Текст книги "Хроники города номер Три (СИ)"
Автор книги: Мария Соколова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
– Увы, такова горькая правда, – вздыхает она. – Приюты сейчас не в моде и никому не нужны. Слышала, что заявил вон тот жирный тип в очках? “Дети – это лишь затраты, а лошади – выгодная инвестиция”. Жуть, правда?
Слышу, как сзади одна из надменных дам вещает тоном знатока:
– Конечно, приюты – это неплохо, но лошади добавляют престижа. К тому же дети вырастают, и что с них взять? А кобылы жеребят приносят, выгода очевидна!
Стискиваю зубы, чтобы не выплюнуть ей в лицо всё, что я о ней думаю. Да чтоб ты на своей шкуре испытала, что такое истинная боль, бездушное чудовище!
Третий лот – коллекция сокровищ прошлого, пережившая катастрофу.
– Картина Моне «Кувшинки», скульптура Родена «Мыслитель», фарфоровая ваза династии Мин. Стартовая цена – три миллиона! – гремит голос аукциониста.
Лот уходит за одиннадцать миллионов под шквал аплодисментов.
– Истинная красота неподвластна времени, – томно произносит дама по соседству, поглаживая свои жемчуга.
– Это достойное пополнение коллекции моего дражайшего супруга, – надменно хвастается покупательница.
– Вив, ну как же так? Это всего лишь вещи… А как же дети?
– Лина, отпусти это. Люди платят за статус. Моне на стене – это их способ сказать: «Мы выше вас, жалкие ничтожества!»
Четвёртый лот – ювелирные украшения, принадлежавшие самой Анне Векслер.
– Бессмертные, легендарные реликвии основательницы! Золотая брошь с огненными рубинами, кольцо в форме звезды с ослепительным бриллиантом. Начальная ставка – четыре миллиона! – торжественно провозглашает аукционист.
Вив легонько толкает меня и усмехается:
– Бери, Лина! Классика – это как раз твоё! Представь: ты лежишь на кровати перед Кайлом, и на тебе ничего… только это кольцо!
– Если бы у меня были такие деньги, я бы лучше пожертвовала их приюту.
– Так попроси у отца, для него это пустяк. И хватит о приютах! Ты что, теперь всё оставшееся время будешь грустить? Не порти себе вечер!
Ставки взмывают ввысь:
– Пять! – кричит дама в лазурном платье.
– Шесть – для моей обожаемой супруги!
– Семь – это частица истории нашего государства! – восклицает коллекционер.
Через несколько минут жарких торгов лот уходит за баснословные тринадцать с половиной миллионов таинственному покупателю, наблюдающему за аукционом онлайн.
– Векслер – истинный гений, – восторженно произносит один из присутствующих, заботливо поправляя бабочку на шее.
– Это все равно что обладать частичкой ушедшей эпохи, – вторит ему другой с благоговением в голосе.
А потом объявляют следующий лот, и моё сердце замирает от ужаса.
– Ребёнок из местного приюта, четыре года. Мальчик. Абсолютно здоров. Огромные небесно-голубые глаза, светлые кудряшки. Умеет читать, писать, считать и декламирует стихи собственного сочинения, посвящённые маме, – объявляет аукционист, и зал взрывается оглушительными овациями.
На сцену выходит малыш – такой хрупкий, беззащитный, в скромном, но опрятном костюмчике. Его светлые волосы искрятся в ярком свете прожекторов, а в глазах – испуг, смешанный с робкой надеждой. Дрожащим от волнения голосом он начинает читать:
– Мамочка, ты где? Я ищу тебя в снах,
В мерцающих звёздах, в холодных ветрах…
Крупные слёзы, словно жемчужины, катятся по щекам малыша, падая на пол. Зал замирает в потрясении, дамы украдкой промакивают глаза кружевными платочками, мужчины одобрительно кивают головами, бормоча: “Какое дарование!”
Аукционист бесчувственно продолжает:
– Начальная цена – двести тысяч!
Торги мгновенно набирают обороты:
– Пятьсот тысяч!
– Миллион! Он идеально впишется в нашу семью! – кричит всё тот же отвратительный магнат, поправляя запонки.
– Два миллиона – мои внуки будут с ним играть! – добавляет старуха в мехах. Вот и не жарко ей летом?
– Три миллиона!
Зал разделяется: одни восхищенно аплодируют, другие бросают полные сомнения взгляды.
– Разве это правильно? – тихо спрашивает мужчина рядом.
– Да лучше уж так, чем в приюте гнить! – возражает его спутница. – Он такой прелестный, такой талантливый, это его шанс!
– Но ведь это дитя, а не предмет искусства! – шепчет кто-то позади.
Я стою, не в силах пошевелиться. Сердце бешено колотится в груди, а горькие слёзы обжигают глаза. Неужели это происходит на самом деле? Это же… настоящее рабство! Маленький мальчик стоит на проклятой сцене, его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, а беспринципные сволочи торгуются из-за него, как будто он – вещь!
– Вив, это мерзко и отвратительно, – шепчу я в оцепенении, судорожно сжимая её руку. – Как можно так хладнокровно продавать ребёнка? Он же не товар! Как они смеют?!
Вив, кажется, хочет отмахнуться, но я вижу в её глазах мимолётное сомнение.
– Лина, успокойся, какое рабство? В детских домах устраивают конкурсы, чтобы самые лучшие дети попали сюда. Это их шанс – жить в роскоши, учиться в элитных школах, обрести семью. В столице вообще в любой момент можно подобрать себе ребёнка по заданным параметрам. Мама недавно взяла девочку – рыженькую, кудрявую, виртуозно играющую на скрипке. Такая классная! Она счастлива, уверяю тебя! У неё есть всё! Куклы, платья, слуги. Разве не лучше быть «купленной» и купаться в любви, чем расти в приюте?
– Счастлива? – выдыхаю я в отчаянии. – Но ведь у неё никто не спрашивал, хочет она этого или нет! Это всё в корне неправильно и аморально! А мальчик? Посмотри на него, он ведь плачет, Вив! Как ты можешь это оправдывать? Его продают, как дорогую вазу или породистого коня! Это же просто немыслимо!
– Лина, ты слишком драматизируешь, – отвечает Вив с усталой снисходительностью. – Понимаю, зрелище, конечно, не из приятных, но детей не принуждают, они сами решают, принимать участие или нет. И подумай сама, ведь в приюте у мальчика нет никаких шансов, а здесь ему гарантируют роскошную жизнь в богатой семье, словно принцу. Разве это не замечательно?
– Нет, Вив! – я срываюсь почти на крик, едва сдерживаясь из последних сил и ощущая, как горячие слезы обжигают щеки. – Это не спасение, а гнусная торговля живыми людьми! Ему не место на сцене в качестве лота! Он должен быть рядом с матерью…
– Да пойми же ты, у него нет матери. И успокойся, пожалуйста, на нас уже смотрят, – сухо обрывает меня подруга.
А в зале волна азарта поднимается все выше, ставки взлетают до немыслимых высот:
– Десять миллионов!
– Пятнадцать!
– Семнадцать!
– Была не была! Двадцать! Он станет гордостью нашей семьи!
– Тридцать пять! И молчать всем! Он будет нашим наследником!
Заплаканного мальчика, точно трофей, уносит со сцены ужасающе довольный мужчина, заплативший за него тридцать пять миллионов. Рядом, утирая слезы показного умиления, шествует его красавица жена, не забывая на ходу снимать свои наигранные эмоции на супер новенький голограф последней модели.
Тем временем объявляют новый лот – остров в форме сердца, и аукцион продолжается, но для меня он превращается в пытку. Голова кружится, ноги подкашиваются, а сердце разрывается от невыносимой несправедливости.
– Вив, извини, но я не могу больше, – бормочу я и делая пару шагов к выходу. – У меня голова разболелась. Мне нужно идти.
– Лина, подожди, – Вив обеспокоенно тянется ко мне, оглядываясь в поисках официанта, чтобы вернуть бокал. – Не принимай так близко к сердцу! Посмотри на малыша, он уже смеется и обнимает свою новую маму. Хочешь, я пойду с тобой?
– Нет, останься. Я в порядке, – мотаю я головой, украдкой смахивая непрошеные слёзы. – Мне просто… нужен глоток свежего воздуха.
Спешно продираюсь сквозь толпу к дверям, ощущая на себе любопытные взгляды этих самодовольных, лицемерных богачей. Зал кажется клеткой, наполненной ложью, фальшью и жестокостью. Вырываюсь на улицу, судорожно делаю несколько вдохов, ощущая как холодный ночной воздух обжигает разгоряченное лицо. Слезы льются ручьем, а гнев и бессилие душат меня.
Что я только что видела? Ребенка, проданного словно бездушный предмет. Как вообще можно жить в таком обезумевшем мире? Кайл понял бы меня, его гнев был бы таким же сильным. Его крепкие руки обняли бы меня, его голос успокоил бы. Но сейчас я абсолютно одна, и этот невыносимый ужас надолго останется во мне, преследуя в самых жутких кошмарах.
Глава 13. Кайл.
Утренний смог клубится за окном, оплетая ржавые водостоки и разбитые фонари. Не смотря на скрупулезно заклеенные щели и плотно закрытые шторы, в квартиру все равно просачиваются давно надоевшие запахи угольной пыли и заводского дыма. Да уж, не повезло сегодня с ветром…
Насухо вытираю волосы полотенцем, параллельно прикрывая дверь из ванной, чтобы не выпустить сырость в основную комнату. Одиннадцать дней до турнира, а перед ним еще и отбор. Нужно не забыть сегодня на тренировке отработать тот прием, который пару дней назад заметил у парней на спарринге, а еще…
Вдруг странный шум с улицы резко выдергивает меня из размышлений – крики, плач, скрежет мебели по асфальту, ругань и всхлипы. Нахмурившись, торопливо натягиваю джинсы и, стараясь не привлекать внимания, осторожно отодвигаю занавеску. Такие звуки никогда не к добру…
И верно, у соседнего дома творится настоящий хаос. В безумной панике и спешке люди вытаскивают из подъездов всё, что успели собрать: потёртые чемоданы и наспех завязанные узлы с вещами, разнообразную кухонную утварь, снятые раковины и душевые лейки, матрасы и подушки от диванов и многое, многое другое. Мужики, матерясь и роняя, тащат крупную мебель. Женщины украдкой утирают слёзы, прижимая к себе испуганных детей. Малыши цепляются за их юбки, хныкая и оглядываясь на здание, которое еще совсем недавно было их домом.
Патрульные в чёрной форме, с автоматами наперевес, лениво покрикивают, подгоняя толпу, будто это не люди, а скот:
– А ну, пошли! Быстрей, быстрей, не задерживай! Топай давай! Следующий! Не растягивайтесь, у нас график!
Толпа вздрагивает от каждого слова, точно от удара плетью, и все молчат, никто не смеет и слова сказать. Но внезапно из покорной массы вырывается один из мужиков и со всей злости швыряет на землю свой узел с вещами. Тот развязывается, и из него вываливаются совсем скромные пожитки: заштопанная детская курточка, пара стоптанных ботинок и потрепанная книжка.
– Да что же вы творите, сволочи?! Нам обещали дать время, полгода на сборы! – истошно орёт он, тыча пальцем в патрульного. – Это же наш дом! Здесь вся наша жизнь! У меня ведь трое детей! Трое! Где нам теперь жить, скажите на милость? В шахте?!
Глядя в мутное окно, до боли стискиваю кулаки, чувствуя, как чёрная волна ярости и безысходности обугливает меня изнутри. Остановись, мужик, не провоцируй их… Вот же самонадеянный дурак!
Женщина с растрепанными волосами и перекошенным от ужаса лицом изо всех сил в отчаянии тянет мужа за руку:
– Замолчи, милый, пожалуйста, хватит… Молю тебя, не зли их!
Но он отмахивается от нее, как от назойливой мухи, и демонстративно харкает в сторону военных. Плевок попадает на ботинок одного из патрульных. Тот, не моргнув и глазом, медленно подходит и со всей силы бьет мужика прикладом в живот. Он сгибается пополам и кулем падает на землю, судорожно пытаясь ухватиться за рукав жены. Второй удар – ботинком по голове – гасит его сознание, и он затихает, распростертый на асфальте. Багровая кровь медленно расползается по трещинам на дороге… Жена кричит, падает на колени, протягивая руки:
– Нет, пожалуйста, не надо! Пощадите его ради детей! Он не хотел, он попросит прощения! Он сделает все, что скажете!
Худенький мальчишка, до этого прятавшийся за спиной у матери, роняет свой рюкзак, и его пронзительный плач гулким эхом отражается от каменных стен.
– Папа! Папочка!
Но патрульные, не обращая никакого внимания ни на жену, ни на ребенка, волокут мужика за угол, точно мешок с мусором. Его тело безвольно болтается в их руках, оставляя за собой лишь жуткую дорожку алых капель…
Стою, вцепившись в подоконник, а в голове лишь одна мысль: выбежать, врезать этим ублюдкам, разнести все к чертовой матери!.. Но один против десятка с оружием… Это не шахта, где я знаю каждый поворот, каждую расщелину, а монстры в большинстве своём предсказуемы, хоть и смертельно опасны. Это город, где царят грязные законы и правила Единого государства.
И тут я замечаю, что в стороне, у края тротуара, пара типов в дорогих костюмах – гладко выбритые, с холёными лицами, золотыми часами на запястьях и планшетами в руках – что-то обсуждают, тыча пальцами в дом. Все ясно. Похоже, эти сволочи стараются успеть до Дня основания, чтобы выслужиться перед своим руководством… Уроды!
И сколько осталось до того момента, когда их наманикюренные пальцы доберутся и до моего дома? Неделя? Месяц? Два? Да и плевать, все равно накопленных денег теперь уже не хватит на аренду другой квартиры, разве что у основной стены, на самом отшибе. А возвращаться в служебное общежитие для истребителей с комнатами, рассчитанными на тридцать человек, нет никакого желания. Так что у меня только один выход – турнир.
Вздыхаю, отхожу от окна и беру со стола свои мечи. Потёртые рукояти привычно холодят ладони, успокаивая и возвращая чувство контроля. Пора на тренировку, ведь каждый день без практики – шаг к поражению.
Быстро убрав мечи в ножны и закрепив их за спиной, я выхожу из квартиры. И застываю. На облупившейся краске, покрытой трещинами, висит листок, приклеенный скотчем. Чёрным по белому, как приговор: «Жильцам дома №47. В связи с плановой реконструкцией района вы обязаны покинуть жилое помещение не позднее чем через 30 дней». Месяц. Всего месяц. А если не получится с турниром, куда мне идти? Домой к Лине, к её отцу на поклон? Чёрта с два. К Рихарду? К Марку?..
– Да чтоб вас..!
Сбегаю по лестнице на улицу и у входной двери чуть не сталкиваюсь с пьяным мужиком, от которого тошнотворно разит перегаром и грязным телом. Сосед с первого этажа, Фрэнк, отец Тима. Мерзкий тип, каких ещё поискать. Одежда вся в пятнах, волосы слиплись от пота, а глаза мутные, с красными прожилками, будто он не спал неделю. Он шатается, пытаясь ухватиться за косяк, и ухмыляется, демонстрируя жёлтые кривые зубы.
– Эй, куда несёшься, Легенда? – хрипит он. – Опять к своей богатенькой крале? Выдрессировала она тебя, а? Рожа чистая, рубашечки новые, штанишки, ботиночки – вырядился, как павлин. Вот только всё равно из нашего дерьма не вылезешь! Думаешь, если нацепил дорогие тряпки, ты уже один из них? Да хрен тебе!
Я стискиваю зубы, чтобы не врезать ему. Уже собираюсь уйти, как вдруг вспоминаю, как пару месяцев назад, на пляже, отдал Тиму деньги на врача для его сестры. Мальчишка тогда чуть не плакал, обещал вернуть, хоть я и сказал, что не надо.
– Как твоя дочь, Фрэнк? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, хоть и злость бурлит внутри, подобно раскалённой смоле. – Деньги, что я Тиму дал, помогли? Врач её смотрел?
Он ржёт, покачиваясь и цепляясь за стену:
– Нефиг было пацану деньги давать, Легенда. Я их забрал. Мой сын – мои деньги! Половину пропил, половину в фонд Единого государства кинул. Чтоб День основания достойно отметили, чтоб наш город в грязь лицом не ударил, понял? – Он икает, качнувшись вперёд, и его вонь бьёт в лицо, словно пощёчина. – А Мия… да хрен с ней, оклемается. Или нет. Мне пох. Всё равно через месяц отдам их с Тимом в детский дом. Видел объяву? Денег на новую хату нету, а мне похмеляться надо. Чувствую себя как говно без этого.
Кулаки сжимаются сами собой. Вот же урод… Хватаю его за ворот замызганной рубахи и прижимаю к двери с такой силой, что косяк скрипит.
– Ты конченый мудак, Фрэнк! Как ты мог так поступить со своей дочерью, скотина?! Ей нужна помощь врача, а ты…! Отдать своих детей в приют? Ты хоть понимаешь, что творишь, пьяная мразь? Ты их отец или просто паразит, который пожирает их жизни?
Сосед хрипит, но глаза горят одержимостью, как у маньяка. Вырываясь, он орёт, брызжа слюной, которая оседает на моей куртке:
– Да пошёл ты, Кайл! Единое государство – вот что важно! Они нас спасли, дали нам всё! Если бы не Анна Векслер – нас бы не было! А такие, как ты, только гавкаете, как собаки! Да я ради Единого хоть сдохну, а ты… ты просто шавка, что бегает за богатой сучкой! Думаешь, ты лучше меня? Да ты такой же, только в чистой рубашке, – он ржёт и тычет пальцем мне в грудь. – Ты никто, Кайл! Никто! Твоя богатенькая шлюха бросит тебя, как только поймёт, что ты – пустое место! И не мужик ты теперь, а грязная подстилка мажорки!
Врезать бы ему, чтобы он заткнулся, но патрульные, стоящие у соседнего дома и так уже криво посматривают в нашу сторону… Да и что толку? Он не поймёт. Он уже мёртв внутри, прогнил насквозь, как старое трухлявое дерево. Несмотря на вонь, я наклоняюсь ближе и рычу ему прямо в рожу:
– Ты не отец, Фрэнк. Ты даже не человек. Ты – балласт, который тянет своих детей на дно.
Он не переставая ржёт, и вдруг его рыло зеленеет, а глаза закатываются. Я едва успеваю отскочить, как сосед сгибается пополам, и его выворачивает прямо у порога.
– Смотри, какой я отец! Образцовый! А ты вали к своей сучке, Легенда, и хлебало своё не разевай! Ты такой же мусор, как я! Только я честный, а ты прикидываешься героем!
– Знаешь, Фрэнк, – выплёвываю я, глядя в его свиные, замутнённые глаза. – Кое в чём ты прав: мы из одного болота. Но я хотя бы из него пытаюсь выбраться. А ты идёшь на дно и тащишь своих детей за собой. Вот только что останется после тебя? Искалеченные жизни родных и пара стоптанных ботинок? Ты просто жалок.
Он открывает свой поганый рот, чтобы что-то ответить, но мне плевать на его мнение. Я просто разворачиваюсь и иду прочь. Кажется, он кричит мне вслед, но, к счастью, его голос тонет в гуле ветра и разговорах других людей. Отвращение душит меня. И ради таких, как Фрэнк, Рихард хочет поднять восстание? Да подобные отбросы счастливы жить в говне! Они сами себя в него тащат и другим не дают выбраться.
– Чёрт с тобой, – бормочу я, ускоряя шаг, чтобы не оглянуться.
На улицах индустриального района стоит привычный смрад: уголь, гарь, мусор, смешанный с запахами химии с заводов. Откуда-то доносятся чьи-то истошные вопли, злобный лай бездомных псов и едва различимые крики зазывал с рынка. Небо над головой серое, как саван, и даже солнце кажется тусклым, точно лампочка на последнем издыхании. Самый обычный день в этом аду.
Направляюсь к академии, но в голове всё ещё крутится разговор с Фрэнком. Как вообще возможно так ненавидеть своих детей? Неужели он настолько отупел? Ещё лет пять назад был нормальным мужиком, хоть и специфическим, а сейчас… Стискиваю зубы, чувствуя, как злость начинает вновь бурлить в венах, но усилием воли я заставляю себя переключиться на мысли о турнире. Это мой шанс. Шанс на пока едва осязаемое будущее с Линой, которое может и не наступить, если я не выложусь на полную.
У самого входа в академию замечаю двух молодых парней, яростно сражающихся на клинках прямо на улице. Сталь звенит, пыль стоит столбом, а вокруг, конечно, толпятся зеваки, то ли подбадривая, то ли отвлекая своими криками. Рыжий нападает первым: резкий выпад, подсечка, меч мелькает, как молния. Но здоровяк с выбритой головой легко парирует и сразу же контратакует, да так, что рыжий едва не падает на задницу. Толпа беснуется, кто-то кидает пустую бутылку, и она разбивается о камни, разлетаясь осколками во все стороны. Чёрт, в залах, похоже, сегодня не протолкнуться.
Турнир приближается, и все как с цепи сорвались. Слухи один другого краше… Пока кто-то с пеной у рта доказывает, что на арену выпустят тварей чуть ли не с фантастического -15 уровня, другие готовы биться об заклад, что монстров не будет вовсе, и нас заставят биться друг с другом, пока в финале в живых не останется только один истребитель.
Хмурюсь, осознавая, что слишком затянул. Давно пора было заглянуть с расспросами к Марте. Старушка знает многое, и, может, ей известно что-то по-настоящему ценное.
Без промедления разворачиваюсь и спешу к управлению шахт. Улицы становятся шире, но не чище. Ветер, словно насмехаясь, гонит передо мной обрывки пожелтевших газет с заголовками про реконструкцию района и День основания. Прохожу мимо старого покосившегося ларька, где скучающая бабка торгует вонючей вяленой рыбой, и невольно с тоской вспоминаю кричащие вывески элитного района и приятные запахи, доносящиеся из кондитерских.
Убавить бы контраст. Там чуть «приглушить» краски, а здесь, в трущобах, хоть немного «прибавить». Не для таких уродов, как Фрэнк, и уж тем более не так радикально, как жаждет Рихард. А постепенно, деликатно и бережно, как это видит Лина – для несчастных, никому не нужных стариков, для Тима и Мии, да и для всех детей. Да, если у нее получится воплотить в жизнь хоть что-то из задуманного – это уже будет огромный шаг в нормальное будущее.
Напротив ларька, под давно разбитым фонарем, стайка подростков лет пятнадцати яростно пинает ржавую банку, превратив подворотню в импровизированные ворота. Один из них замечает меня, злобно щурится и кричит:
– Эй, Легенда, куда путь держишь? В шахту, тварей мочить, как мужик, или опять к богачам? – он с презрением смачно сплевывает на асфальт. – Даже когда одеваешься, как ихний, ты всё равно наш! Завязывай с элитниками якшаться, не позорь район!
Кто-то из его дружков злобно хихикает, но большинство испугано отводят глаза или отворачиваются.
– «Как мужик», говоришь? Хочешь доказать свою смелость на деле и стать одним из истребителей? Так это легко устроить. Попрошу Рихарда, и тебя добровольцем в один день зачислят. Завтра же отправишься в шахту, – с ухмылкой делаю пару шагов в его сторону и подмигиваю пацану, вся бравада которого моментально испаряется. – Я как раз в академию, пойдёшь со мной?
– Прямо сейчас? Э… Я в другой раз… Сегодня никак не могу, я… Дела у меня! Точно! Отцу обещал помочь! – мямлит он, в испуге отступая назад, и вдруг, неловко споткнувшись о кучу мусора, плюхается задницей в зловонную жижу.
Взрыв хохота накрывает его с головой. Вся компания, мгновенно забыв обо мне, с удовольствием ржёт над униженным товарищем. А я, горестно усмехнувшись, иду дальше, к зданию управления, до которого осталось всего пару кварталов.
Двадцать минут спустя, наскоро перекусив чем-то безвкусным в общей столовой для истребителей, подхожу к стойке. Марта, как и всегда, исхитряется одновременно читать журнал и параллельно копаться в бумагах, бормоча себе что-то под нос. Но, увидев меня, она вмиг преображается и расплывается в довольной улыбке, будто я её самый любимый внук.
– Кайл, голубчик мой! Ну наконец-то! По глазам вижу: неужели ты пришёл поболтать с одинокой старой женщиной? А то вечно только отметишься и бегом в шахту – ни сплетни свежие обсудить, ни твои рассказы про тварюк послушать! Уже две недели мы с тобой не говорили по душам, – она хихикает и тянется под стойку. – На-ка тебе пирожок, только сегодня утром испекла. Как чувствовала! Яблочный, твой любимый.
Я беру ещё тёплый пирожок, пахнущий корицей, мёдом и домашним уютом, и не могу сдержать улыбку. За последние два месяца мы с Мартой сдружились. Удивительно, но старушка оказалась на редкость интересным собеседником с какой-то невероятной жизнью: пять раз замужем, четверо детей, целых одиннадцать внуков, успела пожить аж в семи городах, да ещё и археологом работала и в Пустоши под охраной проводила раскопки! Не бабка, а настоящее сокровище!
– Ну, про одинокую ты уж слишком драматизируешь. Сама же жаловалась, что у тебя ни минуты покоя, вечно внуки на ужин толпой приходят. А про старую – дожить бы до твоих лет – счастлив буду, – смеюсь я, откусывая кусок ароматного пирожка. – Ты же прекрасно знаешь, что я пришёл за информацией. Полторы недели осталось, наверняка у тебя уже есть предположения, какие слухи ближе к правде, а что лишь пустой трёп.
Она лукаво на меня смотрит, а затем оглядывается, будто проверяя, не подслушивает ли кто.
– Ох, Кайл, недооцениваешь ты старушку, – говорит она, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Думала, мозгов-то побольше у тебя, но, видать, слишком часто по башке своей дубовой получаешь. Уж неделю как весь мусор отсеялся. А тебя всё нет и нет. Но так уж и быть, держись крепче, милок мой, сейчас всё выложу.
Не успеваю опомниться, как она всовывает мне в руку ещё один пирожок и спешно наливает кружку чая.
– Ешь и слушай! Во-первых, турнир в этом году будет цирк ещё тот, похлеще, чем в прошлом. Голографические проекции, декорации – всё как взаправду. Говорят, технологии суперновые из столицы привезли. Арена будет меняться: то тропические джунгли, где пот с тебя ручьями, то заброшенный город, как в Пустоши, с рухнувшими небоскрёбами и ржавыми машинами, то ледяная пещера, да такая холодная, что пальцы к мечу примерзать будут. А ещё пустыня – песок в глаза, да жара, что мозги плавит. И это ещё не всё! Слышала, что-то вроде вулкана даже будет, где лава дымится. И вариаций таких штук под сорок, заранее не просчитать, не угадать – как жребий выпадет, то и получишь.
– Это что, теперь ещё и декорации против нас? – говорю я, недовольно хмурясь. – Не припомню такого в прошлом году.
– Верно! Не было подобного никогда! Продюсеры из столицы расстарались, хотят крови и зрелищ, чтоб народ в экстазе с мест попадал. И пусть называют эти штуки голограммами, да только это не просто картинки, а словно ты взаправду на вулкане или в пустыне очутился. Камни, песок, лава – всё точно настоящее. Но это ещё не конец! Истребителей будут выпускать группами и одевать по тематике. Представь, вдруг придётся тебе в джунглях в набедренной повязке бегать, как дикарю, – вот смеху-то будет! Ты уж тогда на землю смотри, как бы змеюк не было… – Марта натянуто хихикает, но её смех быстро гаснет, и она смотрит на меня серьёзно. – А ещё, Кайл, твари будут не только наши, привычные. Поговаривают, в финале пустят мутантов из лабораторий столицы: быстрее, злее, сильнее. Уверена, и подлость какую учудят – может, ядовитыми их сделают, иль ещё что.
Я хмурюсь, переваривая информацию. Мутанты? Да, тогда Марта права, наверняка с какими-то специфическими свойствами, не просто же так их выводили. Старушка суетливо впихивает мне ещё один пирожок и говорит:
– Кайл, а может, ну его, турнир этот? Ещё есть время отказаться. Ты мне как родненький стал, хоть и откормить бы тебя не помешало. Не хочу, чтобы тебя там разорвали. Девица твоя и без того наверняка сияет, когда ты рядом. Зачем тебе лезть в эту бойню? Ради славы? Денег? Или доказать что-то хочешь?
– Спасибо, Марта, но я не отступлю. Это мой шанс. Я должен. Если не попробую, то никогда не прощу себе, что упустил своё лучшее будущее.
Она вздыхает и долго смотрит с грустью мне в глаза. Но все же с пониманием качает головой и жестом подзывает меня поближе наклониться через стойку. Её голос становится таким тихим, что приходится буквально не дышать, чтобы не упустить ни единого слова:
– Не давеча как сегодня я относила кофий управляющему и случайно услышала его разговор с кем-то из центра управления городом. Организаторы, подлюги этакие, приготовили вам сюрприз. В этом году на турнир прилетит сотня лучших истребителей из других городов. Жить будут в общежитии для учеников академии. И это не слухи, это факт. Но ты никому не говори, слышишь? А то меня уволят, и кто тебе тогда пирожки печь будет?
Я киваю, чувствуя, как внутри бурлит возмущение. Сотня лучших, значит, решили, что местных недостаточно…
– Никому не скажу, обещаю. Спасибо, Марта. Ты – золото!
Она довольно улыбается и треплет меня по щеке, как ребёнка. Её пальцы пахнут бумагой и корицей, и я морщусь, но не отстраняюсь. Она суёт мне ещё несколько пирожков, завёрнутых в бумагу.
– И чтоб всё съел! А то, поди, гордый, деньги свои бережёшь, да только на мадаму свою прекрасную тратишь. Кстати, передавай Лине от меня привет! – добавляет она, подмигивая. – И не смотри на меня так, я, может, и старая, но не тупая!
Не сдержавшись, я смеюсь, а затем, попрощавшись с Мартой и клятвенно пообещав передать привет, выхожу из здания. Вот и откуда ей всё известно? Но если она и про Лину знает, то и её словам про турнир можно верить. Она, по правде сказать, на моей памяти ни разу не ошибалась.
Стою перед входом, думая, куда идти дальше – в академию или, может, лучше в парке потренироваться, но в голове застряла новая информация. Шоу они захотели! А до этого, конечно, турнир был просто детской забавой… Вот же уроды! Сотня новых, незнакомых истребителей, где каждый, возможно, лучше меня в разы. Лабораторные мутанты, неизвестные и абсолютно непредсказуемые. Какие-то хитровыдуманные голографические декорации, которые ощущаются настоящими. Ещё и в клоунские наряды нас вырядят, будто мы в цирк выступать пришли, а не с тварями биться! Черти их дери!
И вдруг голограф на запястье начинает мигать синим светом, вырывая из размышлений. Да твою ж..! Кому я внезапно понадобился прямо сейчас? Не глядя, принимаю звонок и грубо рявкаю:
– Что надо? Я занят!
– Ой, извини пожалуйста. Может быть, мне позже перезвонить, когда ты освободишься? – в ответ из динамиков раздается робкий и одновременно крайне удивленный голос Лины.
– Нет, не надо позже. Давай сейчас. И прости, что накричал. Думал, это кто-то другой. Чего ты хотела?
– Ааа! Ну и ладненько! Кайл, я знаю, у нас сегодня по расписанию нет встречи, но я так соскучилась! – выпаливает она на одном дыхании. – И еще вечером на пляже будет вечеринка. Плюс погода такая хорошая, и я себе новую юбку купила, а еще и полнолуние – в общем, всё идеально совпало, чтобы повеселиться! Пойдём, пожалуйста?
Я вздыхаю, на секунду задумавшись. До турнира осталось всего одиннадцать дней, а тренировка летит к чертям… Но, может, и плевать на неё? После разговора с Мартой в голове такая каша, что мне точно не помешает пауза, чтобы переварить всё это. И Лине я не могу отказать, да и не хочу, тем более, это всего вторая наша внеплановая встреча за два месяца.
– Хорошо, давай сходим. Тогда встречаемся через полтора часа у пальм.
– Ура! Спасибо! Целую тебя! До встречи!
Завершив вызов, я сразу же направляюсь домой, ни на что не обращая внимания. И лишь вставляя ключ в замочную скважину, на несколько секунд замираю, чтобы перечитать дурацкое уведомление о выселении. А после срываю, комкаю его и кидаю в угол к остальной куче мусора, чтобы не мозолило глаза.
И сразу ещё раз в душ. Нужно смыть с себя эту мерзкую вонь Фрэнка и навязчивый запах пригоревшей каши из столовой. Насухо вытершись полотенцем, я быстро переодеваюсь в чёрные брюки и рубашку в тон, параллельно доедая последний пирожок из свёртка Марты. Бросаю взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что всё в порядке и я правильно застегнул все эти мелкие хитрые пуговицы. Хватило с меня одного позорного выхода, повторять как-то желания нет.
