Текст книги "Сколько ты стоишь? (сборник) (СИ)"
Автор книги: Мария Сакрытина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Волшебница, моргнув, проводила его взглядом. Долго смотрела потом на закрывшуюся дверь. И, подняв липкие от крови руки к лицу, тихо всхлипнула.
* * *
Следующие два дня Мэйри человека не видела. Вечерами она теперь сидела одна, хмурая, угрюмая.
Один раз с ней говорил брат.
Тиа осторожно поинтересовался, как продвигается её эксперимент, выслушал равнодушный отчёт и принялся – как обычно – выговаривать ей за поведение на балу. Герцогине так вести себя не пристало. Герцогине её высокого рода так вести себя не пристало. Мэйри позорит память предков. Мэйри несносная девчонка, так и не поумневшая – а пора бы.
– Сестра, люди разлагают. Избавься от него, – подытожил брат.
Мэйри до утра потом сидела, глядя в огонь.
Избавиться было бы правильно. И она почти пришла к этому отличному решению – просто отвезти сонного Стивена куда-нибудь за пределы Озёрного края, за пределы страны, быть может. Оставить денег, а там пусть сам разбирается. Большой уже мальчик. Справится. Мэйри он почти безразличен.
Почти.
А на следующий вечер, точнее, ночь, на неё напали.
Мэйри проснулась от смутной тревоги, но даже защититься не успела. Её тут же скрутило, повалило на пол – и уже там волшебница корчилась от взрывающей сознание боли.
Сначала она даже решила, что это кто-то из местных магов. Может, за тем же Стивеном явился.
А потом увидела замершую у двери фигуру в чёрном балахоне, почувствовала – даже сквозь боль – ауру и поняла: не маг. Человек.
Выгибаясь на полу, Мэйри захлёбывалась истеричным смехом.
Её брат как-то все уши прожужжал про артефакт, не пускающий в их страну человеческих фанатиков, сумевших найти против волшебников какое-то странное оружие. Верой они это называли. Фанатики. Но действовало безотказно. А Тиа ещё хвалился, что он советовал Его Величеству не впускать фанатиков, что они принесут с собой войну, что от них одни беды. И хвастался, что так отлично промыл королю мозги, что фанатиков не будет на их земле ещё лет двадцать минимум.
Ну-ну. И трёх не прошло.
Мэйри не заметила, как в дверях показался Стивен – а может, он ей чудился. Запах гари был точно настоящим. А вот человек – что ему тут делать?
Фигура в балахоне повернулась к нему, что-то произнесла и подала кинжал. Стивен взял, медленно подошёл к лежащей на полу обездвиженной Мэйри.
Волшебница наблюдала, как красиво играют отблески пламени на клинке и думала, что сейчас человек её убьёт. А почему бы и нет?
Страшно не было, только горько. И всё ещё смешно.
А потом темнота сомкнулась окончательно.
Очнувшись в темнице, Мэйри никак не могла поверить, что до сих пор жива. Впрочем, натёртые до крови запястья и тяжёлые цепи волшебницу убедили.
* * *
Валисия пережила ещё один переворот – на этот раз в пользу людей. Кого-то из магов убили, кого-то отправили в княжескую темницу дожидаться суда. Забавно – суд и фанатики.
Мэйри было забавно весь так называемый «процесс». Очень забавно. Глядеть на всё ещё испуганных людишек, осыпающих бранью старающихся выглядеть гордо волшебников. А ещё было забавно слушать обвинителя и даже – ха-ха – защитника.
Если бы не фанатики, тоже присутствовавшие среди судей и не забывавшие то и дело парализовывать волшебников или пускать волны боли, было бы действительно смешно.
Всё это плыло в каком-то красном мареве, ставшем только гуще, когда Мэйри вывели к скамье подсудимых, а свидетелем вызвали Стивена. Мэйри смотрела на него, не обращая внимания на боль, и улыбалась. Человек так красиво говорил про то, какие ужасы творят злые волшебники, про то, что он видел в доме Мэйри, про ведьмину кухню и остальное… Про заклинания в Кругу Силы. Про то, как Мэйри на бал его, бедненького, таскала. Как он хотел с помощью неё отомстить, как пытался Мэйри обмануть. Впрочем, здесь слово взял князь – и понеслось. Мэйри сначала хихикала, потом хохотала в голос, пока не захлебнулась кровью и не потеряла сознание от боли, и приговор уже не слышала. Впрочем, нечего было слушать. Никого из пленных магов не оправдали.
Из разговоров тюремщиков Мэйри узнала, что их должны сжечь на площади у фонтанов. У неё снова тогда началась истерика, испугавшая какого-то мальчишку-тюремщика до дрожи. В остальном дни до казни были скучны, нелепы и унылы. Её не трогали – в отличие от местных магов. Всё ещё боялись, быть может, да и лично к ней претензии были только у князя. А тот, похоже, считал ниже своего достоинства издеваться над приговорённой.
Лишь один день Мэйри запомнился очень крепко.
– Что ты сделала со мной, ведьма?
Мэйри, глядя на прислонившегося к противоположной стене Стивена – красивого, свежего, в дорогом костюме княжича, – улыбалась.
– О чём ты, человек?
Стивен, наконец, закончив её разглядывать, подался вперёд.
– Мне сказали, что с меня сняли все заклинания. Я верю, что так оно и есть. Но объясни мне, ведьма, почему я вижу тебя в каждой женщине, почему, чёрт возьми, ты мне снишься каждую ночь, почему я думаю о тебе каждую свободную минуту?
Мэйри с искренним изумлением подняла брови и тихо рассмеялась.
– Даже не знаю, человек. Одно объяснение у меня есть, но ты его наверняка уже рассматривал.
И испуганно дёрнулась, когда Стивен схватил её за шею.
– Я жду-не дождусь, когда же ты сдохнешь, я постоянно представляю это, я постоянно… Тебе мало было играть со мной, ты ещё наложила на меня какое-то заклятье, которое даже священники снять не могут? Расколдуй меня! Сейчас же!
Мэйри хрипела, силясь вдохнуть, но смотрела в глаза Стивена – больше нет солнца, его убили, сожгли. Она ли? Страшно.
Отшвырнув волшебницу, Стивен поднялся и, глядя на свои руки, тихо пробормотал:
– Я надеялся, мне станет легче.
Мэйри хрипло дышала, скорчившись на склизком полу.
– Но мне точно станет легче, когда ты умрёшь.
Мэйри подняла голову и засмеялась ему в лицо. Стивен отшатнулся. Отступил к двери.
Даже оставшись одна, Мэйри всё никак не могла остановиться.
Вот оно, значит, как. Ведьма и человек! Действительно, что может быть глупее.
* * *
Мэйри плохо запомнила день казни. Приторно-сладко, до тошноты, пахло палёной плотью. Выдохшаяся толпа уже не швыряла камни и не орала – только утомлённо гудела. Волшебницу вытолкали на помост, привязали к столбу.
Мэйри подняла голову, облизала пересохшие губы, нашла на балкончике князя, поймала взгляд стоящего рядом Стивена. И улыбнулась.
Она улыбалась всё время идиотской речи фанатиков и идиотской речи князя, и даже когда костёр запалили – всё это было совершенно неважно, глупо и неуместно.
Не переставая улыбаться и не отводя взгляда, Мэйри из последних сил потянулась к сознанию княжича. Её тут же скрутило от боли, но это ничего. К боли Мэйри за последние дни привыкла.
«Я не заколдовывала тебя. Я хотела помочь. Я хотела, чтобы ты улыбался, как прежде. В твоей улыбке было солнце. Теперь нет. Ты доволен? Я ничего тебе не сделала. Смотри, чёрт возьми, на меня, человек. Легче тебе теперь точно не станет. Ты сам знаешь, – огонь добрался до ног, Мэйри закашлялась от едкого дыма. – За что ты так со мной?».
Сквозь дрожащий воздух она видела, как Стивен дёрнулся вперёд, к перильцам балкона, как его поймал и что-то зашептал на ухо князь, как изменился взгляд юноши…
А потом земля и небо поменялись местами пару раз, и в норму пришли уже в знакомом Мэйри кабинете брата.
– Дьявол, сестра, ты ещё и на плаху угодить умудрилась!
Мэйри глянула на тающий контур портала и, разрываясь от кашля, потеряла сознание.
* * *
– Госпожа желает, чтобы подали десерт?
Мэйри покачала головой.
– Принесите лучше ещё вина.
– Да, госпожа.
Мысли вязко застревали комками, Мэйри к этому уже привыкла. В конце концов, полгода она в столице, и да, сначала было плохо. Сначала она не вставала с постели, потом брат решил, что это странно, и потащил её к фэйри и троллям, после – на прогулку с гоблинами. Плюс десять ночей с инкубом. Мэйри пыталась убедить себя, что ничего не было, но занозу из сердца вытащить не удалось ни инкубу, ни фэйри, ни даже столичной круговерти.
Мэйри по-прежнему не лезла в политику. Вроде бы Озёрный край собирался отделиться. Вроде бы, дальше него фанатики не прошли. Да окажись они сейчас рядом, Мэйри было бы плевать. Умирать страшно, смотреть в пылающие ненавистью глаза оказалось страшнее.
Она совершила глупость, она должна поплатиться. Нельзя было привязываться к человеку. Поэтому сейчас Мэйри уже полгода общалась разве что со служанками. Брат возмущался, кричал пару раз, вытаскивал её на балы, но потом всё-таки оставил в покое.
Если бы ещё солнечные глаза перестали сниться…
Мэйри извелась, очень, очень устала и не знала, что делать.
Постоянно болела голова…
– Что-нибудь ещё, госпожа?
– Благодарю, нет, – выдохнула Мэйри, выпивая уже третий бокал вина. Надо бы остановиться.
Кому надо?
Где-то на краю сознания играла медленная музыка.
– Госпожа. Могу ли я попросить вас быть моей леди для этого танца?
Мэйри закрыла глаза. Голос звучал глухо и тоже словно издалека. Из другой жизни.
– Вашей леди? Опомнитесь, человек. Волшебницы не танцуют с людьми.
Пауза.
– Я не думал, что моё предложение вас оскорбит, госпожа. Прошу прощения.
Мэйри схватила его за руку до того, как он успел уйти. Медленно встала, не вполне веря, что всё это ей не снится.
Нет, точно не снится. Раньше он так на неё не смотрел. Раньше боли в его глазах не было. Откуда?..
Откуда он здесь?
Его рука медленно коснулась её плеча – словно бы поправить сбившийся шарфик.
Дыхание перехватило. Мэйри потянулась к его губам, как к глотку воздуха – одновременно с ним. И вцепилась в него так же крепко, как он прижимал её к себе.
– Я…
– …без тебя…
– …не могу.
Они смотрели друг на друга и только друг на друга, не обращая внимания, что творится рядом, не осознавая, что все посетители ресторана для Высокого общества глядят на них. Волшебница и человек! Просто не могут быть вместе, никак, никогда, невозможно.
– Отец будет против, – тихо выдохнул Стивен, и одновременно с ним Мэйри шепнула:
– Брат будет против.
– Плевать…
Мэйри промолчала, глядя на него, понимая, что, чёрт возьми, ей тоже плевать, но никуда она его не отпустит. Никуда, никогда и ни за что. И пусть маги, люди и кто там ещё сколько угодно воюют между собой. В конце концов, она никогда не лезла в политику.
– Так волшебница потанцует со мной? – шепнули ей на ухо.
– С княжичем свободного Озёрного края? – отозвалась Мэйри. – Ну, если только один танец.
И покорно пошла за ним, провожаемая недоумёнными, изумлёнными, непонимающими взглядами.
Ей был важен только один взгляд – зелёно-солнечных глаз. И он просил прощения.
«Я тебе верю», – попыталась она сказать тоже взглядом, когда они встали друг напротив друга. Его руки легли ей на талию.
«Я тебе тоже».
Прости меня
Виктории дарят дорогого раба, красивую игрушку для постели. То, что нужно женщине, пережившей изнасилование. Виктория не может даже смотреть на «подарок» – ведь он олицетворяет её страх перед насильниками. Только теперь Виктория – госпожа, и что спасёт раба от её ярости?
От автора: рассказ достаточно тяжёлый – в первой части есть сцены насилия; во второй части имеется парочка постельных сцен – очень схематично прописанных. Я предупредила.
В тексте есть строки из «Лесного царя» Гёте перевода В. Жуковского.
Он был южанином – первое, что бросилось в глаза. Оливковая кожа и раскосые глаза сомнений не оставляли. И ещё такие тонкие, точёные черты могли быть только у южан. Наши лица грубее. Тёмные, густые, наверняка накрашенные брови. Прямой нос, подведённые сурьмой глаза почему-то серого цвета. И волосы – светлые, настоящая редкость для южан.
Но самым замечательным была его улыбка. Чарующая, да. Это действительно очень красиво – когда полные, почти по-женски, губы так улыбаются. Соблазнительно – да. Зовуще – да. С обещанием – тоже да. И насквозь фальшиво.
Эта нервная, дрожащая улыбка, не сходила с его губ, как приклеенная, всё время, пока новый ученик королевского мага – Вильям, кажется – зачитывал мне послание Его Величества.
Король рассыпался в любезностях, комплиментах и похвалах милой и героической мне, а в знак своего признания за проявление исключительного патриотизма и спасение родины посылал это. Раба. Игрушку для удовольствий. Постельных утех. Наложника, как таких называют на юге, где процветает традиция гаремов. Дорогого наложника, исключительного – прямо как мой патриотизм. И не потому, что мальчик красив, как их южная ночь, и наверняка так же жарок. И даже не потому, что совершенно точно обучался в лучшей школе удовольствий где-нибудь в Ахнажаидзе. И даже не потому, что молод – шестнадцать лет, самый возраст для таких, как он. Хотя их, кажется, начинают использовать с одиннадцати. Молод, но уж точно не невинен. Естественно, ведь его главным достоинством было редкое и очень сложное проклятье волшебной, неземной сексуальной притягательности. Иными словами, у любого при виде этого мальчика, фигурально выражаясь, слюнки потекут и кое-что встанет.
И сейчас от него фонило этой притягательностью так, что даже я чувствовала. Так же чётко, как приторно-сладкий аромат иланг-иланга и орхидеи, исходящий от оливковой кожи. И это при том, что мальчишка-маг очень старался поставить «ледяной» щит, чтобы королевский подарок был доставлен в целости, а сопровождающие его солдаты вместе с магом, и подглядывающая за «милой» сценой прислуга не переквалифицировались в насильников.
А меня выворачивало от одного его присутствия. И ладно, что мужчин я с некоторых пор на дух не переношу, и вся прислуга у меня – женская. Но намёк на его, подарка, использование…
Впрочем, я веду себя невежливо, даже грубо – мне давно следовало бы представиться. И рассказать маленькую предысторию. Короткую – меня от неё и так трясёт. Меня извиняет только излишняя… ярость, но вполне понятная в силу недавних событий.
Во-первых, моё имя – Виктория. Вроде бы, до поступления в академию оно включало в себя ещё пять или шесть имён плюс родовой титул, но потом во мне обнаружили дар и забрали учиться. А у ведьм только одно имя – первое, оно же последнее. Моё – Виктория.
Во-вторых, я более не ведьма. Когда три месяца назад Южная Конфедерация чуть не вплотную подвела свои войска к нашей столице и пообещала вырезать всех, включая женщин и детей, я согласилась на проведение одного… обряда… Обряда. В результате которого я потеряла дар и более никогда не смогу колдовать. Но наша страна освободилась, южане вернули всё и даже заплатили громадную контрибуцию. А куда бы они делись – я не зря жертвовала своим будущим, статусом и спокойствием.
Мне следует описать обряд, просто, чтобы моё нынешнее поведение было понятным. Хорошо… Все могущественные заклинания требуют не только подготовки, но и странных, иногда забавных или ужасных ингредиентов-катализаторов. Для заклятья, обеспечившего нам мир, требовались добровольно отданные ведьмой честь, воля и радость. Последнее было самым лёгким – магический круг быстро выкачал её из меня – ощущения не хуже тех, что чувствуешь после проваленного экзамена, например. Обидно, печально, грустно, но жить можно. Воля – видения, результат запрещённых ментальных заклинаний, сделавшие из меня психическую развалину на ближайший месяц. И, чтобы добить окончательно – честь. Групповое изнасилование специально ради такого дела отпущенными и опоенными висельниками. Спустя неделю я смотрела как их всех – дружно, почти одновременно – вешают, но демон их забери, мне это не помогло. Боязнь прикосновений, депрессия, кошмары – по мнению королевского целителя и моего лучшего друга Аврелия это я ещё легко отделалась. Наверное. В общем, думаю, теперь понятно, почему ведьмы редко соглашаются на подобный обряд. Жизнь после этого можно смело заканчивать, ибо впереди нет даже туннеля, только туман. Да, меня объявили героиней. Да, мне выделили неплохое годичное жалование, всевозможные пособия, подарки и безумно удобный дом в самом живописном местечке страны, с прислугой, которую я лично нанимала. Но как мне жить дальше – на это ответить никто не мог, даже Аврелий, хотя он искренне старался помочь.
Если бы я знала раньше, чем всё это закончится, я бы не согласилась.
Я представляла – да. Я даже наивно думала, что выдержу. Я ошибалась.
…У меня не осталось в жизни ничего, совсем ничего. Но как будто это кого-то интересует…
И вот теперь он улыбается приклеенной улыбкой, стоя на коленях посреди моей гостиной. И мне тоже следует улыбаться, потому что именно так принимают королевские подарки. От них никогда не отказываются, даже если это насмешка, даже если я терпеть не могу любого мужчину подле себя сейчас, особенно этого демона похоти. Даже если он мечтает доставить мне удовольствие. Даже если он красив, покорен, и мальчишка-маг передаёт мне ларец с браслетами для прислуги, которые защитят их, если вдруг (королевский маг клянётся, что этого не произойдёт, но вдруг?) «ледяной» щит вокруг моего дома исчезнет.
– Моя госпожа, – сияющий ученик (Вильям?) наивно ищет в моих глазах радость. А его – горят от восхищения. – На сём Его Величество выражает свою признательность и желает вам долгих лет счастливой и благополучной жизни. Мне зачитать?
Я с трудом оторвала взгляд от светловолосой макушки.
– Нет.
– Моя госпожа, – мальчишка-маг нервно облизнул губы, и я до боли сжала кулаки за спиной. – Могу я… пожалуйста… выразить своё почтение… – и потянулся к моей руке с намерением галантно запечатлеть целомудренный поцелуй восхищения героиней.
Придурок!
Я отшатнулась, с трудом удерживаясь от желания схватиться за кинжал. И, мельком отмечая, как расширились серые глаза «подарка» за спиной мага, выдохнула:
– Не можете. Вам лучше уйти.
– Госпожа? – смутился маг, а стоящие у двери солдаты переглянулись.
– Сейчас! – рявкнула я.
Восторженного мальчишку Вильяма утащили солдаты. Я бросилась к окну, замерла, теребя передник.
– Госпожа, – подала голос Лия, моя экономка. – Капитан спрашивал, можно ли переночевать у нас. Ночь скоро, а путь неблизкий.
– Пусть выметаются!
Лия, понятливая (за что мной и нанятая), кивнула двум служанкам – соберите, мол, ребятам на дорогу. Те проворно убежали, вслед за ними потянулась и остальная прислуга. Я стояла у окна, неотрывно глядя, как собираются во дворе солдаты вместе с всклоченным, постоянно оглядывающимся на дом мальчиком-магом. Я тоже была наивной, тебе, малыш, в твои восемнадцать – простительно. Мне в мои тридцать – уже нет…
– Госпожа? – голос экономки звучал напряжённо. – А с ним что делать?
Ворота распахнулась, кавалькада всадников выехала навстречу яркому закату, и я облегчённо выдохнула.
«Подарок» по-прежнему стоял на коленях посреди гостиной. И, похоже, собирался стоять так ещё долго, если не вечно. Только больше на меня не смотрел – покорно потупился. Хорошо. Я с трудом выносила его присутствие, его взгляд точно стал бы последней каплей.
– Оденьте браслеты. Каждая из вас. И не снимать. Кто снимет хоть на секунду – уволю. Это… Отведи его в гостевые покои и запри.
– Но госпожа, комнаты не готовы, там бы протопить, да и не убирались давно, кто ж знал…
– Отведи, – перебила я. – И запри.
А ключ выброси к демонам.
– Покормить, госпожа? – вскинула брови экономка. – Он вон худющий какой. Да и с дороги…
– Лия. Я сказала. Вон отсюда!!
Экономка отлично знала, что если на меня «находит», лучше исчезнуть. Не в облаке дыма, конечно, но побыстрее.
Когда я повернулась минуту спустя, ни служанки, ни раба уже не было. Только лёгкий, но навязчивый запах иланг-иланга вперемешку с орхидеей.
Я вдохнула его поглубже и сжала кулаки – до красных лунок на коже.
* * *
– Вики, ты глупишь! – изборождённое оспинами и морщинами лицо главного королевского целителя поморщилось в огне – не то от гнева, не то от изумления. – Ты хоть представляешь, сколько он стоит?
– А что, я могу его продать? – съязвила я, не выдерживая, вставая и принимаясь нервно ходить по комнате. – Я не хочу его видеть.
– Вики, милая, – Аврелий был единственным человеком, который мог называть меня «милой». Его почтенный возраст и наше долгое знакомство давало и ему, и мне некоторые преимущества. – Ты собираешься прожить отшельницей всю оставшуюся жизнь?
Да.
– Ты красивая молодая женщина, ты должна…
– Ты уже говорил это, – перебила я, стискивая пальцы в «замок».
– Я говорил и повторяю, – привычным целительским все понимающим тоном продолжал Аврелий. – Ты молодая красивая женщина и ты не можешь запереть себя в славном домике в провинции…
Ещё как могу.
– …и жить так дальше. Уверяю тебя – сначала мужчины, потом ты не сможешь выносить женщин, потом кошечки-собачки, а потом и на птичек бросаться начнёшь!
– Очень смешно.
– Совершенно не смешно! – укоризненно глянул на меня из огня целитель. – Ты хоронишь себя заживо! Король оказал тебе дорогую, безумно дорогую услугу! Мальчик красив, покорен, делай с ним, что хочешь – и ты должна. Я говорю тебе как врач – ты должна, Вики. Я же учил тебя – чтобы справиться со своим страхом, надо…
– …встретиться с ним, – устало закончила я, садясь в кресло. – Я не могу. Не сейчас. Потом… Потом.
– Вики! Ты должна…
Я засыпала его золой раньше, чем он успел продолжить, и контакт прервался.
Я не могу. Я просто не могу. Меня трясёт от одной мысли.
Звонок случайно подвернулся под руку, я дёрнулась от громкой трели и привычно буркнула прибежавшей на звон служанке:
– Вина.
Та, быстро поклонившись, исчезла.
За вином последовал ликёр и деревенский самогон, по вкусу – почти как спирт для экспериментов.
Голова кружилась, в груди горел огонь, когда я в обнимку с хлыстом (как меня занесло на конюшню и, главное, когда?) упёрлась носом в дверь гостевых покоев.
В замочной скважине призывно торчал ключ.
* * *
В комнате и правда было холодно, и противно пахло затхлостью – очевидно, не только давно не убирали, но и давно не проветривали.
В сумраке лунной ночи чёрным провалом зиял не растопленный камин. И серая гибкая фигурка у него сгустком тени – на коленях. Светлые волосы серебрились – иначе я вряд ли бы его заметила без света, да ещё и под хмельком.
«Ха, на коленях. Весь вечер, что ли, стоял?» – мелькнула мысль. Естественно нет, просто не мог не слышать, как вожусь с замком.
Я зажгла свечу. Сначала пыталась по привычке – магией, потом, с проклятьями – обычным человеческим способом от искры. Всё это не выпуская почему-то хлыст.
Мальчишка изваянием застыл у камина, опустив голову и смиренно глядя в пол. Я ещё долго его рассматривала – красивый. Очень. Желанный. К нежной (наверняка же нежной) без изъяна коже хотелось прикасаться. В волосы цвета льна хотелось зарыться пальцами, проверить – такие ли мягкие, как видятся.
Гостевые покои – единственное место, где «ледяной» щит не действовал. Просто потому что здесь я поселила мальчишку, и заклинание это «отметило»… наверное, как спальню. Чего ради дарить инкуба, если нет возможности его использовать? Всё это машинально промелькнуло в голове, пока я смотрела на «подарок».
Желание ненастоящее, это магия, похоть. Хотя вряд ли раньше я бы прошла мимо такого красавца и без всякого проклятья…
Но сейчас насильное влечение всколыхнуло целую череду мерзких воспоминаний, когда тело тоже желало, а разум кричал от ужаса. Я же сопротивлялась во время последней части обряда, правда, только поначалу. А потом послушно… всё…
«Шлюха-а-а», – жаркий шёпот на ухо. «Сладкая…».
Он тоже сладкий. Лакомый кусочек. Мальчик-игрушка. И полностью в моей власти. Полностью.
Я не заметила, как губы пересохли, в висках застучала кровь, а рука, держащая хлыст, сжалась.
– Ну? Так и будешь стоять на коленях? – хрипло выдохнула я, тяжело дыша. – Вставай.
Он быстро поднял голову, глянул на меня. И, снова потупившись, поднялся.
Красивый. Красивый… Хочу!
К горлу подкатила тошнота, когда я хрипло прошипела, не вполне отдавая себе отчёт:
– Раздевайся.
На нём была всего лишь шерстяная туника. Плащ тоже был, вечером, а сейчас валялся на кровати вместо покрывала. Но даже из этой несчастной туники (серо-зелёной, я навсегда запомнила, с золотистой каёмочкой) он умудрился сделать целое представление, почти танец. Медленный, грациозный, гимн похоти. «Возьми меня…».
А глаза нервно поглядывали на хлыст, который я, не замечая, теребила.
Я облизала губы, опустила хлыст и приказала:
– Смотри на меня.
По-моему, он вздрогнул – движения на долю секунды сбились. Всё, конечно, тут же вернулось – и грация, и красота, и желание. Но это, и скрытый испуг – даже не испуг, тревога – в его глазах заставили насторожиться, как охотничью собаку, почуявшую след.
Я обошла его по кругу – только что не принюхиваясь. И, не замечая, что облизываюсь, провела пальцем по гладкой коже спины.
– Тебя никогда не били плетью или кнутом, правда, красивый мальчик? – даже голос изменился. – Никогда не гладили этим? – вместо пальца – рукоять хлыста.
Он задрожал – от холода, наверняка, комната выстыла совершенно. А мне было жарко. Мне было горячо, как у демонов в пекле.
– Нет, – шёпот на выдохе – я и так стояла вплотную. И даже несмотря на то, что я чувствовала его тревогу и зарождающийся страх всей кожей, он умудрился и такое простое слово шепнуть возбуждающе.
Желанный мальчик…
– Правда? – моё дыхание сбилось от запаха иланг-иланга и орхидеи. Уже не приторных, слабее, но таких… сладких… – Я буду первой?
И с наслаждением размахнулась.
Он даже не дрогнул, не то что не вскрикнул. Стоял, красиво выпрямившись, глядя в одну точку где-то у кровати. И когда я ударила во второй… третий… четвёртый раз – тоже. Конечно, его учили терпеть боль, хоть ни плетью ни, тем более, кнутом не трогали. Кто бы стал портить такую красоту?
Я. И, имейся у меня кнут, избила бы и им – до смерти, наверное. Такому худенькому и десяти ударов бы хватило с лихвой.
Перед глазами стоял красный туман, а ещё – красные капли на оливковой коже, и кровь на чём-то железном – когда хлыст измочалился до того состояния, что лучше выбросить. Я выбросила – и что мне там потом под руку попалось?
Когда мальчишка всё-таки упал на колени и застонал, меня впервые «пробило» на такой невероятный экстаз – сродни оргазму, только в десять, нет, в сотню раз сильнее. Кажется, я тоже не молчала – и перед глазами стояли рожи этих мерзавцев и кровь, немного, но такая яркая на оливковой коже…
Очнулась я в пропахшей потом и испачканной кровью одежде, с гудящей с похмелья головой – и сильно после полудня следующего дня. В своей комнате, хотя убей не помню, как туда попала. Отмахнулась от экономки, что-то говорящей про мальчика-подарок, искупалась. И снова пила. Вчерашнее удовольствие и вино почему-то крепко засели в моём сознании – в прямой связи.
Когда после заката я вновь оказалась у двери гостевых покоев, меня это даже не удивило. А бледный вид мальчишки, олицетворявшего теперь тех повешенных мерзавцев, просто требовал окрасить его в алый.
Я старалась. Не помню, что это было, но он уже кричал, а крови утром на одежде было намного больше. Думаю, я его не только била – помню оливковую кожу, лихорадочно-горячую под моими ледяными пальцами. И снова экстаз, снова оргазм, безумного удовольствие.
Не уверена, проклятье ли его на меня так действовало. Служанки, помню, жаловались, что, де, «демон, сущий демон похоти настоящий, госпожа, даже подойти к нему страшно, вся какая-то странная я делаюсь». И я тоже делалась… странная. Каждую ночь на протяжении, по-моему, недели, со мной были эти мерзавцы-висельники, и я била их, я уничтожала их, они кричали от боли, пару раз умоляли не трогать, оставить. Ха, я тоже умоляла. Я тоже… твари!
Неделя без кошмаров, даже без снотворного. По-моему, и без вина под конец – зато дикое, несравнимое ни с чем удовольствие.
Спустя семь дней мой мальчик-подарок, уже совсем не такой красивый, как раньше, разбил глиняную миску с едой (я о его кормёжке и не вспоминала, но жалостливые служанки сами позаботились). И осколком поострее попытался вскрыть себе вены. Грамотно, кстати, попытался, не как некоторые истерички – поперёк пилят. Нет, вдоль, с оттяжкой. Крови под ним натекло – к порогу. Служанка, которая за пустой миской пришла, так орала, что даже меня в другой части дома разбудила.
* * *
Эти курицы сердобольные дружно выли не то от страха, не то от жалости. Мои проклятья заставили их только увеличить громкость и затянуться в унисон.
– Медикуса, госпожа, – причитала Лия, торопясь за мной, – медикуса-то уже не успеем!
Какого медикуса! В этой глуши не то, что целителя, даже этого проклятого медикуса днём с огнём не сыщешь!
Мальчишка так и лежал у порога, лицо уже посерело. Королевский, что б его, подарок, что я потом королю-то скажу?!
Примерно это в голове и билось. Хотя нет, если честно – ничего не билось. Я просто вырвала у Лии ларец с аптечкой и принялась экстренно вспоминать уроки друга Аврелия и его же факультативы в академии.
А потом ещё часа два слушала причитания по всему дому, и всхлипывания прямо тут, пока служанки кровь отмывали. Чтобы их перебить, ругалась, материла наложника на чём свет стоит. Как, мать его, только рука поднялась – его же жизнь ему не принадлежит, как он посмел, как он смог, как ему в голову-то пришло?!
Я, когда его осматривала, отлично всё поняла – и как, и почему. Всё, что могла, я ему отбила. Сломала рёбра – он дышал с трудом. А я ещё и душила пару… тройку… четвёрку… э-э-э… раз и потом… разное. И не кормили его ведь нормально, так, урывками – в его-то состоянии. И воды давали тоже урывками. И я ещё, великомученица. Ведь знаю же, каково это, мне одного вечера тогда хватило… А он, хоть, и обучен, но конечно, раньше его так не использовали. Конечно, к такому его не готовили. Конечно, недели подобных издевательств он не выдержал – ему, демоны преисподней, всего лишь шестнадцать! Мальчишка наверняка решил, что так будет всегда, и конечно, сломался. Странно, что так поздно – аж через семь дней. Мне, вон, и вечера хватило.
Виктория! Что ж ты, твою мать, натворила…
А он даже таким серым, полумёртвым, без сознания, притягивал, как сладкий сироп – голодных мух.
Однажды, проснувшись в очередной раз у его кровати – утром, на рассвете – я смотрела, как встаёт солнце, как в золотых лучах, умываясь, оживает всё вокруг, и вдруг с изумлением поняла, что не только прошедшая неделя, но и лица, и голоса мерзавцев-висельников стёрлись из памяти.
Я могла теперь свободно дышать. Я даже улыбаться могла.
Я победила свой страх.
Избитый мальчик-раб на кровати пошевелился, сквозь дрожащие ресницы поймал мою улыбку. И попытался содрать повязку вокруг запястья.
Он потерял сознание секунду спустя, а с его открывшейся раной я возилась ещё долго.
* * *
Раньше дни были серым полотном, длящимся и длящимся, прерывающимся разве что кошмарами. Аврелий после обряда пытался меня расшевелить, но добился только того, что я перестала вести себя как кукла, которой надо управлять, чтобы двигалась.
