Текст книги "Если ты назвался смелым"

Автор книги: Мария Красавицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Моя вина

 Нет, они его не мучили. В понедельник пришел как ни в чем не бывало, поздоровался со всеми. И со мной тоже. Петька опять с самого утра куда-то убежал, и по местам нас расставлял Славка. И меня поставил – на вчерашнее место.

Сам взялся за кладку. Напевал, насвистывал. Как всегда. Будто ничего и не случилось. Ох, как меня это злило! Вот ты какой, Славка, оказывается, настоящий-то!

Подошел ко мне Лаймон, и я нарочно, назло Славке, при всех начала очень громко обсуждать вчерашний концерт. Щеголяла музыкальными терминами.

Славка на это даже и внимания не обратил.

Так и пошло день за днем. Как трудно, как больно мне было видеть его и все время помнить: чужой, совсем чужой! Раньше мне весело было собираться на работу—я знала: сейчас увижу Славку. Теперь я шла на работу, как на муку. К тому же кладка последнего дома шла к концу, и мне надо было подумать: что же я буду делать целое лето? Во всей бригаде только у меня была одна специальность. Всем остальным безразлично, что делать: кладка так кладка; штукатурка так штукатурка. А мне, наверно, придется опять стать подсобницей.

Может, лучше совсем уйти из бригады? И Славку не буду больше видеть и работать буду по специальности.

Попробовала посоветоваться с Лаймоном.

– Конечно, не в подсобницы же идти,– согласился он.– Знаешь, я, кажется, тебе в этом помогу.

На следующий день он с сияющим видом сообщил:

– Есть место копировщицы. На нашем же участке. И с общежитием все будет в порядке, и стаж не прервется, и работа чистая, спокойная.

Да, все это так. Только… только мне скучно стало при одной мысли, что целые дни я буду снимать копии с чужих чертежей. Не увижу я больше, как тоненькие линии этих чертежей будут превращаться в этажи, в перекрытия, в окна и двери.

– Я подумаю,– неопределенно сказала я Лаймону.– Ведь пока не кончена кладка, я не могу уйти из бригады. А там посмотрим.

В тот же день меня пригласила к себе Ганнуля. Так чудесно это было: видеть обжитой квартиру, в которой кое-что сделано и моими руками. Я находила какие-то, одной мне известные приметы на стенах, на полу. Ганнуля и Тадеуш так и сияют от счастья. Я немножко, пусть самую капельку помогла им. Больше никому не помогу.

Нет, не хотелось мне уходить из бригады! И копировщицей становиться не хотелось. Чего мне хотелось, я и сама не знала.

Тем временем подошел конец кладки дома. Я и Расма вели один общий угол. Она – одну сторону, я – другую. Я впервые делала облицовку силикатным кирпичом и была страшно горда. И обеспокоена: швы должны быть безукоризненными, такими же, как у Славки.

Швы, вот что мерещилось мне даже ночью!

– Молодец! – хвалил мою работу Лаймон.– Какие красивые швы!

– Быстрей! —то и дело подгоняла Расма.– Опять меня задерживаешь! – Завершать угол было поручено ей.

Вот уложен последний ряд. Осталось сделать карнизы. Их клали узорчатыми – вперемежку белые и красные кирпичи. Карниз должен выложить Славка. Сегодня к вечеру он закончит. На завтра заказаны перекрытия.

Славка подошел. Крановщик подал ему контейнер с красным кирпичом. Славка примерился, откуда лучше начать. И вдруг бросил кельму, свесился вниз, поглядел. Нахмурился. Спустил со стены шнурок отвеса и горестно свистнул:

– Брак! Кто клал?

Это была моя часть стенки. Ровненькие красивые швы ничего не спасали. Вверху и внизу шнурок отвеса касался стенки, а посередине на добрых полкирпича оказалась кривая вмятина.

Как это получилось, не знаю. Я проверяла отвесом, часто проверяла. Даже у Лаймона спрашивала:

– Посмотри, правильно?

– Правильно,– одобрял он.

И вот, оказывается, неправильно. Глаз не могла поднять на Славку, так мне было стыдно.

– Разбирать придется.– И Славка снова, уже в другом месте, спустил отвес.

Легко сказать – разбирать! Это сейчас, когда перекрытия на завтра заказаны!

– Может, не стоит?—неуверенно спросил подошедший Лаймон.– Может, не заметит комиссия?

– Глупости болтаешь! – оборвал его Славка и начал сбрасывать верхний ряд кирпичей.

Сбежались ребята. Стояли, молчали. Растолкав их, откуда ни возьмись появился Петька. Светлый шуршащий плащ нараспашку, брюки наглажены, шляпа сбита на одно ухо. Подошел, глянул. Воскликнул трагически:

– Что, брак?!

Свесился вниз – Славка отвес не убрал. Глянул – все сразу понял.

– Чья работа?—и обвел нас всех вдруг ставшими от злости совсем бирюзовыми глазами.

– Моя,– равнодушно бросил Славка через плечо, продолжая сбрасывать кирпичи.

– Шуточки шутишь! – Петька взбесился от Славкиного равнодушного тона.– Я там…– стукнул себя в грудь кулаком,– распинаюсь… За честь бригады, за звание воюю. А вы тут портачить?!

Мне просто страшно стало – не выскочили бы из орбит Петькины глаза, так он их таращил. Опять кому-то подражал. Он последнее время только и делал, что играл разные роли.

– Чья вина, спрашиваю? – Голос Петьки разнесся по всей стройке.

Из соседнего дома, где шла штукатурка, выглянули девчата.

– Твоя!—Славка повернулся к Петьке и, прищурившись смотрел на него в упор. Глаза стали совсем черными.

– Шуточки шутите, товарищ Баранаускас! – У Петьки мерзкая привычка: злясь, он обращается к собеседнику на «вы», и не иначе, как по фамилии, с прибавлением слова «товарищ». Это получается оскорбительно и противно. Так и хочется сказать ему в ответ: «Дурак!»

Славка так и сделал. Ребята расхохотались. Петьку это ошеломило. Он перешел на свистящий шепот:

– Так. Бригадир, так сказать, дурак. Бригадир виноват, что бракодел запорол стенку. Что еще бригадиру инкри-ми-нируется? – И где подцепил словечко? Сам еле выговорил.

Наверно, от этого слова Славка налился кровью, заорал:

– Вырядился! Шляешься в разгар рабочего дня! А вкалывать, обязанности твои кто выполнять будет?– Он дернул Петьку за распахнутые полы плаща.– Даже не знаешь, кто тут работал. Бри-га-дир! Занимался бы своим делом, небось, не было бы этого! – Лягнул мою злополучную стенку.

– Ах, так. Значит, вы товарищ Баранаускас, бригадиром недовольны? Не устраивает вас бригадир?

– Дурак, вот дурак! – плюнул Славка.

– То, что лично вы, товарищ Баранаускас, недовольны, это нам, как говорится, наплевать и размазать,– говоря так, Петька явно рассчитывал на поддержку бригады. Он даже обернулся, ожидая этой поддержки.

Ребята стояли плечом к плечу. Смотрели на Петьку неодобрительно.

– Хватит, Петро,– примирительно начал Тадеуш.– Славке в самом деле не разорваться. Рута – каменщик молодой. За ней глаз да глаз нужен. А тебя нету.

– Вот оно что!..– Петька повернулся к Славке, не дослушав Тадеуша.– Вот почему бракодела покрываете, товарищ Баранаускас.– Гадкий намек был в его словах. Потом он обернулся ко мне.– Вон из бригады! Духу твоего тут чтоб не было!

Кельма выпала у меня из рук, звонко звякнув о кирпич. А мысль работала на удивление спокойно:

«Что ж, может, так и лучше. То бы я колебалась да раздумывала. А так разом все оторвать». И я пошла было к лестнице.

Но ребята по-прежнему стояли стеной, загораживали мне дорогу.

– Тебя бы, смотри, не потурили,– сквозь зубы сказал Тадеуш, взял меня за руку, поставил рядом с собой. Мое плечо коснулось его плеча.

С другой стороны ко мне придвинулся еще кто-то, словно подпер. А Тадеуш продолжал, и странно было слышать от него не шуточки, а серьезные, очень серьезные слова.

– Ты не ошибался? Или я? Или вот он? – Ткнул пальцем в Славку.– Правильно Славка сказал – твоя вина. На то ты и бригадир, чтоб следить. А тебя нету. Ты рапортуешь. Надоело нам это. Молчали до случая. Теперь хватит!

– Что, может, выгоните?—рассмеялся Петька.

– А и выгоним!—Тадеуш сделал шаг к Петьке.– Нам бригадир для работы нужен, а не для шуму. Славку вот бригадиром выберем.

– Чтож, товарищ Баранаускас давно зарится,– съехидничал Петька.– Все-таки лишние денежки. Опять же и слава.

Славка посмотрел на Грачева тяжелым, неотрывным взглядом. Мне показалось, сейчас ударит. Но Славка сказал неожиданно спокойно:

– А ты и на самом деле дурак, Петька! – Отошел к стенке, надел рукавицы, протянул мне мои.– Давай, Рута, быстренько, пока раствор не схватился.

– Бракодела к работе не допускаю! – Петька вырвал у меня рукавицы.

Славка только зубы стиснул так, что желваки прошли по щекам. Отдал мне свои рукавицы, сам стал работать голыми руками.

– Товарищ мастер,– обратился Грачев к Лаймону,– официально, так сказать, заявляю: или бракодел в бригаде, или я.

– Бросьте, ребята!—Лаймон попытался кончить дело миром.– Вот не вовремя шум затеяли.

– Очень даже вовремя! – вскипятился Тадеуш.– Учили-учили, а при первой же ошибке: вон! Так кидаться людьми—многих скоро не досчитаемся. Пусть уходит к чертовой матери! Нет бригадира, и это не бригадир.

– Правильно! – загалдели ребята.

– Ах, так! —Петька повернулся на каблуках, пошел к лестнице.– Вы еще об этом пожалеете!

– Проваливай! – напутствовал его Тадеуш.– Посиди денек на совещании где-нибудь, авось, на досуге опомнишься!

– Неладно, ребята! – покачал головой Лаймон, когда Петька в развевающемся плаще промчался через двор и скрылся за воротами.

– Помалкивал бы ты! – резко сказал Славка, не глядя на Лаймона.– За брак, что бригадир, что мастер– оба в ответе. Неопытность твою ребята пощадили. Так что молчи уж, набирайся ума! – Он обернулся ко мне.– За дело. Рута!

От Славкиных слов Лаймон как-то скис и тотчас ушел.

Говорят: ломать не делать, сердце не болит. Ох, как болело у меня сердце за каждый сброшенный кирпич! Казалось, вот еще рядок, и хватит. Но Славка спускал отвес, неумолимо твердил:

– Еще!

К концу дня испорченную часть стенки разобрали. Подошел Лаймон, спросил у Славки:

– Может, отказаться от перекрытий? Чем на землю их сгружать, лучше послезавтра уложим.

– Мы с Рутой останемся,– ответил Славка,– и к утру все поправим.

– Может, лучше из ребят кого оставить?

– Мы с нею виноваты. Нам и исправлять.

– Ты-то при чем?

– При том. Должен был смотреть…

Лаймон потоптался, ушел вниз. Разговаривали они, не глядя друг на друга. И мне было неприятно, больно слышать все это и видеть.

Трудная ночь

  И вот мы вдвоем со Славкой. Я расстилаю раствор, раскладываю кирпичи. Славка укладывает их на место, обрабатывает швы. Часа два работали молча. По временам Славка насвистывал. Потом снял рукавицы, сел на край ящика с раствором.

– Давай, Рута, перекурим. Садись! – Положил на край ящика свои рукавицы, показал мне на них.

Если я сяду, обязательно коснусь его плеча. Сажусь, стараясь не коснуться. И, конечно, касаюсь.

– Вот что, Рута,– начал Славка, и сердце у меня замерло.

А он долго молчал. Спросил неожиданно:

– Деньги у тебя есть? Здесь, с собой?

– Нету.

– На.– Вынул из кармана трешку.

– Зачем?—недоумеваю я.

– Сбегай в магазин. Купи чего-нибудь поесть. Сахару купи. Чай согреем.

Вот и все, что он мне сказал. Стоило волноваться!

Сходила в магазин. Снова работали, пока не стемнело. И странно – ничуть я не устала. Могла бы работать и работать. Но Славка сказал:

– Все. Пойдем чай греть.

Неловко, трудно было нам с ним наедине в конторке. Ужинали молча. Гудел в печурке огонь.

– Устала? – спросил Славка и посмотрел на меня теплым, добрым взглядом.

– Нет.

– Устала, чего там. Ложись спать, вот сюда, на лавку. Ближе к печке: теплее.

Ребята, которым приходится ездить на работу в трамвае, оставляют в конторке ватные куртки. Славка принес две куртки, свернул, положил мне вместо подушки.

– А тебе? – спросила я и, волнуясь, ждала ответа. Вдруг он скажет: «А я рядом». Но Славка сказал:

– Я по-солдатски. Ложись.– И вышел из конторки.

Легла. Прижалась к стенке. Половина лавки осталась пустая. Войдет, увидит, поймет. Лежала и вся дрожала, хотя в конторке было жарко.

Славка долго не шел, словно давал мне подумать. Но я ни о чем не думала. Я только ждала его.

Наконец вошел. Погасил свет. Осторожно сложил у печки дрова. Набил ими печку. Сел перед открытой дверцей. Закурил. Как он может спокойно курить? Нескончаемо тянулись минуты.

Славка бросил окурок в печку, закрыл ее. Стало совсем темно. По шороху догадалась – снимает куртку. Один за другим со стуком упали на пол сапоги.

И он ложится… на соседнюю лавку. Слушаю, как он дышит. И он тоже не спит – тогда дышал бы ровно, глубоко. А он затаился. Нет, не спит.

Гудит в печке пламя. Потрескивает что-то в жестяной трубе.

Лежу и беззвучно плачу, плачу в жесткую свою подушку. Плачу до изнеможения. Со Славкиной лавки не доносится ни звука, ни скрипа. Наверно, уснул. Незаметно засыпаю и я.

Просыпаюсь оттого, что в печке весело потрескивают дрова.

Я одна. Славки нет. Только куртка его лежит у меня на ногах.

Робкий рассвет смотрит в окошко. Встаю. Умываюсь.

На печке горячий чайник. Но до еды ли мне? Иду во двор.

– С добрым утром! – приветствует меня сверху Славка.– Как спалось? – Мне чудится издевка в его голосе.

– Спасибо.

И снова я расстилаю раствор, кладу кирпичи. Славка укладывает их в стенку. Поторапливает:

– Жми, Рута, жми! До прихода ребят надо закончить!

Вот и красные кирпичи пошли вперемежку с белыми. Славка остановился передохнуть, закурил. Выпустил несколько красивых колечек дыма, последил за ними глазами. Потом глянул на меня. Только теперь я заметила, какие усталые, обведенные кругами у него глаза. Посмотрел, отвел взгляд.

– Вот так, Рута.– Будто подвел последнюю черту под нашими отношениями.

Все виноваты!

 Удивительный человек наш начальник участка Иван Алексеевич. Иногда смотришь на него – старик стариком. Голова совсем белая, с коротко остриженными волосами, круглая, как шар. Припухшие веки того и гляди опустятся на глаза, уснет на полуслове. Губы вялые, стариковские. Вид безразличный, равнодушный, усталый. А то вдруг, вмиг на глазах переменится, словно живой водой его спрыснули. И тогда глаза становятся совсем молодые, с хитрецой. Улыбается, шутками сыплет направо и налево.

Вот таким и явился он к нам в это утро. Наши еще не собрались. Мы со Славкой сидели в конторке. Иван Алексеевич посмотрел лукаво:

– Рано, рано пришел, Баранаускас. С девушкой! – Подмигнул веселым карим глазом.– И то пора кончать холостую жизнь.

Славка шутку не принял, суховато объяснил, в чем дело.

– Ай-яй! – Иван Алексеевич покачал головой-шаром.—Все исправили, говоришь? Как следует? Пойдем-ка, посмотрим.

Пока они ходили по стройке, собрались наши. Только Петьки не было.

– Устала?—пытливо глядя мне в глаза, спросил Лаймон.– Шла бы спать.

Какой там сон! Я насилу наших дождалась. Все-таки с ними легче мне!

– Буду работать,– ответила я Лаймону. Явились начальник и Славка. Ребята взялись было разбирать инструмент, рукавицы.

– Погодите,– сказал Иван Алексеевич.– Разговор есть. Садитесь.

Вытащил из кармана очки, лист бумаги, на котором что-то было напечатано на машинке.

– Вот такой приказ, ребята.– Начальник переглянулся с Лаймоном.– Параграф первый. Бригадира третьей бригады Грачева П.Е., согласно его личной просьбе, перевести бригадиром в отстающую пятую бригаду. Параграф второй. Бригадиром третьей бригады назначить каменщика Баранаускаса Ч. А.

Вот уж словно обухом по голове. Сидим, не смотрим на Ивана Алексеевича.

Он глянул поверх очков, сказал:

– Так я и знал: устроите панихиду. Нехорошо, ребята! Народ сознательный, понимаете, что у вас две матки в одном улье. А там, в пятой, худо. Понимаю, жалко вам Грачева. Но вот он-то, Грачев, сам понял: надо.

Иван Алексеевич долго распространялся, какой-де, Грачев хороший, как он поднимет пятую, отстающую.

У меня тоскливо сжималось сердце. Как же так? Если б Славка вызвался в пятую, отстающую, я бы это поняла и приняла. Но Петька, лопающийся от важности! Что же он-то может сделать там полезного?

Ребята молчали. Я подумала, что неправа. Они лучше меня знают Петьку. А я сейчас просто зла на него за вчерашнее, хотя во всем сама виновата. И если Тадеуш вступился за меня, то, наверно, потому, что пожалел. Куда бы я пошла со своим вторым разрядом, я, не умеющая проверить вертикальность стенки по отвесу?

И все-таки что-то во мне противилось, не соглашалось с мыслью, что Петька Грачев идет на помощь в отстающую бригаду.

Тем временем Иван Алексеевич оглядел нас еще раз по очереди, спросил устало:

– Ну, что ж молчите?

И тогда звонко, на всю конторку, расхохоталась Расма.

– Ой, не могу! – выкрикивала она.– Наш Петька– гагановец![13]13
   В 1958 году прядильщица Валентина Гаганова выступила инициатором движения за переход передовиков производства на отстающие участки, в 1959 году она стала Героем Социалистического Труда.


[Закрыть] Ха-ха-ха!

Тадеуш толкнул ее: заткнись. Расма расхохоталась еще пуще.

– Не вижу ничего смешного! – проворчал Иван Алексеевич.

– Господи,– Расма насилу уняла смех,– да мы вчера выгнали его из бригадиров! Выгнали, понимаете, Иван Алексеевич! – Расма снова рассмеялась.

– Не болтай, Расма, чего не надо! – оборвал ее Тадеуш.

– Чего не надо? – изумилась Расма и вскочила.– За звание коммунистическое соревнуемся! – закричала она зло.– Сознательные! Из своей бригады вытурили, а в чужую, в плохую, иди на здоровье! Так и быть, смолчим, каков ты есть, Петька Грачев! Сору из избы не вынесем! Так?!

– Что тут у тебя происходит? – Начальник обернулся к Лаймону.

– Да ничего особенного, Иван Алексеевич… Брак случился…

– Знаю.

– Ну, Грачев погорячился. Ну, повздорили немножко.

– И все?

– Нет, не все! – Расма сорвала с головы косынку, тряхнула волосами, с презрением глянула на Лаймона. Перевела взгляд на Славку.– Ты-то что молчишь? Лучше я о тебе думала, Славка Баранаускас!

– Ну, Баранаускас? – строго спросил Иван Алексеевич, нахмурив густые, совсем белые брови.

– Пусть ребята,– угрюмо ответил Славка.– Я не буду. И так Грачев считает, что я под него копаю.

– Ну, братцы, я вижу у вас в самом деле неладно!

– Я расскажу,– сорвалась с места Ганнуля.

Она начала издалека, с тех времен, когда Петька сколотил бригаду. Иван Алексеевич согласно кивал седой головой: да, да, так было. Я недоумевала: что же это? Ганнуля защищает Петьку?

Нет, она не защищала. Просто Ганнуля не могла, не умела быть несправедливой. Да, когда-то Грачев был душой бригады. Теперь все изменилось. Ганнуля вспомнила и о том, как Петька начал бегать по совещаниям, отлынивать от работы. Как стал поднимать шумиху, как бригадирские обязанности свалил на Славку, а сам только рапортовал.

– Вы, Иван Алексеевич, тоже в этом виноваты,– сказала в заключение Ганнуля, и Иван Алексеевич невесело кивнул.– И мы все тоже виноваты: не одернули вовремя. Вот он и надумал теперь в гагановцы податься. Все равно из бригады уходить. А так со славой.

– Правильно Мацкевич сказала? – спросил Иван Алексеевич, рисуя пальцем узоры по клеенке.

– Правильно,– дружно, с облегчением вздохнули наши.

– А ты что скажешь? – спросил начальник у Лаймона.

– Трудно мне судить… Человек я новый, неопытный…

– За это не спрячешься,– перебил его Иван Алексеевич.– Нехорошо, Лиепа. Нехорошо, что вчера промолчал.– Снова поводил пальцем по клеенке, подумал, вздохнул.– Да-а… Кое-что, конечно, замечали мы. Да вот значения не придали. Хорошо хоть Расма не смолчала. Очень хорошо.– Укор всей бригаде был в этих словах.– Ну, а что дальше? Как сами-то думаете? Не пойдет Грачев рядовым каменщиком. Совсем уйдет. Работник хороший, на все руки. Жалко терять.

– Есть такая штука,– вмешался Славма,– партийная дисциплина называется.

– Есть,– согласился Иван Алексеевич и рассмеялся:– А заберу я тебя однажды, Чеслав, в самую что ни на есть отстающую. В том же порядке, а?

– Надо будет, что ж.

– Учту. Так вот, ребята, ничего пока решать не станем. Соберем партбюро. Как оно решит, так тому и быть. Чеслав прав.– Снял с телефона трубку, набрал номер.– Пятая? Грачев? Давай-ка срочно на участок!

Сплошные объяснения

 Все-таки не спать ночь, а потом отработать день – трудно. Пришла домой, даже ужинать не захотелось. Насильно заставила себя переплести косы– два дня их не расчесывала. Сидела парад зеркалом, лениво водила расческой, когда вошла Расма. Увидела мою разобранную постель, спросила с насмешливой нежностью:

– Что, уже баиньки?

Я не ответила.

– Еще бы,– тем же нежным голоском продолжала Расма,– девочка устала! Измучилась девочка.– Прищурила серые свои глаза, посмотрела на меня с ненавистью и уже совсем другим, откровенно издевательским тоном продолжала: – Еще бы, с таким парнем, как Славка, ночку пробыть – потом сутки проспишь без просыпу. Ишь, синяки какие! – Провела пальцем у меня под глазами.

Наверно, надо было сказать ей, что синяки потому, что я плакала перед сном. Но разве она поверит? Да и что мне с нею спорить? И я опять промолчала.

– Когда же свадьба-то? – продолжала издеваться Расма.– Или так будете? Тоже неплохо.

– Что тебе надо от меня, Расма? – не выдержала я.

– Мне? А ничего. Завидую, и все тут.

Эх, Расма, Расма, знала бы ты! Скорей бы уж хоть заплести косы и лечь... Рванула по волосам расческой, запутала их.

– Небось, нравятся ему косы-то? – не без одобрения глядя на мои волосы, спросила Расма.– Ишь, как запутал. Расплетал, небось? Они, парни любят, когда косы. И расплетать любят.

Однажды, в те далекие счастливые времена, когда я с трудом двигалась по комнате, Славка в самом деле расплел мне косу и все удивлялся, почему такие теплые волосы. Теперь я с болью вспомнила это и закричала:

– Перестань, ну, перестань, Расма!

– Не перестану! – Она встала посередине комнаты, под люстрой, сорвала косынку и тряхнула волосами. Вот у нее они никогда не путались, не мялись под косынкой.– Чем мои хуже? А он и не глядит!

Мне показалось: сейчас она заплачет. Но Расма не заплакала. Зло сверкая на меня глазами, она продолжала:

– Железный он, Славка. Уж если не любит, ничего не получится. Разве бы я его спросила: женишься на мне, не женишься? А вот не любит. И на ночь на одну даже я ему не нужна.

«Как ты права, Расма! Как права! Не любит, вот в чем дело». «Вот так, Рута»,– вспомнились мне Славкины слова. А ведь я, как и Расма, готова была сегодня на все…

– Ненавижу я тебя! – выкрикнула Расма и выскочила из комнаты.

Меня всю трясло. Насилу разделась, легла. Не успела как следует накрыться – стук в дверь. Осторожный, вкрадчивый стук. Так стучит только Лаймон.

С порога он холодно на меня посмотрел.

– Извини, что потревожил. Но нам надо кое-что выяснить.

Я до подбородка натянула одеяло. Не хочу никаких выяснений.

Лаймон, не дожидаясь приглашения, взял стул, сел рядом с кроватью. Долго вглядывался в мое лицо.

– Я должен знать все, Рута,– с пафосом сказал он наконец.– Я ночь глаз не сомкнул. Как ты могла… согласиться?

– На что согласиться?

– Пробыть с ним ночь… Ты… ты близка с ним, Рута? Скажи прямо, и я больше никогда не подойду к тебе.

Я молчала. Мне нечего было ему сказать. А он взмолился:

– Не молчи. Скажи хоть что-нибудь! Ты же знаешь, я люблю тебя… Не могу я больше…

Мне стало жалко его. И немножко противно: парень, по-моему, никогда не должен унижаться вот так. Всегда был ко мне таким добрым. В самые трудные времена. Я выпростала из-под одеяла руку, погладила его по волосам.

– Ты не прав, Лаймон.

– Правда? – Он с невероятной легкостью перекинулся от отчаянного горя к отчаянной радости.– Правда? – Просунул руки под мою подушку, поднял меня вместе с нею, еще раз спросил: —Правда?

– Правда…

Тогда он отшвырнул одеяло и стал целовать мои плечи, шею. Я с трудом высвободилась, натянула одеяло. Не то, чтобы мне противен был его порыв, мне жутко стало. Чем-то это напомнило наш со Славкой разговор на балконе.

– Иди, Лаймон,– сказала я.– Я очень устала. Наверно, голос мой звучал очень уж невесело.

Лаймон торопливо согласился.

– Да, да, понимаю… Но… как же все-таки с новой работой? Кладка теперь кончена… Надо решать.

– Потом… Завтра.– Мне так хотелось, чтоб он ушел. И как он не понимает: теперь, когда ребята заступились за меня, как могу я уйти из бригады! Не хочу я уходить из бригады.