Текст книги "Железные франки"

Автор книги: Мария Шенбрунн-Амор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Франки к тому же были еще и знающими правоведами. Свое новое государство, не отягощенное обычаями, обязательствами и традициями, латиняне старались сделать безупречным, возвести на фундаменте разумного и справедливого законодательства. Со времен завоевания Иерусалима все законы королевства заносились на свитки иерусалимских ассиз, хранящиеся в храме Гроба Господня. Каждый ордонанс, принятый Высшей курией Иерусалима, запечатлялся на отдельном пергаменте красными чернилами, заглавная буква выписывалась золотом, и доставать эти бесценные документы из запертых сундуков могли лишь король, патриарх и виконты королевства. Во всех своих решениях суды руководствовались этим сводом, дабы управлять, охранять, держать, руководить, вести и судить каждого по правде, по закону и по достоинству. Даже поганым язычникам было даровано правосудие. Но заносчивые европейцы не отдали должного повсеместному использованию договоров и правил, и глубочайший интерес жителей Утремера к применению и толкованию ассиз остался незамеченным.

Но главное – франки стали отростками, впервые пересаженными так далеко от своего европейского древа в чащу иноверцев. Пока в Европе люди только слыхали, что в неведомых странах проживают химеры, грифоны, киноцефалы, люди со ртами и глазами на теле и прочие диковинные чудища, франки наглядно удостоверились, как велик и разнообразен этот мир. Им приходилось жить бок о бок с чуждыми им существами – с племенами, у которых были совершенно незнакомые европейцам наречия, внешний вид, обычаи и вера. Подобная близость невольно расшатывала привычные представления.

Через греков и мусульман до латинян доходила древнегреческая ученость. Ученый приор из Триполи, Гийом де Валенс, добрый приятель и ученый собеседник Эмери, перевел с арабского книгу познания Аристотеля «Secretum Secretorum», в которой обсуждалось множество полезнейших наук, от управления государством до астрологии, алхимии, медицины и магии. Однако всех накопленных познаний и умений, безграничной любви к Творцу, к его Земле, бесспорной правоты, упорства, героизма, отваги и силы франкам почему-то не хватало для окончательной победы над врагами.

Его высокопреосвященство Эмери, новый глава церкви и умнейший в Палестине человек, уверял, что окончательному торжеству латинян мешали их грехи.

– Вряд ли у нас больше грехов, чем у врагов креста, – недоумевала Констанция.

– Всевышний ревнив и возлюбленных своих сынов испытывает строже. Еще Марк Аврелий учил, что настоящий способ мстить врагу – это не походить на него. Франки, без сомнения, страстно любят Иисуса Христа, но, к сожалению, гораздо меньше любят Его заветы. Милосердие важнее силы, а мудрые правители нам нужнее, чем отважные воины.

Эмери говорил еще долго и наставительно, однако, чем больше библейских сравнений и латинских цитат приводил всезнающий пастырь, тем очевиднее становилось, что вся мудрость ученого патриарха, вся его набожность, все благочестивые изыскания в святых текстах и любознательные копания в античной трухе – все было напрасно. Один Бог знал, как победить Занги, но никому, включая его высокопреосвященство, верного пути не открыл. Зато мудрой правительницей вполне способна быть и женщина. Если Господь не побрезгует помощью Констанции, она, со своей стороны, воспользуется даже помощью ни на что доброе не годных мусульман.

Ника обходила деловой центр Иерусалима в поисках нотариуса. Ее «сузуки» было сто лет в обед, но, отдав Итамару все права на хозяйку машины, следовало оформить доверенность и на сам автомобиль. Входы в старые здания, построенные еще при британском мандате, были увешены латунными табличками офисов, но Нике не везло – она обходила подъезд за подъездом, терпеливо поднималась по стертым мраморным ступенькам, потерянно бродила по длинным темным коридорам, стучалась в закрытые двери, но все нотариальные конторы оказывались либо наглухо запертыми, либо оснащенными ничего не знающими и не ведающими секретаршами. Создавалось впечатление, что на Ближнем Востоке адвокаты c правом капать растопленным сургучом встречаются реже, чем амурские тигры на Дальнем.

И все же после упорных поисков один обнаружился – дряхленький пергюнт, назло жене каждое утро тщательно повязывающий галстук и добирающийся до офиса, дабы там с усердием мешать перенявшим дело отпрыскам.

Ветхий обломок юриспруденции, похожий на покосившийся гриб, давно переживший собственную клиентуру, редкой жертве страшно обрадовался. Важно велел молоденькой помощнице сочинить требуемый документ, а сам тем временем принялся рассказывать Нике во всех подробностях историю своей далекой юности, начиная с того момента, как он окончил в Киеве гимназию с золотой медалью, и семья послала его учиться в Вену. Там был антисемитизм, и Хаим уехал в Мюнхен. Там тоже свирепствовал антисемитизм, и старичок, собственно, тогда он, конечно, был желторотым отроком, двинулся дальше, в Брюссель, где тоже оказалось не без антисемитизма. Поэтому в 1937 году везунчик умудрился перебраться в Палестину.

– Мы с Вальтером и Отто построили Тель-Авив, – скромно признался стряпчий, заметив, что молодая женщина слушает его, затаив дыхание. – Нахум будет говорить, что он тоже строил, но, ради бога, вы ему не верьте! Он так берег свои руки скрипача, что от него не было никакого толка! А в свадебное путешествие мы с Эстер поехали в Бейрут, там было почти как в Европе.

Старичок поправил фотографию цвета сепии, на которой улыбалась молодая пара, промокнул слезящиеся глаза аккуратно свернутым свежим батистовым платком. Выглядел он допотопнее Мафусаила, и не вызывало сомнений, что он и пирамиды строил. А вот Вальтер, Отто и Нахум, подобно невообразимым идиллическим вояжам по колониальному Среднему Востоку, остались лишь в его бережной памяти. Зато белый город Тель-Авив, несомненно, существовал, и у осевшего на своей земле Хаима появились многочисленные дети, внуки и правнуки. Их фотографии заполняли кабинет, и Нике пришлось узнать о каждом из них, что он редкий умница, исключительный талант, гордость семьи и надежда нации.

Когда исчерпались собственные потомки, нотариус расспросил заказчицу, откуда родом семья Ники, и долго вспоминал ее предков по материнской линии – киевских Рубинштейнов. Потом всплеснул руками: «Так это же Рубинштейны – родственники Елены Рубинштейн! Ну как же, как же! Очень, очень приличные люди». Наконец тщательно подписал доверенность, аккуратно накапал красного воска, любовно приложил ленточки, старательно оттиснул внушительные печати и довольно обозрел творение своих дрожащих рук.

Прощался он с Никой уже как с близким, родным человеком, долго тряс ее руку в старческих веснушчатых ладонях и настойчиво передавал сердечные приветы ее давно покойным предкам, хотя нормальное течение событий грозило предоставить ему шанс увидеться с ними первым.

Неуместный порыв обнять старикана Ника подавила.

Достопочтенные члены капитула изнемогали: заседания и допросы длились с раннего утра, приемная кишела просителями, однако патриарх настаивал на экзаменации басурманского знахаря, намеревавшегося лечить христиан, и игумен монастыря Святого Симеона, вздохнув, задал протокольный вопрос:

– Где вы почерпнули ваши медицинские познания?

Высокий худой старик в чалме почтительно поклонился святым отцам и ответил по-французски, с сильным арабским выговором:

– Я много лет тщательно изучал труды Галена, а также Ибн Сины, известного христианам под именем Авиценны. Ибн Сина учил, что заболевания вызываются мельчайшими существами…

– Не мельчайшими существами, а грехами! – уточнил аббат собора Святого Петра.

Экзаменуемый покорно развел руками:

– Также я основательно исследовал различные противоядия и пришел к выводу, что действенны только угли от сожженного тела дракона…

Патриарх Эмери, горбоносый, тонкогубый, похожий на грифа из-за своей длинной шеи и выпирающего кадыка, благосклонно кивнул, поясняя ученому совету:

– Могу засвидетельствовать, что практикуемое подвешивание отравленного вниз головой далеко не всегда приносит своевременное спасение… Продолжайте, ибн Фахуз.

– Ибн Хафез, если будет угодно моему повелителю. Я применяю испытанные методы против золотухи.

Архидьякон Ламберт пренебрежительно отмахнулся:

– Ваши испытанные методы – это невежественные суеверия! Всем известно, что от золотухи помогает только королевское прикосновение! Только дьявол мог дать вам власть лечить прикосновением!

– О нет, господин мой, одним прикосновением я лечить не умею, я пользуюсь соком солеруса. – Мусульманин растерянно поморгал, неуверенно продолжил: – Но я усвоил опыт Аль-Бируни, известного в христианском мире как Альберониус. Аль-Бируни описал лечебные свойства почти тысячи растений…

– Спасительную силу растениям придают заклинания и молитвы! – поправил его каноник Арнульф Каламбрийский. – Принимаете ли вы во внимание расположение светил и звезд во время лечения?

– Уверяю высокоуважаемый капитул, что при врачевании христиан я воздерживаюсь от каких-либо заклинаний и молитв. – Александрийский медик прижал руки к груди. – Я также недостаточно сведущ в астрологии и в астрономии, чтобы с помощью небесных тел влиять на тела человеческие. Поэтому мне приходится обращать внимание на симптомы заболеваний. Но благодаря тому, что я штудировал труды Ар-Рази, описывающего причины возникновения оспы и кори, я смог вылечить многих больных. Этот ученый медик учит предупреждать оспу, и, если на то будет ваше одобрение, я готов привить франкских солдат. У Ар-Рази я также научился весьма действенным способам заживления сломанных конечностей путем наложения гипса…

– Значит, все ваши сведения почерпнуты у язычников и магометан? – секретарь его высокопреосвященства брезгливо оттопырил губу.

– Я черпал знания везде, где находил их, и ничего не придумывал сам. Признавая свою ограниченность, я слепо придерживаюсь указаний тех, кто мудрее меня. Персы достигли несравненных вершин в медицине, но мусульманская медицина никогда не пренебрегала и глубокими познаниями зимми, как называем мы людей договора, тех, кто верит в единого Бога. Я прилежно собирал опыт христиан-несторианцев, в том числе Абу Зайда Хунайна ибн Исхака ал-Ибади, известного в странах заходящего солнца как Иоганнициуса, донесшего до нас мудрость Гиппократа и Галена…

– Еретики… Несторианцы!.. Проклятые еретики… – возмущенно перешептывались члены капитула.

– …в Мисре, то есть в Египте, действенных результатов достигли еврейские врачи, и я небрезгливо перенимал их методы…

Патриарх был настроен терпимо и полон готовности позволить экзаменуемому неверному спасать христиан, однако неразборчивость знахаря в выборе учителей не облегчала задачу его высокопреосвященства. Предупреждая возмущение пресвитеров, Эмери Лиможский заметил:

– Так же, как следует подбирать упавшую в грязь драгоценность, так же следует заимствовать полезное и мудрое даже у заблудших. Продолжайте, уважаемый ибн-Тапуз.

Архидьякон Ламберт не сдавался:

– Я допускаю, что магометан можно вылечивать или отправлять на тот свет с помощью одних лишь лекарств, операций и перевязок, но вверившиеся вам христиане не могут оставаться без спасительной силы молитв, благословений, без обращений к святым и без помощи чудодейственных реликвий!

– Великодушные господа, – низко склонился чужеземец, – мое ремесло не противоречит этим средствам и не заменяет обращения к ним. Я могу вырезать камни из почек, удалять катаракту или носовые полипы, исцелять геморрой, – архидьякон Ламберт встрепенулся, – вправлять вывихнутые плечи, челюсти или лодыжки, сращивать сломанные кости, чистить и зашивать раны, излечивать грыжу, а в случае необходимости – отрезать пораженные гнилью конечности. В отличие от слишком осторожных коллег, я даже берусь зашивать прорванные кишки или легкие, а ради временного облегчения вырезаю растущие опухоли. Но дух? О нет, дух я оставляю совершенно нетронутым.

– Скорее – страждущим! Может ли медицина быть сведена к лечению одного лишь грешного тела?! – изможденный постами прелат церкви Святого Иеронима воздел к небу костлявые руки.

– Да разве достоин старый шиит печься о христианской душе? – Знахарь взирал на экзаменующих с недоумением. – Зато мусульманские и христианские тела весьма схожи, за одной лишь маленькой, крохотной разницей, – по смуглому лицу египтянина разбежались веселые лучи морщин, но святых отцов шутка не позабавила.

– Магометанин считает, что лечить человека так же просто, как лечить кобылу! – возмущенно замахал рукавами сутаны каноник Арнульф.

– Вовсе не просто. Врач должен обладать взглядом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва, – прошептал Ибрагим.

– Приходится, особенно если он не желает быть хорошим христианином! – вздохнул аббат монастыря Святого Фомы и продолжил допрос по протоколу: – Пользуетесь ли вы кровью драконов, хвостом гремучей змеи, тертым рогом единорога и прочими панацеями, доказавшими свою несомненную пользу?

Но патриарх перебил святого отца:

– Вот вы, э… ибн Зафус…

– Ибн Хафез, ваше сиятельное и высокородное высочество…

– Да-да, вы человек ученый и мудрый, а к таковым я испытываю невольное уважение, невзирая на ваши чудовищные заблуждения. Но меня смущает готовность мусульман неразборчиво и некритично учиться у любых народов. Вы присваиваете себе знания Галена, Платона и Аристотеля, не осмысляя древних и не двигая их мысль дальше! А ведь невозможно правильно толковать языческих философов без руководства святой Церкви, не обращаясь к опыту Иеронима, Августина, Боэция, Кассиодора и Оригена!

Члены капитула тоскливо переглянулись: опять его высокопреосвященство оседлал свой конек. По счастью, нечестивый язычник не поддержал теологический диспут:

– Я не тщусь быть богословом или философом. Я буду добросовестно делать ту малость, которую могу, и оставлю тем, кто может сделать больше, делать больше и идти по дороге познания дальше, ни в чем им не мешая.

Каноник Сильвестр подпер голову рукой и обреченно следил за полетом мухи, аббат монастыря Святого Фомы ковырял в ухе, остальные прелаты дремали, клюя мясистыми носами. Но не каждый день патриарху случалось полемизировать с образованным магометанином, и Эмери с увлечением продолжал назидать сына Исмаила:

– Вы, последователи Магомета, слишком охотно заимствуете у других – в кораблестроении и архитектуре вы следуете византийцам, в математике используете познания индусов, в медицине учитесь у несторианцев и персов, астрономические данные целиком и полностью почерпнули у халдеев! Живя чужим опытом и умом, сами вы, мусульманские народы, во многом уступаете христианскому миру! Вы даже не строите дорог!

Поразмыслив, старик ответил:

– Если бы я напрасно пытался оправдать нашу безусловную глупость, то я бы сказал, что благодаря верблюдам мы не нуждаемся в дорогах, более того, – он развел руками, словно извиняясь за своих соотечественников, – бездорожье защищает народы пустыни от коней многобож… христиан, ваше высокомудрие.

Архидьякон Ламберт звучно откашлялся, чтобы напомнить не в меру ученому патриарху, что неотвратимо приближается время трапезы, но напрасно. Эмери тыкал перстом в египтянина, с горячностью перечисляя:

– Вы не додумались до множества изобретенных в Европе полезных механизмов! Вы не знаете плуга, способного переворачивать землю, вам не известна поворотная ось телеги, у вас нет водяных мельниц! – Клирик откинулся на спинку кресла и победоносно добавил: – Вы не используете арбалетов и греческого огня, многие из вас пренебрегают даже седлами и стременами!

Втянувшийся в спор мусульманин возражал уже смелее:

– Жители пустынь не землепашцы, верблюда не запряжешь в телегу, и у нас нет рек – вертеть водяные мельницы! И мне как врачу неуместно радоваться, что за то время, что арбалетчик выпустит одну стрелу, сельджукский лучник успеет выпустить десять, и каждая полетит дальше и метче.

Приор монастыря Святого Симеона высморкался так звучно, что прикорнувший смиренный Арнульф Каламбрийский встрепенулся и воскликнул:

– Ваше преосвященство, обвиненная в распутстве монахиня уже который час с нетерпением ожидает Божьего суда огнем! Капитул единодушен во мнении, что благочестие требует отказаться от услуг басурманского лекаря.

Эмери глубоко задумался. Намерения магометанина чистосердечны, и он осознавал ограниченность собственных усилий. Его бездушный способ врачевания зиждился лишь на знаниях и опыте, но приходилось признать некоторые преимущества подобного подхода к медицине: порой ученые и монахи возлагали столь чрезмерные чаяния на помощь свыше, что полностью пренебрегали человеческими возможностями, а цирюльники, напротив, кромсали плоть, даже не пытаясь испробовать менее решительные методы излечения, давно описанные в ученых книгах. Мусульманский знахарь представлялся приемлемым компромиссом.

Досадно, что франки нуждались в некрещённых лекарях, но христианская ученость принадлежит людям церковным и потому почти вся направлена на наиважнейшие божественные вопросы: на сочетание христианского богословия и мудрости античного мира, на постижение веры сознанием, на рассмотрение нравственных дилемм, а не на лечение вульгарной оспы или горячки. Заботы о телесных потребностях и нуждах остались в христианском мире на долю невежественных, не владеющих латынью мирян. И хоть все Божественное откровение принадлежит латинянам, немалая толика мирского хитроумия досталась и басурманам. И если язычник готов облегчать страдания христиан, неужели благочестие требует запретить ему это и обречь их на муки и смерть?

Из милосердия и ради любви к ближнему патриарх позволит египтянину практиковать его бездуховные, но покамест неизвестные латинянам умения, ибо Эмери Лиможский мечтает не только о мирской победе франков, но и о победе более полной – о торжестве духа, мысли и умений латинян над всеми еретиками и неверными. Ученый патриарх представил, как быстро христиане превзойдут все другие народы, если будут готовы так же жадно, как мусульмане, перенимать полезные знания у чужеземцев. Именно франкам суждено принести западному миру все достижения басурман.

К тому же назначение будет приятно молодой княгине, настойчиво просившей за лекаря. И иерарх, не обращая внимания на недовольный ропот своих благоразумных каноников, придвинул пергамент и размашисто подписал разрешение александрийскому медику Ибрагиму ибн Хафезу аль-Дауду врачевать на всей территории княжества Антиохийского.

Преподобный отец Мартин уверял, что Божий мир устроен так разумно, что торжество праведных и конечное воцарение мира Божьего на земле наступит, если каждый будет добросовестно исполнять свои обязанности.

Так, например, князь неустанно вел войны.

Даже в тихие дни Раймонд готовился к предстоящим походам: проводил учения в казармах, пополнял запасы оружия в арсенале, укреплял фортификации, объезжал подвластные Антиохии крепости, проверял их состояние и готовность гарнизонов к любым неожиданностям. Он навещал вассалов – богатых и могущественных Мазуаров, хозяев Бюрзея, Харима, Манселя, Сюрдеваля, вместе с ними планировал грядущие кампании. От весеннего посева и до сбора урожая армия патрулировала княжеские земли.

В отсутствие князя все важные решения принимал патриарх, он же заменял Пуатье в княжеском суде. Раймонду также помогали управлять княжеством коннетабль, сенешаль и прочие всесильные мужи. Хозяйственные вопросы решали сирийские администраторы, поскольку князю было недосуг и неохота проверять подсчеты недоимок феллахов и городских ремесленников или вникать в споры с итальянскими купцами. Они же следили за ремонтом церквей и возведением новых рыночных рядов. Секретари – греки Ираклий и Феофан, оба серьезные, неулыбчивые, с длинными завитыми бородами, знали с точностью до последнего обола, сколько приносит тот или иной домен, кому принадлежит каждый антиохийский фьеф и сколько потребно деревень для содержания гарнизона крепости. С утра до вечера они вычисляли на счетах из слоновой кости налоги, пошлины, расходы и доходы княжеского хозяйства.

В цитадели, в донжоне и в казармах проживали стражники, челядь, егеря, конюхи, кузнецы и юные дамуазо – пажи, валеты и оруженосцы. В замке постоянно останавливались знатные гости из Иерусалимского королевства и даже из Европы. Обо всех приходилось заботиться. Этим, а также заготовкой припасов занимался кастелян со своими помощниками. Церемониймейстер проводил многочисленные празднования и устраивал торжественные процессии, капеллан раздавал княжескую милостыню городским беднякам.

Повара и кухарки непрерывно коптили и солили мясо и рыбу, жарили свежую дичь – зайцев, косуль, журавлей, цапель, засахаривали фрукты – от айвы до крохотных яблочек, сушили виноград на изюм и давили его на вино, сбивали масло, варили хмельное пиво, зловонные сыры и благоухающее лавром мыло, неустанно пекли хлеба. Прачки стирали, конюхи ухаживали за лошадьми, слуги лепили восковые свечи, грели воду, меняли постельное и столовое белье, перетряхивали или пересыпали перины, мели и застилали свежей соломой полы в задних помещениях, чистили ковры в парадных покоях.

Грануш зорко следила, чтобы ни у одной женщины в замке, даже у придворных дам, не оказалось праздных рук – все, у кого не находилось другого дела, вышивали или пряли шерсть. Из полученной пряжи ткали зимние теплые плащи, одеяла, ковры, попоны, шили плотные поддевы под кольчугу.

А все остальное бремя забот без жалоб несла Констанция. Пуатье во всем мог смело положиться на «свою разумную и добросовестную княгиню». Секретари приносили ей на подпись приказы и документы, начерченные на свитках из овечьей кожи, бережно разворачивали пергаменты, невнятно бормотали в бороды скупые пояснения – шла ли в хартии речь о даровании привилегий рыцарям или о новых повинностях горожан и торговцев. Показывали, где ставить подпись. Княгиня обмакивала заостренное перо в чернила из вываренной древесной коры, старательно выводила свое имя и титул, аккуратно выдавливала на воске княжескую печать. Ее личный секретарь, армянин Севак, который был помоложе и подобрее суровых Ираклия и Феофана, подавал ей прошения о помиловании, и Констанция никогда не отказывала с легким сердцем.

– Ваша светлость, зачем вам самой так надрываться? Пусть мажордом мелочами занимается, – Изабо по-прежнему пыталась отбиться от любого поручения, – лилии полевые не трудятся, не прядут, неужто мы хуже?

В последнее время Изабо перестала обращаться к княгине по имени. Снова и снова Констанция просила подругу быть с ней прежней, смело называть запросто, та послушно, опустив ресницы, кивала, пухлая нижняя губа чуть вздрагивала, но затем слух Констанции опять резали вежливые, отстраненные «ваша светлость» и «княгиня». Эта перемена задевала. Констанция знала бы, как справиться со злобой или дерзостью, но Изабо не умела злиться, она только научилась быть несчастной и раздирать сердце своей госпожи постоянной меланхолией. Оставалось надеяться, что их дружба восстановится, когда девица дю Пасси найдет себе жениха.

– Изабо, то лилии полевые, а мы, какие же мы полевые, мы всего лишь геральдические.

Молодая княгиня и сама предпочитала танцы сетованиям шамберлена, но не могла придумать иного способа стать такой же равноправной правительницей, как королева Мелисенда, повелевавшая Латинским королевством наравне с королем Фульком.

Поэтому Констанция добросовестно следила, чтобы придворные не ссорились, челядь не ленилась, все соблюдали свой христианский и вассальный долг, чтобы растущие при дворе дети, пажи и оруженосцы учились и помогали взрослым, и жизнь семьи, замка, города и государства текла ровно, осмысленно и без помех.

Но стоило разразиться хворям, и существование скатывалось в неуправляемый хаос. Поэтому, когда придворный медик попросил аудиенции, Констанция приняла Ибрагима незамедлительно и очень любезно.

– Светлейшая моя повелительница, позвольте вашему рабу возблагодарить вас за ваши нескончаемые милости и обратиться с нижайшей просьбой – разрешите своему недостойному слуге отбыть из Антиохии с ближайшим караваном.

– Вот как… – растерялась Констанция. – Куда же вы собрались?

– Если будет на то милость Аллаха, я надеюсь добраться до Дамаска.

Она спасла Ибрагима от возмущенной толпы, предоставила ему завидную должность, щедро платила ему, а теперь неблагодарный магометанин надеялся, что Аллах поможет ему бросить страждущих и раненых Антиохии на произвол судьбы? Немало рыцарей поклялись бы муками Спасителя, что только умение неверного сохранило им руку или ногу, не говоря уже о коликах дамы Филомены, которые смог облегчить лишь египетский лекарь! Нет, он стал совершенно незаменимым! Однако можно заставить землепашца пахать, можно даже солдата заставить воевать, но как заставить лекаря исцелять?

– Люди скажут мне, что ничего другого я не могла ожидать, что мусульмане неблагодарны и не имеют понятия о верности, но я не буду так думать, уважаемый ибн Хафез. Я никогда не пожалею, что сумела спасти вас. Наверное, причина в том, что ваша вера запрещает вам лечить христиан, да?

Старик замешкался, засопел, привычным жестом вцепился в бороду:

– О, справедливая и могущественная госпожа, которой я обязан своей недостойной жизнью, ваши слова заставляют меня устыдиться. Нет, многоуважаемая властительница, моя вера тут ни при чем. Аллах запрещает лекарям наносить вред больным, и долг истинного врачевателя – облегчать страдания каждого, кем бы он ни был.

– Тогда в чем же дело, уважаемый ибн Хафез? Может, мы скупо вознаграждаем вас, или с вами плохо обращаются? – Княгиня бросила взгляд на даму Филомену. Всякий, имевший дело с этой женщиной, мог бы обрести неодолимую тягу к дальним странствиям.

– Светлейшая и великолепнейшая повелительница, вы спасли мою жизнь, и ваша щедрость не заслужена мной. Моя благодарность вам безмерна. Но даже лучший медик не может победить собственную дряхлость. Пока не поздно, я хочу позаботиться о будущности своей внучки Фатимы. Когда-то я свел знакомство с эмиром ибн Мункызом из Шейзара, посетившим Александрию. Эмир Усама, мой единоверец-шиит, человек начитанный и мудрый, черпал наслаждение в наших беседах. Оказалось, что он стал правой рукой нового атабека Дамаска Муина ад-Дина Унура. До эмира Усамы дошло известие о том, что я прибыл в Сирию, и, вспомнив о своем недостойном собеседнике, благородный эмир предложил мне место лекаря при дамасском дворе, иншаллах.

Вот как? Оказывается, ее мусульманский знахарь – известный ученый, пользующийся в мире ислама престижем, и знатные эмиры переманивают его к своим дворам? Впрочем, с первой их встречи она догадалась, что ее египтянин – не обычный старик. Антиохия, конечно, не могла лишиться столь сведущего и опытного медика, но как удержать магометанина, которого гонит по миру, как перекати-поле?

– Уважаемый аль-Дауд, я прекрасно помню вашу прелестную Фатиму и боюсь, что Дамаск – опасное место для нее. Имадеддин твердо намерен завоевать этот город. Оставшиеся в живых жители Хомса могут рассказать вам, как им это понравилось.

Старик вздрогнул. Ибрагим аль-Дауд был трусоват, Констанция поняла это во время их первой встречи на рынке. Уже тогда малодушный лекарь трясся от страха за свои с внучкой жизни.

– На все воля Аллаха… Нет ничего, что я ценю выше мира и спокойствия, ибо считаю, что истинный джихад – это борьба со злом в собственном сердце, но прихотью судьбы я, ничтожный врачеватель, больше всего пригоден там, где идут непрекращающиеся войны, – сокрушенно пробормотал Ибрагим.

Неудивительно, что такой слабый и трусливый человек ценил мир. И остальных людей жалел, хоть и язычник. Прав был отец Мартин: каждому созданию может найтись полезное место в Божьем мире, даже Ибрагиму ибн Хафезу, а с его помощью – и Констанции! Если травинка может меч перерубить, то и юная княгиня с помощью араба-шиита сможет спасти Антиохию! Пора Раймонду убедиться, что старательная тихоня способна не только молиться за него, но и принимать государственные решения.

– Достопочтенный аль-Дауд, если вам небезразлична судьба вашего эмира и прочих жителей Дамаска и вы действительно считаете, что я заслуживаю вашей благодарности, то у вас есть редкая возможность совершить доброе деяние на благо Антиохии и Дамаска.

Пораженный Ибрагим уставился на княгиню, забыв, что невежливо смотреть в упор на чужую жену с непокрытым лицом:

– Многоуважаемая правительница, я перед милостями вашей сиятельности в неоплатном долгу и охотно выполню любую вашу волю…

Говорят, неверным чужды все благородные чувства, но в таком случае Ибрагим ибн Хафез аль-Дауд оказался исключением, потому что этому поклоннику Аллаха не были чужды признательность и верность. С тех пор, как Констанция спасла старика, она невольно испытывала к нему полное доверие и, не задумываясь, выпила бы любое горькое снадобье, поданное дрожащей рукой египетского лекаря, так как убедилась, что приверженность ремеслу врачевания полностью заменила старику честь и долг. Аль-Дауд старательно лечил даже заклятых врагов и придерживался убеждения, а точнее – заблуждения, что любой страждущий, даже смертельный враг – прежде всего человек и заслуживает помощи. Но можно ли полагаться на сарацина в переговорах с его соплеменниками?

Констанция рассматривала морщинистые щеки Ибрагима, растрепанные седые кусты бровей, заглядывала в добрые, честные глаза. Этот сын Исмаила удивлял своими добродетелями. Даже свою внучку басурманин любил не меньше, чем иные христианские матери – собственных дочерей. Но главное, ей не к кому было обратиться помимо него: ни один франк не согласился бы поручить юной женщине государственные переговоры, а сами рыцари не торопились предлагать мир Дамаску.

Даже ибн Хафез затруднился поверить в серьезность ее намерений, но поверив, от волнения растерял все французские слова и снова нещадно затрепал свою многострадальную бороду.

– Пожалуйста, не толкуйте ни о каком отъезде, – вежливо, но твердо завершила аудиенцию Констанция. – Если вы и впрямь человек мира, то оставайтесь в Антиохии. Только тут вы действительно незаменимы, и я продолжу защищать вас и щедро вознаграждать вашу верность. Передайте, пожалуйста, мой подарок маленькой Фатиме. Дама Филомена?

Высокая, сутулая дама сунула в руки лекаря тугой кошель, пробормотав с таким видом, словно колики вернулись:

– Двух сотен безантов должно хватить, по меньшей мере, на год безграничной преданности.

Ибрагим склонился до земли.

– Пишите своему другу-эмиру поскорее, уважаемый ибн Хафез. – Пусть Раймонд убедится, что супруга способна печься о благе Антиохии с такой же легкостью, как о запасах пива на время поста! – И, пожалуйста, мессир, перестаньте заставлять моих людей ополаскивать руки перед едой. Добрые христиане ропщут, что мы подражаем мерзким иудейским обычаям.