты спали, не снимая доспехов, сбившись в кучи в самых больших залах. Каждый скрип, каждый шорох заставлял их вздрагивать и хвататься за мечи.

Психологическое давление было чудовищным. Мы выигрывали каждую отдельную стычку, но с треском проигрывали войну под собственными ногами. Тёмные эльфы даже не начинали штурм, а уже сеяли в наших рядах смерть, панику и отчаяние, превращая нашу твердыню в нашу же тюрьму. Война за стены ещё даже не началась, а мы уже проигрывали войну за землю под ногами.

* * *

Экстренный военный совет собрался в главной башне донжона. Воздух в зале, обычно наполненный запахом воска от карт и старой кожи, сегодня был густым и кислым. В нём смешались запахи пролитого вина, нервного пота и удушливой, всепроникающей безнадёжности. Победный дух, который мы с таким трудом выковали в горниле прошлой битвы, испарился без следа, улетучился, как дым от потухшего костра.

Лица у всех были мрачными, похожими на высеченные из серого камня маски. Барон фон Штейн, обычно невозмутимый, как скала, сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Сир Гаррет, сменивший на посту коменданта павшего героя, выглядел постаревшим на десять лет. Даже Урсула, чьи орки проявили сегодня чудеса храбрости, молча скалила клыки, и в её глазах горел холодный огонь скорби и ярости. Элизабет сидела во главе стола, прямая, как струна, но под её глазами залегли тёмные, похожие на синяки, тени.

– Мы не можем так продолжать! – тишину взорвал барон фон Штейн. Он с грохотом ударил закованным в латную перчатку кулаком по дубовому столу. Бокалы подпрыгнули, расплескивая вино. – Это не война! Это какая-то проклятая бойня! Мои люди боятся спуститься во двор! Они боятся сходить в сортир, потому что не знают, не вылезет ли из дыры очередная тварь! Каждую ночь мы теряем солдат, лошадей, припасы! Что это за чудовища⁈ Откуда, во имя всех преисподних, они взялись⁈

Его крик, полный праведного гнева и бессилия, повис в воздухе. Он был солдатом, привыкшим сражаться с врагом, которого видит. Он знал, как держать строй, как штурмовать стены, как рубить в конном строю. Но как сражаться с врагом, который нападает из-под твоих собственных ног? Как воевать с самой землёй?

– Это магия, – тихо, почти шёпотом, произнесла Лира. Она стояла в тени у стены, и её голос, лишённый обычной насмешливой нотки, звучал как шелест сухих листьев на могиле. Все взгляды обратились к ней. – Грязная, древняя. Они не призывают их откуда-то. Они их не создают в привычном смысле. Они их… выращивают.

– Выращивают? – переспросил сир Гаррет, его густые брови сошлись на переносице. – Как… как грибы?

– Именно, – кивнула кицуне, и её хвосты нервно дёрнулись. – Как ядовитые грибы в тёмном, сыром подвале. Они находят подходящее место, узел силы земли, и засеивают его спорами, окроплёнными жертвенной кровью. А потом просто ждут, пока кошмар созреет и прорвётся на поверхность. Это оружие террора, созданное не только для убийства, сколько для того, чтобы свести нас с ума.

В зале снова повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем прежде. Объяснение Лиры не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало угрозу ещё более чудовищной, иррациональной.

– И наши винтовки против них бесполезны, – добавил я, нарушая молчание. Все повернулись ко мне. Я чувствовал на себе их взгляды, полные отчаянной надежды. Надежды на то, что у «Инженера Войны» есть очередной фокус в рукаве. Но сегодня у меня не было фокусов. – Хитиновый панцирь слишком прочный, многослойная броня. Мои болты просто отскакивают. Баллиста их берёт, но она слишком громоздкая и медленная. Пока мы подтащим её к одной дыре, твари вылезут в трёх других местах. Нам нужно либо оружие гораздо большего калибра, либо… что-то принципиально иное.

Я смотрел на их растерянные, осунувшиеся лица. Они были командирами, воинами, политиками. Они привыкли сражаться с врагом, которого понимают. С эльфом, орком, человеком. У того есть оружие, доспехи, тактика. Но как сражаться с этим? С живым оружием, выросшим из-под земли, которое не подчиняется законам физики и тактики?

И тут в моей голове, привыкшей искать не мистические, а технические решения, что-то щёлкнуло. Я думал не как солдат. Я думал, как инженер.

– Чтобы победить врага, нужно его понять, – сказал я, медленно поднимаясь со своего места. Мой голос прозвучал неожиданно твёрдо и уверенно в этой атмосфере всеобщего уныния. – Мы пытаемся разбить молотком стену, не зная, из чего она сделана. Это глупо.

– Что ты предлагаешь, Михаил? – спросила Элизабет, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала не только усталость, но и живой интерес. – Устроить засаду?

– Нет. Хуже. Или лучше, смотря как посмотреть, – ответил я. – Я хочу провести вскрытие.

– Вскрытие? – не понял фон Штейн. – Что это значит?

– Это значит, что я хочу разобрать одну из этих тварей на запчасти, – пояснил я. – Как я разбираю механизм, чтобы понять, как он работает. Я хочу изучить её. Найти её слабые места. Понять, из чего сделан её панцирь, как работают её мышцы, есть ли у неё внутренние органы, нервная система. Где-то, в этой уродливой конструкции, должен быть изъян. Любой механизм, даже биологический, имеет свои уязвимости. Нужно просто их найти. Мне нужна туша одного из этих монстров. Мне нужна лаборатория старого Альберика со всеми его склянками и инструментами. И мне нужна пара толковых ассистентов с крепкими желудками и острыми ножами.

Моё предложение повисло в воздухе. Я видел, как на лице барона отразилось отвращение. Копаться во внутренностях этой мерзости? Для благородного рыцаря это было немыслимо. Но Элизабет смотрела на меня иначе. В её глазах, уставших и полных мрака, медленно разгорался огонёк. Не надежды, нет. До неё было ещё далеко. Это был огонёк холодного, прагматичного расчёта. Она, в отличие от барона, поняла суть моего предложения.

– Вы её получите, барон, – наконец произнесла она, и её голос обрёл прежнюю твёрдость. Она впервые назвала меня по титулу не на официальной церемонии, а на военном совете, подчёркивая мой новый статус. – Тушу, лабораторию, людей. Делайте, что должны.

Она обвела тяжёлым взглядом всех присутствующих.

– Потому что, если мы не найдём ответ в ближайшие сутки, эта крепость падёт. Не от штурма снаружи, а от ужаса изнутри.

Глава 17

Подвал под лабораторией старого Альберика превратился в филиал преисподней, причём не в какой-то метафорический, а в самый что ни на есть натуральный, с полным набором сопутствующих спецэффектов. Вонь стояла такая, что слезились глаза и першило в горле. Это был густой, осязаемый коктейль из запаха аммиака, который источала вскрытая тварь, сладковатой вони гниющей органики и чего-то ещё, неописуемо чуждого, металлического и кислого одновременно. Воздух был настолько тяжёлым, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Если бы у кого-то хватило безумия этот хлеб съесть.

На огромном деревянном столе, наспех сколоченном плотниками из толстенных дубовых плах, лежала она. Туша убитого ночью монстра. Даже мёртвая, распластанная и обезображенная, она внушала первобытный, иррациональный ужас. Чёрный, маслянисто поблёскивающий в свете десятка сальных свечей хитин, зазубренные костяные лезвия, похожие на серпы самой Смерти, и безглазая, уродливая голова с клацающими жвалами, застывшими в последнем, беззвучном визге.

– Ну и мерзость, – пробурчала Брунгильда, и облачко пара вырвалось из её рта. В подвале было холодно, как в склепе. Моя новоиспечённая невеста-инженер, которую я вытащил из только что обустроенной ею комнаты, была, как и я, одета в промасленный кожаный фартук поверх своей обычной кольчуги. Её рыжие косы были туго убраны под тканевую повязку, а на лице не отражалось ни страха, ни отвращения. Лишь холодное, профессиональное любопытство. – В наших горах, под самыми корнями, водятся твари и похуже. Но эта… эта сделана неправильно.

Она была права. Это было не творение природы. Это было оружие. Биологическое оружие, собранное каким-то безумным, гениальным и абсолютно аморальным конструктором. Я, используя свои скудные познания в анатомии, оставшиеся со времён армейской санподготовки, и инженерную логику, пытался понять его конструкцию.

– «Неправильно» – это самое точное слово, – согласился я, подбирая с соседнего столика инструмент. Это был набор гномьих инструментов, которые Брунгильда притащила с собой. Они больше походили на орудия пыток инквизиции: пилы с мелкими зубьями, долота разной ширины, зажимы, способные удержать взбесившегося быка. – Приступим, леди Брунгильда. Пациент ждёт.

Мы работали как слаженная команда, хотя это был наш первый совместный проект. Я делал разрезы, а она, с её невероятным знанием материалов, оценивала структуру.

– Хитин, – бормотала она, ковыряя долотом край трещины от болта баллисты. – Не просто хитин, многослойный. Смотри, – она указала на срез. – Слой твёрдый, как обсидиан, потом слой вязкий, как смола, потом снова твёрдый. Он не ломается, он распределяет энергию удара. Чтобы пробить такое, нужен не просто удар. Нужен прокол под огромным давлением. Как шило в стопку пергамента.

Я тем временем, орудуя длинным, тонким ножом, пытался разобраться во «внутренностях». Картина была ещё более странной. Никаких привычных органов. Ни сердца, качающего кровь, ни лёгких, ни желудка. Вся грудная клетка была заполнена пульсирующей, студенистой массой отвратительного зелёного цвета, пронизанной сетью полупрозрачных трубок.

– Никакой кровеносной системы в нашем понимании, – бормотал я, скорее для себя, чем для неё. – Гидравлика. Эта зелёная дрянь не просто питает его, она приводит в движение конечности. Смотри, вот здесь, – я указал на основание костяного лезвия, – пучок этих трубок входит прямо в «мышцу». Это не животное. Это биомеханизм. Он не дышит, не ест в привычном смысле. Он работает на какой-то внутренней энергии. Как чёртов терминатор на органике.

– Терминатор? – озадаченно спросила гномка.

– Не обращай внимания – махнул рукой.

– Смотри, – Брунгильда, закончив с панцирем, ткнула своим долотом в пучок сероватых, похожих на пересушенные жилы, волокон, которые расходились от центра туловища по всему телу. – Похоже на нервы. Но они слишком толстые и жёсткие. Больше похожи на медную проволоку в кожаной оплётке. И смотри… они все сходятся в одной точке. Вот здесь.

Она указала на самое защищённое место на спине твари, там, где несколько толстых хитиновых пластин сходились вместе, образуя подобие горба. Это был самый толстый слой брони, который мы обнаружили.

– Помоги-ка, – скомандовала она, и мы вдвоём, кряхтя, навалились на огромный рычаг, который подсунули под одну из пластин.

С оглушительным треском, похожим на звук ломающегося дерева, пластина поддалась и отвалилась в сторону, обнажая то, что было под ней.

Мы замерли.

Под бронёй, в углублении, утопленный в защитную гелеобразную массу, лежал серовато-белый узел размером с мой кулак. Он слабо, едва заметно пульсировал в унисон с нашими собственными сердцами. От него, как кабели от серверной стойки, расходились те самые толстые «нервы».

– А вот и мозг – выдохнул я, сам не веря своим словам. – Или то, что его заменяет. Уязвимое место.

Брунгильда взяла длинный стальной щуп и осторожно ткнула в узел. Вся туша мёртвого монстра на столе дёрнулась в чудовищной, предсмертной конвульсии. Его ноги заскребли по столу, а жвала с лязгом сомкнулись. Мы отшатнулись.

– Определённо, это оно, – констатировала гномка, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло нечто похожее на азарт. – Мы нашли выключатель.

– Нашли, – мрачно согласился я, измеряя толщину отломанной бронепластины. – Хорошая новость: мы знаем, куда бить. Плохая новость: эта точка прикрыта пятью сантиметрами многослойной брони, которая может выдержать прямой выстрел из баллисты. Да, будет запреградная травма, но я сильно сомневаюсь, что она убьёт эту тварь. Чтобы добраться до этого «выключателя», нам понадобится противотанковое ружьё. Которого у меня, к сожалению, нет. Мы в тупике.

Я устало опёрся о стол, чувствуя, как волна эйфории от находки сменяется глухим разочарованием. Мы вскрыли замок, но ключ от него, похоже, остался в другой вселенной.

– Тупик – это просто стена, в которой ещё не проделали дыру, – проворчала Брунгильда, подбирая с пола самый большой молот. – Значит, нам нужен бур побольше. Или взрывчатка посильнее. Дай мне время, и я придумаю, как проковырять эту скорлупу.

Она говорила с такой уверенностью, что я почти поверил ей. Почти. Но времени у нас не было. И именно в этот момент из дальнего, самого тёмного угла подвала донёсся тихий, но отчётливый скрежет.

* * *

Мы замерли, как суслики, услышавшие крик ястреба. Я, Брунгильда, двое стражников у двери, все разом превратились в статуи из плоти и крови. Молот, который моя невеста только что подобрала, застыл в полуметре от пола. Моя рука инстинктивно легла на рукоять ножа. В промозглой тишине подвала, нарушаемой лишь потрескиванием свечей и тихим шипением какой-то алхимической дряни, этот звук прозвучал оглушительно.

Скрежет.

Он был негромким, но отвратительным. Царапающим. Будто кто-то водил по камню куском зазубренного металла. Он исходил из самого тёмного угла подвала, оттуда, где старая, покрытая вековой пылью и паутиной кладка, по слухам, запечатывала вход в древние, заброшенные туннели под крепостью.

– Ещё один лезет, – прошипел один из стражников, и его голос сорвался на панический шёпот. Его костяшки, сжимавшие древко алебарды, побелели.

Мой мозг мгновенно проанализировал звук. Нет. Не то. Удары тварей, проламывающих камень, были мощными, глухими, как работа отбойного молотка. А это… это было другое. Частое, царапающее, скребущее. Словно десятки мелких, но настойчивых инструментов ковыряли стену изнутри.

Скрежет повторился, на этот раз громче, и к нему добавился тихий стук. В кладке, прямо по шву между двумя огромными валунами, поползла тонкая, как волос, трещина. Из неё посыпалась струйка пыли.

– К оружию! – скомандовал я тихо, но твёрдо. – Не стрелять без приказа. Брунгильда, отойди за стол.

Моя невеста и не подумала прятаться. Вместо этого она с глухим стуком опустила молот на пол и подобрала тяжёлое гномье кайло, стоявшее у стены. В её руках оно выглядело не как инструмент, а как чудовищное боевое оружие.

– Я не прячусь от шума в стенах, – проворчала она, занимая позицию рядом со мной. – Если оттуда что-то вылезет, я хочу посмотреть ему в глаза, прежде чем расколю череп.

Кладка затрещала громче. Один из кирпичей, затыкавших щель, сдвинулся и с глухим стуком вывалился внутрь, на пол подвала, открывая за собой клочок абсолютно чёрной, непроглядной тьмы. И из этой тьмы на нас пахнуло. Запах был густым, как ил со дна болота смесь сырой земли, плесени и ещё чего-то, неуловимо животного, мускусного.

Мы напряглись, ожидая увидеть бронированную морду или костяное лезвие. Но вместо этого в проломе показалось нечто совершенно иное.

Сначала в проломе показалась голова, покрытая седыми волосами. Сначала я подумал, что это человек, вот только уши и хвост говорили, что это не так. Перед нами из тоннеля показался ратлинг. Он моргнул, ослеплённый светом свечей, и испуганно вскрикнул.

За ним, толкая его в спину, показалось ещё несколько. Целая толпа. Они были низкого роста, но в среднем выше гномов, зато куда более худые и сутулые, одетые в какие-то невообразимые обрывки дублёной кожи и грязного тряпья. Их длинные, голые хвосты подрагивали, а в руках они сжимали примитивное оружие, заострённые камни, привязанные к палкам, и ржавые кирки.

Ратлинги. Подземные жители, парии, о которых я читал в крепостной библиотеке. Раса, которую презирали даже орки.

Стражники ахнули, и один из них инстинктивно шагнул вперёд, поднимая алебарду.

– Крысолюды! Мерзость!

– Стоять! – рявкнул я так, что эхо прокатилось по подвалу. Мой голос остановил его на полпути. – Не убивать! Я сказал, не убивать!

Я медленно опустил нож, показывая, что не собираюсь нападать. Ратлинги, увидев движение стражника, с воплями шарахнулись назад, сбившись в дрожащую, пахнущую страхом кучу. Они были не агрессорами. Они были напуганы до смерти.

Один из них, самый старый, чьё лицо испещрено шрамами, был вытолкнут вперёд остальными. Он дрожал так, что его зубы выбивали мелкую дробь. Он поднял свои руки в умиротворяющем жесте.

– Не… не бить… – сказал он на ломаном, чудовищно искажённом всеобщем языке. – Мы… мы мир!

– Кто вы? Что вы здесь делаете? – спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Твари… – выдохнул старый ратлинг, и его глаза наполнились слезами ужаса. – Твари… Пожиратели Камня… они… они повсюду. Уничтожают наши города… съели… всех… Мы бежали… долго бежали… по старым ходам…

И тут его взгляд, до этого метавшийся по нашим лицам, упал на стол. На огромную, вскрытую тушу монстра, лежавшую под светом свечей.

Реакция была мгновенной и страшной.

Старый ратлинг издал пронзительный, тонкий визг, больше похожий на крик умирающего зайца. Он отшатнулся назад, и запутался в собственных ногах, после чего рухнул на пол, отползая и загребая руками, словно пытаясь оттолкнуться от самого этого зрелища. Остальные, проследив за его взглядом, тоже увидели тварь. Их коллективный вопль ужаса был настолько пронзительным, что у меня заложило уши. Они сбились в кучу, дрожа и скуля, как щенки, увидевшие волка. Их страх был настолько сильным, настолько животным, что его можно было почти потрогать.

– Они… здесь… – пролепетал старик, указывая на тушу дрожащим пальцем. – Они и здесь… На поверхности… Конец… Конец всему…

Я смотрел на эту сцену, и в моей голове, наконец, всё сложилось. Это были не диверсанты. Не союзники тёмных эльфов. Это были беженцы. Первые жертвы этого подземного террора. Эти твари не просто атаковали нас. Они устроили тотальный геноцид в мире под нашими ногами. И эти несчастные, грязные, презираемые всеми существа были единственными выжившими свидетелями.

– Они не с нами, – сказал я громко и чётко, обращаясь к ратлингам. – Мы тоже с ними воюем. Эта тварь мертва. Мы её убили.

Старик недоверчиво посмотрел на меня, потом снова на монстра, потом опять на меня. В его глазах медленно, очень медленно, страх начал уступать место крошечному, едва заметному проблеску… не надежды, нет. Скорее, недоумевающего любопытства.

– Вы… убили… Пожирателя Камня? – прошептал он, словно не веря собственным ушам. – Вы, верхушечники? Но… как? Ваши железные палки… они бесполезны…

Слова старого ратлинга повисли в промозглом воздухе подвала, как приговор. «Ваши железные палки… они бесполезны…» Он не злорадствовал, не упрекал. Он просто констатировал факт, который мы сами только что осознали ценой жизней моих бойцов.

– Мы знаем, – мрачно ответил я, опуская нож. Я сделал шаг вперёд, медленно, чтобы не напугать их ещё больше, и присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Мы знаем. Поэтому и ищем другое решение.

Старого ратлинга, как я выяснил позже, звали Скритч. И он, судя по всему, был не просто беженцем, а кем-то вроде старейшины или вожака этой жалкой горстки выживших. Когда первоначальный животный страх в его глазах немного отступил, сменившись настороженным любопытством, в его взгляде появился хитрый, чисто крысиный огонёк. Он посмотрел на меня, потом на Брунгильду, которая стояла с кайлом наперевес, как подгорная валькирия, готовящаяся к последней битве, затем снова на меня. Он оценивал. Взвешивал риски.

– Другое решение… – пропищал он, потирая свои крошечные лапки. – Верхушечники всегда ищут решение… когда уже поздно. Когда Пожиратели уже у порога…

– Никогда не поздно, пока ты жив, – отрезал я. – Вы выжили. Мы выжили. Значит, ещё не поздно. Вы знаете об этих тварях больше, чем мы. Вы жили рядом с ними. Вы должны знать их слабости.

– Слабости? – Скритч издал тихий, нервный смешок. – У Пожирателей Камня нет слабостей. Только голод. Бесконечный голод. Они едят камень, они едят… нас.

Брунгильда презрительно фыркнула.

– Всё в этом мире имеет слабость, крысёныш. Даже гора поддаётся кайлу и времени. Нужно просто знать, куда бить.

Скритч вздрогнул от её зычного голоса, но что-то в её словах, видимо, зацепило его. Он задумался, затем он принял решение.

Он поманил меня в самый тёмный угол подвала, подальше от любопытных глаз стражников. Я последовал за ним, краем глаза отметив, как Брунгильда, не опуская кайла, двинулась следом, готовая в любой момент прикрыть меня. Скритч опустился на колени перед своим заплечным мешком, убогим куском грязной кожи, перетянутым верёвками. Он долго копался в нём, отбрасывая в сторону какие-то обломки, сушёные грибы и мотки верёвок. Наконец, его пальцы нащупали то, что он искал.

С величайшей осторожностью, словно доставал из мешка живого скорпиона, он извлёк небольшой, невзрачный на вид камень размером с голубиное яйцо. На первый взгляд обычный булыжник, сероватый, с острыми краями. Но в полумраке подвала, вдали от света свечей, камень ожил. Он начал испускать слабое, призрачное, голубоватое свечение. Свет был холодным, неживым, он не разгонял тьму, а скорее делал её гуще, подчёркивая контуры предметов.

– Светящийся камень, – прошептал ратлинг, и в его голосе прозвучало благоговение. – Нашли глубоко-глубоко. В старых жилах, где земля ещё помнит первых духов. Твари… – он понизил голос до едва слышного писка, – они не любят его. Очень не любят. Обходят стороной туннели, где много такого камня. Боятся.

Я протянул руку. Скритч колебался секунду, но потом вложил камень мне в ладонь. Он был холодным, как лёд, и… странно, но я почувствовал это даже через перчатку, он едва заметно вибрировал, словно внутри него билось крошечное, пойманное в ловушку сердце. Я поднёс его ближе к глазам. Голубое свечение пульсировало в такт этой вибрации.

– Что он делает? Обжигает их? – спросил я, и в моём голосе прозвучала надежда.

– Не-не, – замотал головой Скритч. – Не обжигает. Просто… пугает. Как огонь отпугивает ночных зверей. Они подходят, нюхают… и уходят. Не любят этот холодный свет.

Разочарование было горьким, как желчь. Очередной тупик. Отпугивающее средство, это хорошо для обороны норы или пещеры, но бесполезно в открытом бою. Я не мог обвешаться этими камнями, как новогодняя ёлка.

Но инженер во мне не сдавался. Я должен был проверить. Я подошёл к столу, где на отдельном подносе лежала отрубленная конечность монстра, костяное лезвие с куском хитинового сустава. Я поднёс светящийся камень к чёрному панцирю. Ничего. Абсолютно никакой реакции. Зелёная гемолимфа, медленно сочившаяся из среза, даже не изменила цвет.

– Он их не ранит, – констатировал я, и тяжесть мира снова навалилась мне на плечи.

– Не ранит, – покорно согласился Скритч, и в его голосе прозвучало почти извинение, словно он обманул мои ожидания. – Отпугивает. Только отпугивает. Но… – он замялся, теребя край своей рваной жилетки. – Может… может, если смешать? Мы пробовали… толочь в пыль, посыпать у входов толстым слоем… помогает. Запах сильнее.

Смешать… Посыпать…

И тут в моей голове, в самом тёмном её уголке, где хранились знания из другой жизни, лекции по металлургии, сопромату, химии, что-то щёлкнуло. Сначала тихо, как сработавшее реле, а потом с оглушительным рёвом, как будто в мозгу запустили турбину.

Смешать. Не с землёй. Не с водой. С металлом.

Сплав. Легирование. Добавка, изменяющая свойства основного материала. Я смотрел на холодный, светящийся камень в своей руке, и видел уже не магический амулет. Я видел активный химический элемент. Редкий реагент, который мог кардинально изменить уравнение.

– Брунгильда! – заорал я, разворачиваясь так резко, что ратлинг испуганно отскочил. Моя невеста, до этого наблюдавшая за сценой со скептической миной, вздрогнула от неожиданности. – Тащи сюда тигель! И молот! Самый большой! Будем колдовать!

– Сдурел, чего орать? – прорычала она, но в её серых глазах уже загорелся огонёк профессионального любопытства. – Какое ещё колдовство?

– Самое настоящее! Инженерное! – выкрикнул я, чувствуя, как по венам бежит не кровь, а чистый, незамутнённый восторг открытия. – Ты сказала, нам нужен бур побольше? К черту бур! Мы сделаем пулю, которая сама прожжёт себе дорогу!

Она смотрела на меня, как на сумасшедшего. Но она была мастером металла до мозга костей. И она увидела в моих глазах не безумие, а расчёт. Холодный, яростный расчёт.

– Ладно, – буркнула она, подхватывая с пола свой огромный молот. – Твоя идея, твоя и ответственность, если мы взорвём тут всё к гномьей матери. Какой тигель нести? Для меди или для стали?

– Для стали! – крикнул я ей вдогонку. – И прихвати кусок самого лучшего железа, какое у тебя есть! Будем ковать оружие, которого этот мир ещё не видел!

Я повернулся к Скритчу, который смотрел на меня с благоговейным ужасом, как на шамана, впавшего в транс. Я положил ему на плечо руку.

– Ты, мой друг, возможно, только что спас эту крепость. Дай мне все камни, что у тебя есть. Все до единого.

* * *

Идея ратлинга была безумной. Дикой. Она принадлежала миру, где шаманы толкут в ступках кости и травы, чтобы отогнать злых духов. Но в нашем отчаянном положении, на самом дне колодца безнадёжности, мы были готовы цепляться за любую, даже самую гнилую и скользкую соломинку. И в моей голове, эта соломинка только что начала обрастать арматурой из закалённой стали.