Текст книги "Башня"

Автор книги: Мария Дмитриева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава восьмая

В пятницу вечером она не пришла. Позвонила ближе к девяти: сказала, что занята по работе.

– Жаль. Я тебе ужин приготовил.

Я слышал, как она вздохнула в трубку.

– Извини… Я обязательно зайду на днях, – она задумалась о чем-то – мне даже показалось в какой-то момент, что связь прервалась, – потом сказала: – Послезавтра. Послезавтра подойдет?

– Да. Хорошо.

– Хорошо, – повторила она за мной. Какое-то время мы оба молчали. Я все думал о том, чтобы расспросить ее про дневник, но в итоге не стал. Понимал, что для нее это слишком тяжелая тема.

– Как тебе на новом месте? – спросила она.

– Да ничего. Бывало и хуже.

– Как-то не слишком оптимистично звучит.

– На какое-то время сойдет. А там видно будет. Вообще я думаю опять начать писать. Сегодня, пока стоял на автобусной остановке, сделал несколько набросков.

– Правда? – кажется, она улыбнулась на том конце: голос у нее от этого всегда теплел. – С натуры?

– Нет. Просто в голову пришло. Про Эсфирь. Помнишь, из того отрывка…

– Конечно, помню.

– Раньше у меня как-то не получалось с ней. Выходил такой невнятный блеклый образ.

– Да вроде нормальный был образ… А сейчас?

– Ну, это только наброски. Посмотрим, как выйдет.

– Ладно, – она помедлила немного. Замялась. – Ты извини… Мне в общем-то пора идти.

Мы попрощались, и она, как всегда, первой повесила трубку. Странно, подумал я в этот момент, но мне иногда не хватает тех телефонов – старых, домашних, когда ты, попрощавшись, еще долго потом мог стоять и слушать гудки.

Я даже думал написать об этом – о гудках, о том, как парень каждый вечер звонит своей девушке. Трубку никто не берет – он просто звонит ей и слушает гудки, и это повторяется раз за разом каждый вечер. И только в конце рассказа становится понятно, что она давно умерла. Он звонит ей, потому что не хочет верить в это.

* * *

– Пишешь сейчас что-нибудь? – Саша сидел напротив меня. Бар был дешевый, с пластмассовыми столиками в крупных цветах; что-то сильно дороже позволить себе я не мог, и мы раз за разом встречались с ним в самых посредственных барах.

– Да так, наброски… Может, примусь опять за «Башню».

– Давно пора. Ты как-то раскисаешь, когда не пишешь.

– Раскисаю? – переспросил я. – Наверное, да. – Задумался, на что бы можно было сменить тему.

Саша молча пил пиво; вид у него был усталый, под глазами круги. Несколько минут он сидел, рассматривая что-то в телефоне.

– Это регби? – спросил я наконец; показал рукой на экран у него за спиной. Он проследил за мной взглядом; обернулся. По полю бегали какие-то люди в шлемах, толкали друг друга; камера наезжала на них крупным планом, показывая, как они валятся на траву. Звука не было; болельщики на трибунах пытались скандировать что-то, по-рыбьи раскрывая рты.

– Американский футбол, – сказал Саша. Откинулся на спинку стула. – Раньше я его смотрел. Любил смотреть. Давно, еще до Иры.

– Да, я помню.

Ира ушла от него две недели назад – в очередной, четвертый уже, кажется, раз. Саша тогда сказал, что навсегда. Потом, набравшись как следует, заплакал – я никогда не видел его плакавшим, и мне сделалось не по себе. Стыдно, пожалуй, – от того, что я смотрю на него. К концу вечера он совсем раскис, и я с трудом дотащил его от такси до квартиры.

– Она вернулась, кстати.

– Что?

– Вернулась. Ира.

– Что ж ты сразу не сказал?

– Да так, – он развел руками. – Не пришлось как-то к слову.

– Здорово. Я рад за вас.

– Спасибо, – ответил он. Вид у него был все такой же помятый.

– Ты сам-то рад?

– Рад, наверное, – он взял свой бокал. Залпом допил оставшееся в нем пиво. – Просто устал от этого всего. А ей, такое ощущение, что все ни по чем. Позвонила мне вчера уже из электрички. Сказала, что приедет через час. И все. Как будто это отменяет сразу все, что было.

– Оно так часто бывает – один убегает, другой бежит за ним. Или за ней.

– Ну, это да.

– Надо бы выпить чего-нибудь покрепче.

Он кивнул. Подозвал официантку и заказал нам по виски с колой. Я хотел было спросить про Иру, но передумал: если захочет, расскажет сам. Мы поговорили о политике, о спорте; когда нам принесли по виски с колой, он был щедро, как это всегда бывает в дешевом баре, заполнен льдом.

– А ты как? – спросил вдруг Саша. – Встречаешься с кем-нибудь?

– Да нет. Не то чтобы встречаюсь, просто…

– Просто что?

– Давай не будем об этом.

– Как знаешь.

Мы продолжали заказывать – бокал за бокалом, и картинка передо мной в какой-то момент поплыла. Покачнулись, попадали один за другим беззвучные люди на экране. Музыка в баре стала громче, развязнее, и кто-то за дальним столиком, сильно подвыпив, поднялся с места – с диким акцентом, почти не зная английского, попробовал было подпевать. Его усадили. Засмеялись. Кто-то пьяно заплакал у меня за спиной, и Лара, наклонившись ко мне, прошептала в самое ухо: «Я сегодня не смогу. Зайду на днях». Дыхание у нее было горячим; волосы падали вперед, вдоль лица; когда она стояла так, наклонившись, они задевали мне щеку. Я закрыл на несколько секунд глаза, и она исчезла. Потом появилась дальше, за барной стойкой, подмигивала мне оттуда, тихо смеясь. Была она какая-то сама не своя – дерганая, картонная, я даже представить ее нормально не мог – хотя, конечно, старался.

Я сделал еще пару глотков и поставил бокал. Он коротко звякнул о стол – слишком громко, пожалуй, как будто треснул.

– Лара, – сказал я куда-то в сторону. Даже не сказал, а выронил, словно ненароком раскрыл ладонь, и ее имя, как мячик, скатилось с нее. Застыло на столе между Сашей и мной; я попытался было его убрать, но он уже переспрашивал меня. Заметил.

– Лара? Это Лариса что ли?

– Не знаю. Никогда не спрашивал. Просто Лара.

«Ла-ра», – повторил я про себя. Мне всегда нравилось, как звучит ее имя – коротко так, словно это птица с рассветом проснулась и вскрикнула. Или окно распахнули в конце осени, в дождь. С размаху – так, что рама ударилась о стену.

– Это та, с которой ты не то чтобы встречаешься?

– Ну, в общем, да. Хотя мы с ней неплохо ладим. Понимаем друг друга. Что-то в ней есть такое… Родственность, наверное, если ты понимаешь, о чем я… Как будто она – это отчасти я.

– Это как?

– Ну, как другая сторона тебя, которая есть там, внутри, но почему-то не реализовалась.

– Лучшая сторона?

– Не лучшая и не худшая. Просто другая.

Саша присвистнул.

– Ну ты и вляпался. Надо тебе немного… отстраниться что ли. Дать ей пространство. Да и себе тоже.

– Надо. Но у меня не всегда получается это… как ты сказал? Дать ей пространство? Вот как сейчас, например: я напиваюсь – и она начинает мерещиться мне.

– Мерещиться, – повторила Лара. Покатала это слово на языке: мечется – мериться – метаться – мерещиться. Наигралась им вдоволь. Засмеялась.

– Слушай, ты это, – Саша наклонился вперед, на меня, – не сходи, пожалуйста, с ума.

Я кивнул.

– Слово, может, не совсем то.

– Какое слово?

– «Мерещиться». Я… как же тебе объяснить… я представляю ее себе, а она отделяется как будто… начинает жить своей собственной жизнью.

– Ага, – сказал Саша. Вид у него был совсем квелый.

– Ладно. Напился тут и несу всякую чушь. Давай о чем-нибудь другом.

Лара кивнула мне. Развернулась на каблуках и вышла за дверь. Уже оттуда, с улицы, зашептала мне что-то, что я не мог разобрать, – и я чуть было не сказал ей вслух: «Не слышу». Потом заглянул в бокал: там еще оставалось немного виски на дне. Я поднес его было ко рту, но в последний момент передумал и разжал пальцы. Он звонко – лучше даже, чем можно было себе представить – разбился о край стола. Несколько осколков упало мне на джинсы.

К нам подскочила официантка – совсем молоденькая, лет семнадцати – начала убирать, без конца извиняясь непонятно за что и суетясь. В суматохе порезала себе осколком палец. Потом подошла женщина постарше – менеджер скорее всего, на ней был черный, застегнутый на все пуговицы пиджак. Попросила нас расплатиться и уйти.

– А если не уйдем, то что? – Саша облокотился о стол. Повернулся к ней.

– Не уйдете, – холодно сказала она, – и мне придется вызвать охрану.

Саша упирался еще какое-то время, но в конце концов я смог его увести. Вызвал такси. Все остальное я помню очень смутно.

* * *

Очнулся я уже у себя дома, в полтретьего дня; голова у меня сильно гудела. Я с трудом поднялся, начал гладить рубашку – Лара обещала сегодня прийти. Не сказала, правда, во сколько, и я звонил ей раз десять в течение дня – трубку она не брала. «Не дома, наверное, – подумал я. – Когда она наконец купит мобильный?».

Около десяти часов пошел дождь – совсем мелкий, его было практически не слышно. Я стоял на кухне, выключив свет; выкурил в открытую форточку сигарету. Пока я курил, под окнами проехала машина, издав короткий односложный гудок – в тишине вечера он повис, как вопросительный знак. Потом все опять замолкло. Я взялся было еще за одну сигарету, но в это время в коридоре послышался звук – кажется, что-то упало с полки и покатилось по полу.

Я вышел в прихожую; свет был выключен, и предметы едва заметно проступали в темноте. Лара стояла, оперевшись о дверной косяк. Я включил свет, и она инстинктивно зажмурилась.

– У тебя дверь была не заперта.

– Наверное, вчера забыл закрыть. Я был очень пьян. Проходи, – я достал ей тапочки и поставил перед ней. Когда я наклонялся, мне захотелось обнять ее за колени.

– На улице дождь идет, – сказала она. В руке у нее был складной зонт; она взмахнула им несколько раз, стряхивая капли. Переобулась и сняла с себя плащ; прошла на кухню.

– Включи, пожалуйста, свет.

Я нажал на выключатель; кухня стала абрикосово-желтая. Слышно было, как усилился дождь за окном; отсюда, из света, он казался темнее и гуще. Мы оба, не сговариваясь, подошли к окну; Лара стояла к нему почти вплотную, вглядываясь куда-то в даль, за дождь; на уровне ее рта на стекле обрисовался влажный отпечаток.

– Хорошо, что жара спала, – сказала она.

Я кивнул. Капли разбивались о карниз, вдавливая пыль; они были тяжелыми и насыщенно-серыми.

– Это напоминает мне башню.

– Почему?

– Такое же ощущение. Там ведь ничего больше нет – только море и небо. Когда идет дождь, они сливаются. Ты подходишь к окну и смотришь на это из комнаты – на всю эту воду вокруг. Ждешь, наверное, что появится что-то еще, какой-то просвет… – она обернулась и посмотрела куда-то сквозь меня; взгляд у нее был рассеянным. – Бывало такое, что дождь шел там не переставая, неделями.

– Тебе, наверное, было очень тяжело.

– Нет. Нормально. Я привыкла к этому, – она отошла от окна и села за стол. Вид у нее был усталый и немного сонный. – Знаешь, я всегда хотела знать, как это выглядит. То место, где заканчивается дождь.

– Да, – ответил я. – Я тоже.

Не знаю, почему я это сказал. На самом деле я никогда об этом не думал.

– У тебя усталый вид, – сказал я.

– Да. Совершенно не выспалась. И все из-за этого сна – проснулась среди ночи и больше не смогла уснуть. Все это было так… реалистично.

Она остановилась. Вглядывалась какое-то время в мое лицо, словно пытаясь понять, стоит ли мне говорить.

– Это было похоже на старое кино, – сказала она наконец. – Почти все черно-белое, очень мало красок. И картинка перед глазами размытая. Ты смотришь на предметы или на людей, и они… не заканчиваются. Они как будто перетекают в воздух.

Она пододвинула к себе графин с водой; налила в стакан и выпила залпом, давясь; от уголка рта у нее протекла короткая струйка.

– Там, во сне, я ехала на трамвае. Подъезжала к нашей станции метро. Трамвай остановился, но двери оставались закрытыми, и люди продолжали сидеть на своих местах. Мне нужно было в метро, но я тоже сидела и ждала, пока откроют двери. На площади перед метро было много людей; все спешили по своим делам, расталкивали друг друга. Внезапно один из них, только что протиснувшийся сквозь толпу, споткнулся и упал на асфальт; через несколько секунд тело его загорелось.

– Тело что? – переспросил я.

– Загорелось. Он был весь объят пламенем. Не знаю как, но это стало передаваться другим в толпе – не напрямую, а через несколько метров. Прошло какое-то время, и на площади горело уже пять или шесть человек; кажется, они кричали – видно было, как рты у них раскрывались, – но звука не было. Люди проходили мимо, не останавливаясь; похоже, они даже не видели тех, кто горел. Помню, как я встала и заколотила кулаками в дверь – но она по-прежнему была закрыта… Это тянулось долго. Очень долго. И только в самом конце мне приснилось, как открываются двери трамвая…

Я сел напротив. Осторожно, чтобы не оттолкнуть ее, коснулся ее руки.

– Я проснулась от страха – меня всю трясло. Да и сейчас… – она недоговорила.

– Это пройдет, Лара. Скоро пройдет.

– Да, я знаю, – она взяла мою руку в свои; сжала на несколько секунд. – Принеси мне, пожалуйста, выпить.

Я принес из комнаты вина. Разлил по бокалам. Она выпила свой в несколько больших глотков.

– Расскажи мне что-нибудь, – сказала она. – Что-нибудь из того, что тебе снится.

– Что-нибудь что?

– Что-нибудь самое страшное.

– Ты правда хочешь, чтобы я рассказал?

Она кивнула. Я задумался на минуту. Потом сказал:

– То, как черви шевелятся. Мне снилось, что мир целиком состоит из длинных серых червей; они извиваются и ползают друг по другу.

– Это отвратительно.

– Да. Отвратительно.

Мы выпили еще вина. Потом она отодвинула от себя бокал.

– Больше не буду. Не хочу, чтобы было как в прошлый раз.

Дождь на улице перестал. Я открыл окно, и в комнату пахнуло влагой и мокрой листвой. Слышно было, как вздымаются от ветра ветки; деревья выгибались и мелко вздрагивали, и от одного к другому, перескакивая с кроны на крону, переходил озноб.

Я допил свое вино и убрал бокалы. Голова у меня слегка кружилась. Лара, кажется, пришла в себя: голос у нее стал громче, время от времени я пытался шутить, и она смеялась. Мы поужинали. Поговорили о моей книге и ее работе. Я убрал посуду со стола, и она пересела на диван и откинулась назад, запрокинув голову.

– Садись, – сказала она. Подвинулась немного, и я сел рядом с ней. Когда я поворачивался, колени у нас соприкасались.

Лара выглядела расслабленной; много смеялась. Потом внезапно остановилась посреди фразы, замолчала – я так и не понял почему.

– Ты думаешь, я когда-нибудь забуду об этом? – спросила она.

– О чем забудешь?

– Об этом сне. О людях, которые горели там.

– Не знаю. Может быть, и не забудешь. Не бери в голову. Это все-таки сон.

– Знаешь, иногда я чувствую себя как-то… зыбко что ли. Словно земля уходит у меня из-под ног. Я никак не могу привыкнуть к этому…

Она вздохнула. Сидела очень ровно, с прямой спиной, лицо ее было замкнуто и ничего не выражало.

– Есть какие-то вещи, которые не стоит замечать – но я замечаю. И тогда мне становится страшно, Андрей. Очень страшно. Всего – себя, жизни, людей. Людей особенно. Я до сих пор не могу привыкнуть к ним – вздрагиваю каждый раз, когда ко мне подходят слишком близко…

– Мне очень жаль, Лара. Если бы я мог что-то сделать для тебя…

– Просто не говори никому обо мне. Для меня это очень важно.

«Не говори», – повторил Ларин голос у меня в голове. Вспомнился сквер и скамейка, на которой мы сидели. Я опустил глаза в пол, но она успела перехватить мой взгляд и все поняла.

– Ты ведь… никому не говорил?

– Вчера… рассказал одному другу, но я не думаю, что он запомнил это. Он был очень пьян. И это все было… расплывчато, в общих чертах… Я не упоминал ничего ни о башне, ни об эксперименте.

Она вскочила с дивана.

– Зачем ты сказал?

– Не знаю, Лара. Это сложно объяснить. Меня просто… переполняло все это…

– Зачем?!

– Прости меня. Я только…

Она перебила меня:

– Не надо ничего говорить, – она долго, не отрываясь, смотрела мне в глаза, и мне сделалось не по себе от этого взгляда. – Не надо, – повторила она. Включила радио, стоявшее рядом с ней на полке. Мужской голос пел что-то на французском; шумы были довольно сильными, и время от времени перекрывали слова. – Вина и меда, – сказала она.

– Что?

– Он поет, что там будет много вина и меда, – она нажала на кнопку, и радио, выключаясь, издало короткий шелестящий звук.

– Включи, пожалуйста.

– Хочешь послушать?

Она вывернула до предела звук. Голос запел громче, на этот раз почти без шумов; Лара выждала пару тактов, потом подхватила мелодию и запела. Голос у нее был звучный, сильный; лицо раскраснелось – я никогда раньше не видел у нее такого взгляда и такого лица. Внезапно она оборвала себя на середине фразы и выключила звук.

– Все, хватит. Поздно уже.

– Поздно для чего?

– Соседи спят.

Она так и осталась стоять в дальнем углу, положив руку на радио. Мы оба молчали, и слышно было, как рядом, по трубам, проходит вода.

– Ты злишься? – спросил я наконец.

– Нет. Я просто… не узнаю тебя как будто. Словно ты другой совсем… Не в себе.

– Я все тот же.

– Да, наверное, тот же… И я… не злюсь. Расстроена просто. Словно меня выпотрошили изнутри.

Я не знал, что на это сказать. Если бы я мог, я бы обнял ее – но я понимал, что сделаю этим только хуже.

– Прости, – сказал я. Она, кажется, собиралась что-то ответить мне, но в это время в комнате у меня зазвонил телефон.

– Тебе звонят.

– Ничего. Пусть звонят.

– Это может быть что-то важное. Иди ответь.

Телефон замолчал и, выждав несколько секунд, зазвонил опять.

– Я быстро.

Она кивнула мне. Взгляд у нее был больше не злой – усталый, скорее; казалось, она еле стоит на ногах.

Пока я шел до комнаты, телефон зазвонил в третий раз. Я взял трубку: звонила мама. Сказала, что через неделю хочет приехать: нашла какие-то дешевые билеты и теперь торопилась согласовать даты со мной.

– Приезжай, когда хочешь. Я буду здесь.

– Хорошо. Извини, если я тебя разбудила, – голос у нее был расстроенный – наверное, поссорилась с Робертом. Спрашивать ее я не стал.

– Все в порядке, мам. Я не спал.

Мы попрощались, и я повесил трубку. Я говорил с ней около пяти минут.

Когда я вернулся на кухню, Лара спала на диване; волосы у нее были разметаны и наполовину закрывали лицо. Я выключил свет; потом принес плед из комнаты, осторожно, стараясь не разбудить, накрыл ее – она заворочалась во сне, но не проснулась. Я сел в кресло напротив и долго, не отрываясь, смотрел на нее; думаю, на несколько минут я задремал, потом проснулся от какого-то шума. Соседи спорили о чем-то, кричали, и слышно было, как кто-то из них с силой захлопнул дверь. Потом все опять затихло; Лара продолжала спокойно спать. Я закрыл глаза и начал плавно, по спирали, опускаться в сон. Думал о том, что Лара – сейчас, когда я смотрел на нее, – выглядела такой безмятежной. Почти счастливой.

Глава девятая

Когда я проснулся, Лары на кухне не было. Плед лежал на полу – скомканный, брошенный впопыхах – я поднял его и положил на диван; позвал ее; обошел квартиру. В комнатах было пусто, и из прихожей пропали ее сандалии на каблуках и бежевый плащ.

– Лара! – позвал я еще раз – не знаю зачем, все было понятно и так. Тишина была гулкой, осязаемой: я мог различить, как, пульсируя, проходит под обоями ток и как напрягается пол под ногами – готовится скрипнуть; как замерла захлопнутая Ларой дверь. И даже то, как мерно, медленно, практически незаметно для глаза, движется вода под окном – поднимается, кромсая собою нижний этаж. Я накинул куртку и сбежал вниз по лестнице.

Было рано, около пяти утра; на воде лежал плотный, как войлок, туман, и дома неумело, стесняясь как будто, выглядывали из-за него. Башню я пока не видел – ни во дворе, ни позже, когда обогнул дом (вода поднималась выше, чем обычно, и шел я с трудом; даже поплыл бы, наверное, если бы она не была такой холодной). На улице было пусто; сквозь туман я мог различить только ближайшие дома – другая сторона шоссе проступала невзрачным, размазанным поверх белого пятном. Некоторое время я стоял на месте, пытаясь понять, куда мне дальше идти, но сосредоточиться на этом никак не мог. Мысли путались, вертелись у меня в голове, и, повторяясь, прокручиваясь, вылезало без конца это «если бы»: если бы я что-то сделал не так, как сделал, сказал бы не так, и Лара бы в итоге не ушла… Что было бы тогда… И что-то давило в этот момент мне на грудь и мешало дышать – как тогда, в детстве, когда я тонул: я очень хорошо помню то чувство.

* * *

Лодка появилась внезапно, буквально в нескольких метрах от меня: выскользнула из тумана, выпала, и я от неожиданности подался назад – если бы не вода, отпрыгнул бы, отскочил, но здесь все движения были плавными, как в замедленной съемке.

– Здравствуйте, – выдавил я из себя. То, что было в лодке, – в первые несколько секунд мне казалось, что это человек, – не отреагировало на это никак. Я пригляделся: на нем был черный капюшон, надвинутый на глаза, и что-то вроде пончо или плаща; лицо было очень невзрачным, каким-то серым.

– Здравствуйте, – повторил я немного громче, просто на всякий случай – вдруг в первый раз он не расслышал меня. Лодка поравнялась со мной, и я наконец, набравшись смелости, взглянул ему в лицо: оно было совершенно гладким, без носа, без глаз… Я рассмеялся сам над собой – уже успел невесть чего вообразить – а тут всего лишь портновский манекен, обтянутый светло-серой тканью.

Минуту или две лодка не двигалась, и я смог достаточно легко забраться в нее – и только теперь, когда она, постепенно набирая скорость, поплыла, я смог наконец увидеть башню. Не всю, конечно, в основном ее нижнюю часть – верх терялся в тумане, пропадал; лодка, приближаясь к ней, плыла все быстрее и быстрее. Я начал судорожно осматриваться, но так и не нашел ни весел, ни руля. «Спрыгнуть надо бы», – промелькнуло у меня в голове; скорость была уже слишком большой – я кое-как, не вставая со скамьи, развернулся к бортику. Наклонился уже – и в этот момент сбоку от меня раздался треск, настолько сильный, что в глазах у меня помутнело.

Кажется, на несколько секунд я потерял сознание, а когда очнулся, вокруг было так темно, что я ничего не мог разглядеть. Пахло плесенью, и сверху – как я понял немного позже, с потолка – на меня капала через равные промежутки времени вода. Пол, на котором я сидел, был каменный, ужасно холодный. Вода покрывала его сантиметров на пять. Я осторожно поднялся; от холода меня уже начинало трясти, и я стал растирать себя руками, чтобы хоть как-то согреться.

– Нежарко, – раздался чей-то голос, и я инстинктивно отпрянул назад. Ударился головой о стену.

– Здесь кто-то есть?

– Здесь есть я, – сказал Птицеклюв. – Птицеклюв.

Голос у него слегка трещал, как по радио, когда идут помехи.

– Птицеклюв? – переспросил я.

– Да, Птицеклюв.

Он помолчал какое-то время, потом, так и не дождавшись от меня реакции, сказал:

– Вы, видимо, не очень представляете себе, что это такое.

– Вообще не представляю.

– Я так почему-то и подумал, – он вздохнул. Потом я слышал, как он несколько раз подряд чиркал спичкой. – Отсырели, наверное, – с его стороны раздался какой-то мелкий треск: так, наверное, могло бы стрекотать большое, размером с меня, насекомое. – Вы только не бойтесь, – сказал он поспешно. – Некоторые почему-то боятся меня.

– А здесь разве кто-то бывает?

– Здесь – нет. Но я же не только здесь.

– Живете где-то еще?

– Да, – подтвердил он, – где-то еще.

Я порылся в карманах и нащупал зажигалку. Пальцы меня плохо слушались, и я раз двадцать, наверное, провел по колесику, прежде чем загорелся огонек.

– Ох, – выдохнул Птицеклюв. Зажмурился. Закрыл рукой – или что это у него было? – глаза. Между пальцами у него были большие, как у утки, перепонки.

– Простите. Вы, наверное, не привыкли к свету…

– Можно и так сказать… Подвал как-никак.

В полумраке передо мной вырисовывалась его фигура в шляпе и плаще. У него был длинный бледно-желтый клюв, изогнутый книзу, как у попугая. «Похож немного на чумного доктора», – подумал я, и он в этот момент, видимо, привыкнув к свету, убрал руку от лица. Открыл глаза – по форме они напоминали окуляры очков: круглые, размером с небольшое блюдце.

– Вот, возьмите, – он достал откуда-то из-под плаща фонарик с фитилем, протянул его мне. – Так, я думаю, вам будет лучше.

– Спасибо.

Я зажег фитиль; по противоположной стене вытянулись, разбухая, тени – моя и его. Он, проследив за моим взглядом, обернулся, и плечи его затряслись; клюв как-то странно защелкал, затрещал как будто – звук был похож на сдавленный смех. Хотя, вполне возможно, это он и был: я же никогда не слышал, как смеются Птицеклювы.

– Хорош, – сказал он, оборачиваясь ко мне, – и тень у меня хороша.

Сейчас, при свете фонаря, я мог рассмотреть как следует его глаза: казалось, что в них вовсе не было зрачков – что-то сетчатое, поблескивающее, когда он вертит головой. Мне сделалось не по себе, и он, перехватив мой взгляд, сказал:

– Пожалуйста, не забывайте об этом.

– О чем не забывать?

– О том, что перед вами Птицеклюв. А Птицеклюв, как всем известно, совершенно не опасен.

– Рад это слышать.

Я осторожно, все еще косясь на него, обошел по периметру подвал. Ничего похожего на люк или дверь; лестницы наверх тоже нет; стены равномерно-гладкие, без трещин. У одной из них лежали в воде обломки лодки и сидел аккуратно прислоненный к стене манекен.

– Это я его усадил, – сказал Птицеклюв. – Да и вас тоже, когда вы упали.

– Спасибо вам.

– Вы быстро, кстати, очухались – а он вот, видите, никак не может прийти в себя, – он подошел к манекену и стянул с его головы капюшон. – Посерел совсем.

– Он и был таким.

– И лица теперь не разглядеть, – Птицеклюв сочувственно покачал головой. – Не пользовался им, наверное, – оно взяло и ушло. Знаете, как тот кот, который лишился улыбки?

– Какой кот?

– Ну, тот, чеширский. Не улыбался никогда, вот она и решила, что ему не нужна – и отвалилась от него вместе со ртом. Живет теперь сама по себе и, кстати говоря, вполне себе довольна жизнью.

– А с котом что стало?

– А что с ним могло стать? Сдох. От голода.

– Мне очень жаль.

– Да. Мне тоже жаль. Не хочу, чтобы такое случилось с вашим спутником.

– С ним ничего такого не может случиться. Он манекен.

– Ма-не-кен? – повторил за мной Птицеклюв – медленно, по слогам, словно никогда не слышал это слово.

– Что-то вроде статуи… или куклы… Он неживой.

– Ну, знаете, статуи тоже всякие бывают… Даже оживают иногда – я, по крайней мере, на своем веку видел одну такую.

– Бывают, – согласился я, чтобы его не злить.

– Да и сам я не то чтобы совсем живой. Но и не мертвый же!

– Да. Вы определенно не мертвый.

– То-то же, – он насупился. Опустил клюв на грудь. – У меня, знаете, не лучшие сейчас времена. Она ушла – и они тоже ушли. Те, что обитали здесь…

– Она, – перебил я его, – это Лара?

– Не знаю я, как ее зовут. Но она все время была там, наверху. И пока она там была, они тоже здесь оставались…

– Кто оставался?

– Ну, как вам объяснить… Существа. Если позволите, я не буду вдаваться в детали.

– И они ушли отсюда, когда она ушла?

– Я же вам сказал: ушли. Не верили в то, что она может вернуться. А я им говорил: отсюда далеко не уйдешь. Не сможешь просто – башня тебя не отпустит… Но они не слушали меня: вбили себе что-то в голову – и ушли. А она-то в итоге вернулась.

– Сегодня? – спросил я зачем-то, хотя и так знал ответ.

– Сегодня. Пару часов назад.

– Вы видели ее?

– А как я могу ее увидеть? Я же здесь нахожусь, а она находится там.

– Вы никогда не поднимались наверх?

– Нет. А зачем оно мне? А вы, если вам так нужно наверх, поищите тут лестницу.

– Ее здесь нет. Я уже поискал.

– Плохо искали. Если понравитесь ей, она может специально для вас ее прорастить.

– Кто может? Башня?

Он ничего не ответил. Подошел ко мне и подул на фонарь – пламя дернулось, отстраняясь, и потухло.

Стало тихо. Слышно было только, как капает с потолка вода. Потом медленно, как во сне, отходил от меня Птицеклюв; замер где-то у противоположной стены. Постепенно я стал различать его частое, с мелким хрипом, дыхание. Потом какие-то звуки – как будто лодка покачивается на волнах; натягивается пристегнутая к ней цепь, и лязгают друг о друга кольца. Чьи-то шаги по воде; короткий всплеск. Их было пять или шесть, а может, и больше – ходивших там, в темноте; они перемещались на несколько шагов и замирали. Я слышал их так отчетливо, словно между нами не было стен; хотя, может, и правда не было? Свет угасал, и стены растворялись вместе с ним. И что-то другое, инородное, постепенно просачивалось сюда – не город (он звучал совсем по-другому), и даже не море, а что-то вовсе незнакомое мне, что я толком не мог определить. Мне оставалось только стоять и слушать.

Время шло, и постепенно я начал различать шаги наверху; кажется, пол там был мраморный, и от каждого шага отскакивало в сторону короткое эхо. Потом что-то круглое упало на пол и покатилось; она, наверное, наклонилась, чтобы это поднять. Я слышал, как скрипнула пружина кровати, когда она садилась на нее, и несколько раз вздрогнуло от ветра окно – то самое окно, что я видел полтора месяца назад: оно было раскрыто, когда она стояла на балконе.

– Лара! – крикнул я – хотя вряд ли она могла услышать меня. Голос у меня дрогнул, и крик вышел тихим и слабым. Все замерло в этот момент, остановилось как будто, и я больше не слышал ни дыхания, ни шагов – только что-то металлическое, вырастающее рядом со мной. Оно вытягивалось где-то в полуметре от меня, громко клацало чем-то, скрипело – как будто пыталось меня подозвать. «Лестница», – подумал я. Вытянул руку вперед – и ухватился за одну из перекладин.

Я смутно помню, как поднимался наверх в темноте – это тянулось так долго, что руки у меня начали болеть и я боялся случайно разжать пальцы и сорваться. В какой-то момент, совершенно внезапно, наверху квадратом загорелся свет: он был очень ярок и слепил мне глаза. Я лез дальше, зажмурившись, – все это продолжалось буквально пару минут: когда голова моя поднялась над люком, свет немного поблек. Я открыл глаза и осмотрелся.

Передо мной была крохотная каморка без мебели, очень чистая – до такой степени, что мне сделалось не по себе. Стены были равномерно-белые, без единой царапины, и на одной из них точно такая же, стерильно-белая дверь. Я поднялся из люка и, взявшись за ручку, потянул ее на себя. Она открылась совершенно беззвучно.

– Лара, ты здесь? – голос прозвучал как-то вяло, едва слышно, словно и не мой это был голос и я не мог больше им управлять. Я откашлялся, пытаясь вернуть его себе. Потом закрыл за собой дверь, обошел комнату несколько раз – это было именно то, что Лара описывала в своих дневниках: все гладко-белое, пугающее своей белизной. На стенах даже висела зачем-то пара картин – просто холсты, замазанные белой краской.

Лары нигде не было. Я осмотрел все; заглянул даже под кровати и в шкаф, подергал дверь на балкон (она была заперта изнутри, так что Лара не могла там оказаться). Я вышел наружу – там была темная, беззвездная ночь, и я почти ничего не мог разглядеть; только слышал, как разбиваются о башню волны.