Текст книги "Новые горизонты (СИ)"

Автор книги: Марк Блейн

Соавторы: Джек из тени
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Затем я повернулся к Йоргену.

– А ты виноват в оскорблении союзника и разжигании розни, что привело к остановке военного производства в военное время. Ты тоже получаешь неделю ночных смен. Будешь помогать орку таскать уголь.

Плотник открыл рот от возмущения.

– Но, барон! Он сломал…

– Он сломал инструмент, – перебил я его, – а ты чуть не сломал наш союз. Я не знаю, что хуже. Но знаю, что наказывать за это буду одинаково. А теперь… – я сделал паузу, обводя их обоих тяжёлым взглядом, – самое главное. С завтрашнего дня вы будете работать вместе. В паре. За одним верстаком. Йорген, ты научишь его обращаться с инструментом. А ты, – я повернулся к орку, – научишься его уважать. И если я услышу от вас хоть одно кривое слово… если я увижу хоть один косой взгляд… я не буду отправлять вас чистить сортиры. Я лично отведу вас обоих на стену. В первый ряд. Без винтовок. И вы будете отбивать штурм голыми руками. У меня всё. Вернуться к работе!

Я развернулся и пошёл к своему верстаку, чувствуя на спине их взгляды, полные ненависти. Толпа молча и быстро разошлась по своим местам. Грохот молотов возобновился, но в нём появилась новая, жёсткая нотка.

Я установил закон. Суровый, но, на мой взгляд, справедливый. Вопрос был в том, как долго он продержится. Я склеил треснувшую чашку, но трещина осталась. И я знал, что при следующем ударе она может разлететься на мелкие осколки, похоронив под собой всех нас.

* * *

Я сидел над чертежами, пытаясь оптимизировать клапанный механизм для нового, облегчённого пулемёта, но мысли разбегались, как тараканы. Голова гудела после разбора полётов с драчунами. Я чувствовал себя не командиром и не инженером, а надсмотрщиком на каторге, который пытается заставить заключённых разных мастей строить корабль, пока вокруг бушует шторм. Каждый мой приказ, каждое нововведение натыкалось на глухую стену из вековых предрассудков, профессиональной гордыни и тупой, упрямой ненависти. Я был чужим, выскочкой, и мне это давали понять на каждом шагу.

В этот момент дверь в мою мастерскую, которую я велел никому не заходить, отворилась с таким скрипом, словно её не открывали, а вышибли плечом. Я поднял голову, готовый выплеснуть накопившееся раздражение на очередного просителя или жалобщика.

Но на пороге стояла не просительница.

В проёме, очерченная светом из главного цеха, стояла гномка. По крайней мере, я так решил, хотя никогда раньше их не видел. Она была почти на две головы ниже меня, но сложена неплохо, прямые ноги, таллия, не слишком широкие для барышни плечи, крепкие, мускулистые руки, ни грамма лишнего жира. Всё в ней говорило о силе и практичности. Две тугие рыжие косы, толщиной с мой кулак и перехваченные простыми кожаными ремешками, падали на мощную грудь, затянутую в прочную кожаную куртку, надетую поверх кольчужной рубахи. Штаны из грубой кожи были заправлены в тяжёлые, подбитые железом сапоги. Её лицо, покрытое россыпью веснушек и едва заметной сажей у висков, было бы даже миловидным, если бы не тяжёлый, колючий и пронзительный взгляд умных серых глаз. Она не осматривалась с любопытством. Она оценивала.

Не говоря ни слова, она вошла, и её тяжёлая, уверенная походка заставила скрипеть доски пола. Она проигнорировала меня и без лишних церемоний подошла прямо к моему столу. Её взгляд скользнул по чертежам, затем она взяла в свои мозолистые, но на удивление ловкие пальцы прототип клапанного механизма, над которым я бился последние несколько часов. Она повертела его, взвесила на ладони, постучала по нему ногтем, который был коротким и чистым.

– Брунгильда, дочь клана Железного Молота, – наконец представилась она. Её голос был звонким, хотя я ожидал услышать что-то низкое и немного скрипучее. Но чувствовалось, девушка привыкла перекрикивать грохот кузни. – Твоя невеста.

Она произнесла это как констатацию факта. Не как приветствие, не как вопрос. Как будто зачитывала спецификацию детали. Я молча смотрел на неё, пытаясь переварить информацию. Вот значит как. Моя политическая жена. Мой «поводок» от гномьих кланов. Я ожидал увидеть кого угодно, не считаясь со словами старейшин: избалованную дочь вождя, хитрую интриганку, скромную деву, принесённую в жертву политике. Но я никак не ожидал увидеть… её, действительно знающего спеца.

– Твои допуски слишком свободные, мастер, – заявила она, возвращая деталь на стол с таким стуком, который ясно говорил: «это брак». Вот это поворот! А дамочка знает, что такое допуски⁉ – Утечка давления на третьем цикле непрерывной стрельбы будет достигать пяти, а то и семи процентов. Твой уплотнитель из кожи грифона, – она презрительно ткнула пальцем в мой чертёж, – размякнет и потечёт после сотни выстрелов. Нужна двойная манжета из чего-то более плотного.

Она говорила быстро, профессионально, её палец скользил по чертежу, безжалостно вскрывая все слабые места моей конструкции.

– И почему ты используешь винтовой зажим для крепления магазина? Это долго и ненадёжно. При вибрации он ослабнет. Рычажный эксцентрик будет надёжнее и в три раза быстрее при перезарядке в боевых условиях. А вот эта тяга… – она снова взяла деталь, – ты сделал её цельной для прочности, но не учёл возможность температурного расширения. После двух минут стрельбы её поведёт, и затвор может заклинить. Здесь нужна составная конструкция с компенсационным зазором.

Она замолчала, ожидая моей реакции. И, чёрт возьми, она была права. Абсолютно, убийственно права по каждому пункту. Я смотрел на эту невысокую, коренастую девушку, и во мне боролись два чувства. Первое, это острое, как укол, раздражение от её бесцеремонности. Она только что вошла и с порога разнесла в пух и прах мою работу. Но второе чувство, куда более сильное, было чувством глубокого, неподдельного уважения инженера к инженеру. Она видела не просто железку. Она видела, как она работает. Она видела, как она сломается.

– Меня зовут Михаил, – наконец сказал я, отодвигая в сторону чертежи и протягивая ей руку. – И добро пожаловать в команду, заместитель.

Она на мгновение удивлённо вскинула брови, явно не ожидая такого ответа. Затем она посмотрела на мою протянутую руку, на свою, перепачканную графитом, и, вместо рукопожатия, просто кивнула.

– Твой верстак – вон тот, у окна. Он самый светлый, – продолжил я. – И да, ты права насчёт эксцентрика. Я думал об этом, но не смог придумать простую конструкцию. Покажешь?

В уголке её губ, впервые за всё время, мелькнула едва заметная тень улыбки. Это была не кокетливая улыбка флиртующей женщины. Это была удовлетворённая ухмылка мастера, нашедшего достойного собеседника.

– Покажу, – коротко ответила она, и, без лишних слов, развернулась и направилась к указанному верстаку.

Я смотрел ей вслед и понимал, что гномы, желая приставить ко мне надсмотрщика, оказали мне самую большую услугу. Они прислали мне не поводок. Они прислали мне союзника. Возможно, единственного разумного во всей этой крепости, который говорил со мной на одном языке. Языке чертежей и здравого смысла. Моя «железная невеста» оказалась именно тем, что мне было нужно, партнёром.

* * *

К исходу вторых суток наша «Вавилонская кузница» преобразилась. Хаос никуда не делся, но он стал упорядоченным, управляемым. Он обрёл ритм. Это был ритм войны, ритм отчаяния, ритм гонки со временем. Детали, изготовленные по единым, бездушным, но абсолютно точным калибрам, лежали в деревянных ящиках, рассортированные и промаркированные. Больше не было «гномских» деталей или «орочьих». Были «деталь номер семь», «кронштейн типа Б» и «шток клапана».

Я выстроил всех мастеров, и людей, и орков, и гномов, в одну длинную, неровную линию, протянувшуюся через весь цех. Их лица были хмурыми, на них читалась усталость и затаённое недовольство. Они всё ещё не простили мне унижения, того, что я отобрал у них «искусство».

– Это конвейер, – объявил я, и мой голос, сорванный от постоянного крика, прозвучал хрипло, но твёрдо. – Забудьте о том, что вы делали раньше. Теперь каждый из вас выполняет одну, единственную операцию. И делает её до тех пор, пока я не скажу «стоп».

Я начал расставлять их по местам, как фигуры на шахматной доске.

– Ты, Йорген, – я указал на плотника, который теперь работал в паре со своим вчерашним врагом-орком, – крепишь ствольную коробку к ложу. Три винта. Не больше и не меньше. Твой напарник, – я кивнул орку, – подаёт тебе детали. Следующий! Ты, – я повернулся к молодому гному, – устанавливаешь спусковой механизм. Один штифт. Следующий! Ты вставляешь затвор и рычаг взвода. Следующий! Ты, человек, монтируешь резервуар для воздуха.

Сначала был хаос. Они путались, мешали друг другу, роняли детали. Движения были неуклюжими, злыми. Орк едва не сломал палец гному, передавая ему тяжёлую ствольную коробку. Человек выругался, когда не смог с первого раза попасть винтом в отверстие.

– Быстрее! Точнее! Не думайте, просто делайте! – кричал я, мечась вдоль линии.

Рядом со мной, как тень, двигалась Брунгильда. Она не кричала. Она подходила, молча брала деталь, проверяла её своим калибром и либо кивала, либо с грохотом бросала в ящик с браком, испепеляя виновного таким взглядом, что тот съёживался, будь он хоть двухметровым орком или сородич гном. Её молчаливое презрение к плохой работе действовало сильнее моих криков.

И постепенно, очень медленно, процесс начал налаживаться. Движения становились отточенными, механическими, ритмичными. Скрип, удар, щелчок. Скрип, удар, щелчок. Цех превратился в единый, уродливый, но живой механизм. И вот, из рук последнего сборщика, которым я поставил того самого Тима, вышла первая винтовка.

Она не была произведением искусства. Она не была «песней стали». На прикладе не было резьбы, а металл не был отполирован до зеркального блеска. Она была тяжелее и грубее моих первых, штучных прототипов. В ней не было души. Но в ней было нечто куда более важное. В ней чувствовалась бездушная, неотвратимая мощь серийного производства.

Тим передал её мне с благоговением, как святыню. Грохот в цеху стих. Все, как по команде, остановились и повернулись ко мне. Сотни глаз следили за каждым моим движением. В наступившей тишине был слышен лишь треск углей в горнах и моё собственное дыхание.

Я взял винтовку в руки. Проверил, как сидит приклад. Как движется рычаг. Всё было туго, но работало. Я взвёл механизм. Дослал в ствол учебный болт без наконечника. Поднял винтовку к плечу, прицелился в мешок с песком, который мы специально повесили в углу цеха, и плавно нажал на спуск.

*ЩЁЛК!*

Сухой, чёткий, абсолютно идеальный механический щелчок эхом разнёсся по затихшему цеху. Это был не просто звук. Это была музыка. Музыка безупречно сработавшего механизма, собранного из деталей, сделанных разными существами, которые ещё вчера готовы были перегрызть друг другу глотки. Это был звук победы инженерной мысли над вековыми традициями. Звук новой эры.

Я опустил винтовку и обвёл взглядом лица мастеров. На них было изумление. Шок. И нечто похожее на понимание. Гном-кузнец, который так яростно защищал свою «песнь стали», смотрел на винтовку с открытым ртом. Орк, сломавший рубанок, переводил взгляд с оружия на свои руки, словно не веря, что он был частью этого. А Йорген, плотник, смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидел не ненависть, а проблеск уважения. Они, каждый по отдельности, были творцами, ремесленниками. Но сегодня, все вместе, они стали заводом. Они стали силой.

– Отлично, – сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно спокойно. Я вернул винтовку Тиму. – Это первая.

Я посмотрел на часы, которые смастерил для себя – примитивные, песочные, но точные.

– Нам нужно ещё сто сорок девять. К рассвету.

Война стояла у ворот. Но теперь у нас был готов наш главный, серийный, стандартный аргумент. И его имя было – винтовка модели «Штольценбург-1».

Глава 16

На третий день они пришли.

Рассвет подкрался к нам, как вор. Не было ни пения птиц, ни золотистых лучей, пробивающихся сквозь утреннюю дымку. Лишь серая, промозглая мгла, пропитанная запахом страха и холодного железа, медленно сползала с предгорий, обнажая равнину перед нами. Я стоял на самой высокой башне центрального донжона, превращённой в мой командный пункт. Рядом со мной, облокотившись на каменный парапет, застыл барон фон Штейн. Внизу, в тумане, крепость затаила дыхание. Десять тысяч душ, готовых к смерти.

Именно тогда мы их и увидели. Они появились не из тумана. Они сами были туманом. Чёрным, плотным, который медленно, но неумолимо заполнял собой весь горизонт.

Это была не орда варваров, несущаяся с дикими криками. Это не была лавина дикарей, жаждущих крови и грабежа. То, что мы увидели, было страшнее. Это была армия. Профессиональная, дисциплинированная, двигающаяся как единый, отлаженный механизм. Тёмная река стали и ненависти, которая не неслась, а текла, обтекая холмы и рощи, заполняя собой каждую низину. Двадцать тысяч. Я не видел их всех, но я чувствовал их. Чувствовал, как дрожит земля под их мерной, безжалостной поступью.

– Святые предки… – выдохнул фон Штейн, и пар от его дыхания смешался с утренней изморозью. – Их действительно столько.

– Даже больше, – хрипло ответил я, не отрывая от глаз подзорной трубы, которую смастерил из пары линз, найденных в лаборатории алхимика. – Смотрите. Это авангард. А там, сзади, – я чуть сместил трубу, – обозы, осадные команды, полевые кузни. Они притащили с собой всё. Они не собираются просто взять нас штурмом. Они собираются здесь жить. На наших костях.

Я смотрел не на толпу. Я смотрел на структуру. Чёткие «коробки» пехоты, ощетинившиеся лесом копий. Мобильные отряды лёгкой кавалерии на флангах, похожие на стаи хищных ящеров. А в центре, как становой хребет этого чудовища, медленно ползли гигантские, крытые повозки, в которых, я был уверен, везли разобранные осадные машины. Впереди основной массы двигались группы, которые я мог идентифицировать только как сапёров. Они несли с собой инструменты, размечали что-то на земле флажками. Они не готовились к атаке. Они разбивали лагерь.

И это пугало больше всего.

Они не спешили. Методично, с нарочитой, оскорбительной точностью, которая вызвала у меня невольное уважение, они начали разворачиваться в боевые порядки, а затем – в осадный лагерь. Чёткие линии будущих палаточных улиц, рвы, частоколы, позиции для требушетов и катапульт – всё появлялось на равнине, словно на чертеже безумного архитектора. Лагерь армии, которую мы разбили и рядом не валялся с тем, что создавали наши новые гости.

– Проклятые остроухие, – прорычал фон Штейн. – Даже лагерь разбивают так, будто чертят по линейке.

– В этом-то и проблема, барон, – ответил я, опуская трубу. – Они знают не просто знают, что делают. Они учли ошибки предыдущих штурмов. И они знают, что мы заперты здесь, как крысы в ведре. Им некуда спешить.

В крепости воцарилась напряжённая, звенящая тишина. Каждый солдат был на своём посту, каждый лучник застыл у бойницы, держа стрелу наготове. Расчёты катапульт, укрытые за стенами, ждали моей команды. Мы ждали штурма. Ждали воя сигнальных рогов, криков, лязга стали, свиста стрел. Но ничего не происходило.

День медленно тянулся, превращаясь в пытку. Враг просто сидел в своём лагере, который рос на глазах, как раковая опухоль. Их было так много, что к полудню равнина перед нами превратилась в шевелящийся муравейник. А они всё продолжали прибывать. Это было хуже, чем бой. Это была психологическая война. Ожидание выматывало, заставляло нервы натягиваться до предела, пока они не начинали звенеть. Я видел, как солдаты на стенах начали перешёптываться, как их взгляды становились затравленными. Они вглядывались в темноту вражеского строя, где за каждым щитом им мерещился готовый к броску убийца.

– Что они делают? – спросила Элизабет, подойдя ко мне. Она была в полном боевом доспехе, без шлема. Ветер трепал её светлые волосы. – Почему не атакуют?

– Играют с нами, – ответил я, указывая на вражеский лагерь. – Показывают свою силу. Дают нам время осознать свою обречённость. Хотят, чтобы мы сломались ещё до первого удара. Чтобы наши солдаты начали пытаться сбежать или сошли с ума от страха. Классика.

– И у них получается, – тихо сказала она. – Я вижу это в глазах своих людей. Уверенность, появившаяся после последней победы, тает с каждым часом. Что мы можем этому противопоставить?

– Только одно, – я посмотрел на неё. – Работу. Пусть каждый будет занят. Укрепляйте стены, таскайте камни, чистите оружие, варите смолу. Чем меньше у них времени думать, тем лучше. А я… я им сейчас кое-что покажу.

Я подошёл к переговорной трубе, ведущей на южную стену, где под брезентом стояло моё главное сокровище.

– Урсула! Слышишь меня?

– Громче, чем хотелось бы, мастер!

– Твои «Железные Клыки» готовы?

– Они родились готовыми!

– Отлично. Выбери цель. Самую жирную. Командный шатёр, знаменосца, офицера на красивой лошадке. И дай один залп. Хочу напомнить этим ублюдкам, что они пришли не на парад.

Через минуту со стены донёсся сухой, отрывистый шелест двадцати пяти винтовок. Звук был не громким, почти потерялся на фоне шума ветра. Но я видел в трубу результат. В самом центре вражеского лагеря, где группа офицеров в блестящих доспехах собралась вокруг стола с картами, несколько фигур внезапно рухнули на землю. Их ряды на мгновение смешались. Это не нанесло им серьёзного урона. Но это был укол. Болезненный укол в самое сердце их самоуверенности. Я показал им, что даже такая дистанция для нас не проблема.

* * *

День сменился ночью. И стало только хуже. Равнина, до этого бывшая просто тёмным пятном, расцвела тысячами огней. Сотни костров казались насмешливым, уродливым отражением звёздного неба. Словно сами звёзды спустились на землю, чтобы осадить нас. Каждый костёр – это десяток, а то и два десятка врагов. И этих костров было так много, что они сливались в единое, дрожащее зарево.

Я не уходил с башни. Страх как зараза, и если командир показывает его, он распространяется быстрее чумы. Я должен был быть здесь. Спокойный, уверенный, всё контролирующий. Хотя внутри у меня всё сжималось в ледяной комок. Я снова и снова пересчитывал наши шансы. Сто пятьдесят винтовок. Десять катапульт. Две «Мясорубки» у ворот. Десять тысяч бойцов, из которых хорошо обученными можно было назвать от силы половину. Против двадцати тысяч вышколенных солдат. Расклад был дерьмовый.

Это затишье было обманчиво. Я чувствовал это кожей. Это была не тишина мира. Это была тишина перед прыжком кобры. Они не просто ждали. Они что-то готовили. Что-то, чего мы не видели. Что-то грязное и подлое.

Часы тянулись, как расплавленная смола. Солдаты на стенах менялись, их лица под светом факелов были похожи на серые маски. Они уже не перешёптывались. Они просто молчали, глядя на море вражеских огней. Враг не издавал ни звука. Ни песен, ни пьяных криков. Лишь ровный, низкий гул огромного, живого организма.

Я провёл рукой по холодным камням парапета. Две недели назад я был инженером в своём мире. Сегодня я барон, командующий обороной крепости на краю гибели. Я создал оружие, чтобы дать этим людям надежду. Но глядя на это море огня, я впервые за всё время задал себе вопрос: а что, если этой надежды будет недостаточно? Что, если всё, что я сделал – это лишь отсрочил неизбежное?

Хищник не спешил. Он наслаждался моментом. Наслаждался нашим страхом. И я знал, что когда он нанесёт удар, он будет целиться не в стены. Он будет целиться в самое сердце.

* * *

Первый удар пришёлся не по стенам. Он пришёлся по нашему чувству безопасности, по самой основе нашего мира, по твёрдой земле под ногами.

Глубокой ночью, когда крепость наконец погрузилась в тревожный, прерывистый сон, я всё ещё был на башне. Я не мог спать. Я сидел, прислонившись к холодным камням, и смотрел на море вражеских огней, пытаясь разгадать их замысел. Тишину нарушал лишь свист ветра в бойницах да храп часового, уснувшего на посту. Я не стал его будить. Все были на пределе.

И тут я это услышал.

Это был не звук. Это была вибрация. Низкая, утробная, прошедшая сквозь камень башни, сквозь мои кости, заставившая зубы заныть. Словно где-то в глубочайших подвалах мира проснулся гигантский механизм и с натугой провернул свои каменные шестерни. Я вскочил на ноги, вглядываясь в темноту двора. Ничего. Но вибрация повторилась, на этот раз сильнее, и к ней добавился звук. Скрежет. Отвратительный, царапающий звук, будто кто-то водил гигантским ногтем по стеклу. Звук шёл из-под земли.

Именно в этот момент земля во внутреннем дворе, прямо на главной площади, вздулась.

Это было самое противоестественное зрелище, которое я когда-либо видел. Не как от землетрясения, когда всё дрожит и трескается. Нет. Брусчатка, веками лежавшая на своём месте, начала медленно подниматься, образуя уродливый, пульсирующий холм. Камни скрежетали, швы между ними расходились, выпуская струйки пыли. Словно под кожей крепости проснулось нечто огромное, живое, и оно потягивалось перед пробуждением.

– Тревога… – хрипло выдохнул я, но мой голос утонул в оглушительном треске.

Холм лопнул. Камни, земля, обломки древнего фундамента разлетелись в стороны, как от взрыва фугаса. Из дыры в земле, извергая комья жирной, чёрной грязи, на поверхность вырвалось… оно.

Я видел много ужасов на своём веку. В Чечне я видел то, что нормальному человеку не должно сниться даже в самом страшном бреду. Но ничего подобного я не видел никогда. Это был ночной кошмар, сошедший со страниц Лавкрафта и воплощённый в хитине и стали. Гибрид гигантского скорпиона и бронированного таракана, размером с племенного телёнка. Чёрный, маслянисто блестящий в свете факелов хитиновый панцирь, казалось, поглощал свет. Множество тонких, суставчатых ног, как у сороконожки, быстро-быстро перебирали по земле, неся это чудовищное тело с противоестественной скоростью. Огромные, клацающие жвалы, способные, казалось, перекусить стальной брус. И вместо передних конечностей два длинных костяных лезвия, каждое размером с человеческий рост.

Тварь издала пронзительный, стрекочущий визг, от которого заложило уши и кровь застыла в жилах, и, не раздумывая ни секунды, бросилась на ближайших стражников, выбежавших из караульного помещения на шум.

Это была не атака. Это была резня.

Один из стражников, ветеран с седыми усами, с боевым кличем выставил вперёд копьё. Он был храбрым человеком. И он был мёртв. Тварь даже не замедлила ход. Одно из её лезвий мелькнуло в воздухе с такой скоростью, что глаз едва уловил движение. Раздался сухой треск. Копьё, его древко, а заодно и сам стражник вместе с его стальным нагрудником, были перерублены пополам. Верхняя часть его тела просто исчезла, отброшенная куда-то в темноту.

Паника была мгновенной и всепоглощающей. Солдаты, ещё секунду назад бывшие дисциплинированной боевой единицей, превратились в обезумевшую толпу. Они разбегались от этого ночного кошмара, который появился из-ниоткуда в самом сердце нашей цитадели. Их мечи оказались бесполезны. Я видел, как другой солдат нанёс отчаянный удар по панцирю твари. Меч со звоном отскочил, высекая сноп искр, словно ударился о наковальню. А в следующую секунду второе лезвие монстра пронзило его насквозь и с лёгкостью подняло в воздух, как насаженное на вилку насекомое.

Я понял их план. Вся эта армия снаружи, всё это психологическое давление… это была лишь ширма. Главный удар они нанесли изнутри. Враг был уже здесь.

* * *

Адреналин ударил в кровь, как разряд тока, выжигая остатки сна и оцепенения. Я был на стене, когда раздался визг и первые предсмертные крики. На мгновение мой мозг, привыкший к земной логике, отказался верить глазам. Но тело, натренированное годами службы, уже действовало.

– К бою! – заорал я, и мой голос, усиленный акустикой башни, прокатился над крепостью, как набатный колокол. – Всем стрелкам занять позиции на галереях! Внутренний двор! ВРАГ ВНУТРИ!

Я не стал ждать. Схватив свою личную, доведённую до ума винтовку, я бросился вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Камни под ногами были холодными и скользкими, но я не замечал этого. Перед глазами стояла картина резни. Я сбежал по лестнице в тот самый момент, когда тварь насадила второго стражника на своё костяное лезвие. Двор был хаотичным. Десяток солдат, преодолев первоначальный шок, пытались окружить монстра, но их атаки были жалкими и бесполезными. Их мечи со звоном отскакивали от чёрного панциря, не оставляя на нём даже царапин. Это было похоже на попытку зарубить танк перочинным ножом.

– Назад! Рассредоточиться! – ревел я, выбегая во двор. – Не лезьте в ближний бой, идиоты!

Мои ребята, мой личный отряд, уже были на местах. Они не бежали в паникующей толпе. Они занимали позиции на деревянных галереях второго яруса, выходящих во двор. Быстро, слаженно, как я их учил. Двадцать пять человек, лучшая часть гарнизона. Их лица были бледными, но в глазах горела не паника, а злая, сосредоточенная решимость. Они ждали приказа.

– Цель – суставы! – заорал я, вскидывая винтовку и занимая позицию у основания лестницы, прикрываясь каменной колонной. – Сочленения ног! Голова! Брюхо, если подставит! Работаем по готовности, огонь!

Я поймал в прицел место, где одна из многочисленных ног твари крепилась к туловищу. Там хитин был тоньше, образовывая гибкую складку, чтобы обеспечить движение. Я задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Сухой, хлесткий выдох сжатого воздуха. Мой стальной болт, способный на двухстах метрах пробить рыцарский доспех, как бумагу, невидимой чертой прочертил воздух и ударил точно в цель.

И отскочил.

Я собственными глазами видел это. С оглушительным визгом рикошета болт ударился о хитин, высек сноп оранжевых искр, словно я стрелял в бронеплиту, и улетел куда-то в стену. На панцире не осталось даже вмятины.

Почти одновременно выдохнули винтовки моих стрелков. Десятки стальных жал устремились к монстру. И каждое из них было встречено с тем же презрительным равнодушием. Визг, искры, отскок. Винтовки, наше чудо-оружие, наша надежда, оказались против этой твари не эффективнее зубочисток. Слоистая композитная броня, мать её за ногу. Природа – лучший инженер.

– Не берёт, командир! – крикнул сверху Тим, мой лучший стрелок. В его голосе было отчаяние и недоумение. – Отскакивает!

Монстр, до этого игнорировавший нас, как назойливых мух, пришёл в ярость. Бесполезные уколы, видимо, разозлили его. Он издал новый, ещё более пронзительный стрекот, от которого, казалось, затрещали камни, и, отшвырнув тело одного из солдат, двинулся в нашу сторону. Его целью были не разбегающиеся воины во дворе. Его целью были мы. Стрелки на галереях. Он понял, откуда исходит главная угроза.

– Назад! В укрытие! – заорал я, но было поздно.

Тварь с неестественной скоростью подскочила к одной из деревянных опор, поддерживающих галерею. Её костяные лезвия мелькнули. С оглушительным треском дубовая балка, толщиной в два моих обхвата, разлетелась в щепки. Участок галереи просел, и трое моих стрелков с криками полетели вниз, прямо под ноги чудовищу.

В этот момент громовой, полный ярости и отчаяния рёв перекрыл все остальные звуки.

– БАЛЛИСТУ! СЮДА, ЖИВО! ВО ИМЯ ВСЕХ СВЯТЫХ, ТАЩИТЕ СЮДА БАЛЛИСТУ!

Это был сир Гаррет, комендант крепости. Старый воин, чьё лицо было сейчас пепельно-серым, стоял посреди двора, указывая своим мечом в сторону стены, где были установлены лёгкие противопехотные баллисты.

Его приказ вырвал солдат из ступора. Десяток человек, рискуя жизнью, бросились к стене. Тварь, закончив расправу с упавшими стрелками, уже ломала вторую опору. Ещё мгновение – и вся галерея рухнет, похоронив под собой моих лучших бойцов.

– Прикрыть их! – прорычал я. – Огонь по глазам! По жвалам! Отвлечь его!

Мы открыли беглый, отчаянный огонь. Болты градом посыпались на голову монстра. Они по-прежнему не причиняли ему вреда, но отвлекали. Тварь закрутилась на месте, пытаясь прикрыть свои немногочисленные уязвимые места, и это дало солдатам несколько драгоценных секунд.

Скрипя и стеная, они подкатили к месту боя лёгкую баллисту. Это была уродливая, но эффективная машина, похожая на гигантский арбалет на колёсах. Пока двое натягивали тетиву, вращая ворот, третий уже вкладывал в ложе тяжёлый, окованный сталью огромный болт.

– Быстрее, быстрее, проклятье! – шептал я, перезаряжая свою винтовку.

Тварь, поняв, что мы её просто отвлекаем, снова развернулась к опорам.

– ОГОНЬ! – взревел сир Гаррет.

Раздался оглушительный, гулкий удар, словно лопнула гигантская струна. Тяжёлый болт, сорвавшись с ложа, пролетел десять метров, отделявшие его от цели, за долю секунды. Выстрел в упор был чудовищной силы.

Болт ударил тварь в бок с такой силой, что её огромное тело отбросило на несколько метров в сторону. Раздался тошнотворный хруст, будто сломали гигантскую кость. Хитин, который не брали мои винтовки, треснул. Из раны, скорее дыры в теле, размером с мою голову, хлынула не кровь, а густая, жёлто-зелёная, пузырящаяся жидкость с отвратительным запахом.

Тварь задёргалась в конвульсиях. Её стрекот перешёл в булькающий, предсмертный хрип. Она била по камням своими ногами и лезвиями, оставляя на них глубокие борозды. Через минуту её конвульсии прекратились, и она затихла, превратившись в уродливую груду хитина и мяса.

Мы победили.

Но победа оставила горький привкус пепла и крови. Я оглядел двор. Двенадцать трупов, из них трое моих стрелков, чтобы убить всего одно это чудовище. Обмен один к семи в обороне – это не победа. Это разгром.

Я посмотрел на дыру в земле, из которой оно вылезло. Чёрный, зловонный провал, ведущий в неизвестность. И холодная, липкая мысль, страшнее любого монстра, пронзила мой мозг.

А сколько их ещё там, под землёй?

* * *

Следующая ночь превратила крепость в ад.

Мы не спали. Никто не спал. Каждый шорох, каждый скрип половицы заставлял вздрагивать и хвататься за оружие. Мы расставили двойные посты, приказал жечь костры во всех дворах, превратив нашу твердыню в один большой, освещённый факелами лагерь. Но это не помогало. Мы смотрели на стены, ожидая штурма, но настоящий враг таился в темноте под нашими ногами. И он не заставил себя долго ждать.

Первый визг раздался со стороны конюшен. Это был не человеческий крик. Это было пронзительное, полное ужаса ржание боевого коня, срывающееся на булькающий хрип. Мы бросились туда, и картина, открывшаяся нам, была ещё одним кругом преисподней. Пол конюшни, вымощенный толстыми дубовыми плахами, был проломлен изнутри. Из дыры, извергая фонтаны щепок и конского навоза, торчала половина туши ещё одной твари. Она застряла, но её костяные лезвия яростно молотили по всему, до чего могли дотянуться.