Текст книги "Башня"

Автор книги: Мария Дмитриева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– У меня их попросту нет!

– Были бы, – говорит она совершенно спокойно. Включает свет. – Успокойся. Незачем так кричать.

– Что значит «были бы»? Откуда вы можете про это знать?

– Если бы ты выбрала родиться тогда, одна из нас была бы твоей крестной.

– Кто именно?

– Этого я знать не могу. Та, кого выбрала бы твоя мама…

– Вот как.

Я не знаю, что на это сказать. Крестная говорит мне что-то – объясняет, кажется, почему их должно быть непременно семь, – но я никак не могу сосредоточиться на ее словах.

– Вы, значит, мамины ближайшие подруги? – спрашиваю я наконец.

Она останавливается – похоже, я перебила ее на середине фразы.

– Не ближайшие, – отвечает она. – Просто подруги. У твоей мамы нет близких подруг.

– Но вы же знаете ее? Достаточно хорошо?

– Достаточно.

– И какая она?

Она вздыхает.

– Об этом я говорить не могу.

– Совсем не можете?

– Совсем. Но тебе… показывали, кажется, твои воспоминания о ней. Вот за них и цепляйся.

– Я не хочу цепляться за это.

– А как же твои сны? Она же снится тебе?

– Нет. Я точно не знаю почему. А если вы вдруг знаете, то не надо мне говорить. Я не хочу знать, почему она мне не снится.

– Я могу только догадываться. Ну, раз не хочешь, то мы не будем об этом говорить. – Она молчит минуту или две, потом не спеша, глядя мне прямо в глаза, произносит: – Если для тебя это так важно, ты вполне можешь додумать ее себе. Представить, какая она. Я же знаю, что ты любишь сочинять – вот и сочини себе маму.

Конечно, я могу придумать себе енота-полоскуна. Или собачку. Но придумать себе маму – это как-то… неправильно. Так не должно быть.

– Это неправильно, – произношу я вслух.

– Раз неправильно – довольствуйся тем, что есть.

Она тянется к выключателю:

– Ложись.

Дожидается, пока я залезу под одеяло.

Я не хочу больше ни о чем ее спрашивать – я слишком злюсь. Ворочаюсь в кровати час или два и только потом, измотавшись вконец, засыпаю.

* * *

Через три месяца мне исполнилось шестнадцать, и они ушли. Еще спустя пять лет я начала редактировать эту запись. У меня есть эта привычка – переписывать свои дневники, что-то в них исправлять – не факты, конечно, только фразы, слова. Меня коробит, если что-то в них звучит коряво.

«Ты и так существуешь в не совсем реальном мире, – сказала мне как-то Январь-Февраль. – Зачем тебе все это? Все эти твои записи, фантазии, сны? Зачем делать этот мир еще менее реальным?» В самом деле – зачем? Чтобы не сойти здесь с ума? Не начать лезть на стены? Мне нужно постоянно что-то записывать. Что-то воображать – кроме мамы, конечно: о ней я почти ничего не могу написать. Нафантазировать – тем более. Иногда только рисую ее для себя: получается не очень хорошо, но я в общем-то и не стараюсь добиться портретного сходства. Просто несколько неуверенных линий и подпись «МАМА» – как у всякого нормального ребенка, когда он растет. У меня есть специальная папка, куда я складываю эти рисунки и ставлю на обратной стороне дату и год. Мама на них не стареет. Не меняется. Ей лет, наверное, двадцать шесть или двадцать семь – такой мне показали ее в воспоминаниях. Достаточно скоро мне будет столько же, сколько ей. Потом я стану старше, а она все так же останется молодой. И я год за годом буду рисовать ее, смеющуюся, с веснушками на лице, в летнем платье с подсолнухами. Она стоит вполоборота, словно уже собиралась уйти и в последний момент остановилась, чтобы позвать меня. Я не знаю, как это нарисовать, но я помню, что она щурится от солнца.

Глава седьмая

Лара лежала на спине, задрав руки вверх; шея ее была напряжена, и под ней двумя складками проступали вперед ключицы. Здесь обычно проходил вырез платья; дальше, внизу, кожа была еще бледнее, с голубыми полосками вен – одна из них опускалась через левую грудь и пересекала сосок. Он был совсем небольшой, сморщенный, с двумя продолговатыми родинками по краям. Я осторожно дотронулся до него рукой; на ощупь он был слегка шершавый. В этот момент она подалась вперед, на меня; я вошел в нее и вздрогнул от боли.

– Продолжай, – сказала она.

– У меня… никогда не было таких ощущений.

– Я знаю. Потерпи немного, – она улыбнулась мне; верхняя губа у нее слегка приподнялась и обнажила зубы. Они были светлее, чем обычно, – неестественно белые, словно их замазали чем-то; мне даже показалось, что они сверкнули на меня в полутьме.

Я дотянулся до настольной лампы и выключил свет.

– Прямо в глаза бьет.

– Бил, – поправила она меня. Мы перевернулись, и она задвигалась надо мной; боль накатывала на меня толчками и отступала.

Когда все закончилось, я вышел в ванную. На мне было несколько капель крови. Сначала я думал, что это ее кровь, но оказалось – моя: я вытер их, и они опять проступили.

Лара зашла и обняла меня сзади; положила руки на живот. Потом осторожно начала спускать их ниже – я отдернул их.

– Не надо. Не сейчас.

– Прости меня.

Она уткнулась лбом мне в плечо. Лицо у нее было мокрым от пота; дышала она горячо и часто. Потом прижалась крепче; тело ее у меня за спиной стало влажным и зыбким. Ускользающим. Мы стояли так долго, практически не шевелясь, и в какой-то момент я перестал понимать, где заканчивается моя рука и начинается ее. Я осторожно поднял руки, коснулся ими лица – оно тоже было зыбким, и мне стало не по себе от этого чувства.

– Не бойся, – сказала Лара. – Это пройдет.

Потом наклонилась и несколько раз поцеловала мне спину между лопаток. Засмеялась чему-то.

– Ну вот… Опять я помаду о тебя размазала.

В зеркале сбоку от меня показалось ее лицо; волосы у нее были спутаны и в нескольких местах налипли на лоб.

– Размазала, – повторила она.

Отступила на пару шагов – и исчезла.

* * *

Встал я поздно, даже по моим меркам; нащупал телефон и включил на нем звук. Там было несколько сообщений в чатах и один пропущенный звонок – реклама, наверное, так что перезванивать я не стал. Закрыл опять глаза и положил телефон под подушку. Начал прокручивать в голове свой сон: даже сейчас, наяву, несмотря на весь свой абсурд, он выглядел до ужаса реалистичным.

Наконец я заставил себя подняться. Тело у меня болело; внизу, на внутренней стороне бедра, было что-то похожее на засохшую кровь. Небольшое такое пятно – в диаметре сантиметр или два; я дотронулся до него рукой, и оно исчезло. «Померещилось, – сказал я вслух. – Все это мне просто померещилось. Весь этот сон». Я встал перед зеркалом и некоторое время разглядывал себя: ничего. Никакой крови. Кожа немного липкая от пота, но на улице жарко, так что это легко объяснить. Я залез в душ и сделал воду похолоднее. Боль отступила – как-то слишком легко, словно забрела сюда по ошибке, из сна, и сразу, как только осознала свою оплошность, вернулась назад. Возможно даже, снится сейчас кому-то другому.

Минут пятнадцать, наверное, я стоял и смотрел, как по мне стекает вода. В голове было пусто – ни одной мысли, только равномерный, едва различимый гул, словно меня ударили по ней чем-то тяжелым. Наверху слышно было, как, вернувшись с работы (уже?), ругаются в ванной соседи. Потом он, похоже, обнимает ее: по крайней мере, кричать она перестает, и как-то сдавленно вздыхает – так, словно повторяет какой-нибудь бразильский сериал. Они поспешно выходят из ванной; хлопают дверью. В общем коридоре, проходя мимо моей квартиры, радостно лает соседский шпиц. У него хозяин-пенсионер, выводит его три раза в день. И зовут его как-то забавно: кажется, Антуан – то есть не пенсионера, а шпица, конечно.

Потом все замолкает. Я вылезаю из ванной и долго вытираюсь, все так же разглядывая себя. Крови по-прежнему нет. Я иду на кухню и выпиваю практически залпом две чашки кофе. Потом сижу неподвижно, разглядывая стол перед собой; на другом конце стоит оставленная Ларой чашка со следами помады. Вчера она ушла около десяти; я убрал со стола и вымыл посуду, но ее чашку из каких-то глупых сентиментальных соображений мыть не стал. Теперь она стояла красным пятном ко мне; помада у Лары была какая-то подростковая, девчачья: она сильно пачкалась и пахла вишней. Или клубникой. Чем-то сладким – я попытался вспомнить, но не смог.

– У тебя пенка от кофе. Вот здесь, – сказала она вчера. Подошла ко мне; провела пальцами над моей верхней губой. – Теперь все.

Я наклонился и поцеловал ее – осторожно, словно она была фарфоровая, и очень бережно. Она помедлила секунду или две, потом отстранилась, отступила назад.

– Извини. Я… не хотел. Просто как-то так случайно вышло.

Она ничего не ответила – только покачала зачем-то головой. Я так и не понял, что значил этот ее жест, да она и сама, вполне возможно, этого не понимала. Отвернулась от меня и подошла к окну; я успел заметить, как лицо у нее покраснело.

– Смотри-ка: бабочка, – сказала она наконец, все так же стоя спиной ко мне и глядя куда-то вниз, на подоконник.

Я подошел ближе.

– Это лимонница.

– Странно, что она не боится меня.

– Да, странно. Обычно они довольно пугливы.

– Инстинкт самосохранения, – сказала Лара. – Когда видишь что-то большое и непонятное – улетай.

Она наклонилась ниже – бабочка продолжала все так же сидеть, не шевелясь. Лара размахнулась и прихлопнула ее ладонью. Провела немного по подоконнику; когда она наконец подняла руку, под ней остался только невнятный желтый комок.

– Зачем ты это сделала?

Она обернулась наконец на меня: взгляд у нее был потерянный; помада размазалась под нижней губой – или, вполне возможно, это я ее размазал.

– Не хочу, чтобы ты думал, что я добренькая, – сказала она.

– А я и не думаю.

– Вот и прекрасно.

Она прошла в прихожую, аккуратно, за метр, наверное, меня обойдя. Обулась и застегнула сандалии.

– Я пойду.

– У тебя помада размазалась.

– Ничего.

Она провозилась какое-то время с замком, потом вышла, оставив распахнутой дверь. Я не стал ее закрывать; стоял в прихожей и слушал, как цокают Ларины каблуки, пока она спускается по лестнице.

Достаточно быстро все затихло, и я захлопнул дверь. Вернулся на кухню и несколько раз протер подоконник – на салфетке от крыльев бабочки остался бледно-желтый след; какое-то время я разглядывал ее, потом выкинул в урну. Нашел в шкафу бутылку и налил себе выпить – почувствовал, как отступает вкус Лариной помады, остававшейся у меня на губах. Чем больше я пил, тем драматичнее все становилось и хуже, и я все больше склонялся к мысли о том, что я ее оттолкнул. Не нужно было ее целовать – не сейчас – я же понимал, что для нее это будет слишком рано. Да я и сам, проведи я столько времени в башне, наверняка отреагировал бы как-то так.

Ну, или все гораздо банальнее – я ей просто не нравлюсь; это, в конце концов, самый логичный ответ. «Но мы же останемся друзьями, – говорит мне воображаемая Лара. Улыбается – снисходительно так, сверху вниз; сейчас, когда я представляю ее себе, она выше меня на полголовы. – Останемся ведь? Чувства пройдут, а дружба с годами только окрепнет». Окрепнет? Ну хорошо, поживем – увидим. Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Некоторое время пытаюсь заснуть, но все бесполезно; я переворачиваюсь на спину и час или два лежу, разглядывая потолок.

Ближе к утру я наконец заснул – если это можно так назвать: я барахтался где-то посередине, между явью и сном, и, стоило мне погрузиться поглубже, как что-то подхватывало меня и выносило наверх. «Надо попробовать еще раз, – твердил я себе, – один единственный раз это все прокрутить. Она подойдет к тебе, и ты не будешь ее целовать. И она не уйдет. Все вернется к тому, как было». Картинка прокручивается у меня в голове раз за разом, как немое кино: я вижу все происходящее со стороны. Одна и та же сцена с разных ракурсов – уже который раз: Лара подходит ко мне и касается пальцами моей верхней губы. И я опять целую ее – хотя на этот раз я точно решил для себя, что не буду. Это выходит как-то само, помимо меня – так естественно и легко, словно это единственное, что я мог тогда сделать.

Кажется, в какой-то момент я заснул достаточно глубоко. Круг прервался; наверное, мне не снилось тогда вообще ничего, и только перед самым пробуждением я провалился в тот невнятный сон: Лара в полутьме, надо мной, она движется, и меня насквозь пронизывает болью.

* * *

Около половины четвертого зазвонил телефон. Номер незнакомый, возможно, тот же, с которого мне звонили утром, пока я спал: я запомнил две последние цифры, и они совпадали.

– Здравствуйте, – сказал я в трубку. На том конце раздался какой-то механический треск, потом голос – очень размеренный, мужской, под шестьдесят; я подумал, что на рекламу это как-то не похоже.

– Здравствуйте. Андрей Анатольевич?

– Да, это я.

Он представился и назвал какую-то незнакомую мне фирму.

– Вы все еще ищете работу?

Ищу ли я работу? Хороший вопрос.

Наверное, я слишком долго молчал; он как-то занервничал на том конце, откашлялся:

– Вы все еще здесь?

– Да-да.

– Видимо, какие-то проблемы со связью.

– Да, звук пропадает. Вы что-то говорили мне?

– Да. Я спросил, ищете ли вы работу.

– Ищу.

– Прекрасно. Мы как раз сейчас нанимаем новых курьеров.

«Курьер так курьер, – подумал я. – Почему бы и нет? Видимо, нашли мое резюме на каком-то из сайтов». Сейчас все это было очень кстати – сбережения свои я проел, назанимал у друзей, но так и не понял за все это время, чем я хочу заниматься.

Мы договорились, что я приеду прямо сегодня, к шести часам. Попрощались, и он повесил трубку.

Я с трудом запихал в себя бутерброд с колбасой. Побрился. Достал утюг из шкафа и погладил футболку. Хотя можно, наверное, так не стараться – в конце концов, я всего лишь курьер.

В офисе я был без пяти шесть. Кроме меня было еще двое кандидатов – парень лет восемнадцати, длинноволосый, нечесаный, и мужчина лет сорока с небольшим. Этот был в костюмчике, при галстуке; пока мы ждали, он без конца ерзал на стуле; иногда перекидывался парой фраз с парнем – мне показалось, что они тут уже достаточно давно.

– Двадцать лет курьером работаю, – сказал он в какой-то момент.

– Двадцать лет, – парень присвистнул. Откинул немного волосы с лица. – А я вот только школу закончил.

– И что дальше? Какие планы?

– Да никаких.

– А армия?

– У меня справка. Зрение.

«Зрение, – подумал я. – Надо же – как у меня. И точно так же никаких планов на жизнь. Вот мы все и собрались здесь с нашим отсутствием планов…»

Из офиса в этот момент вышел мужчина – судя по голосу, тот самый, что со мной говорил. Позвал нас внутрь; задал несколько дежурных вопросов. Взяли, как я и ожидал, в итоге всех.

Мы вышли вместе.

– К метро, получается, – сказал мужчина в пиджачке куда-то в потолок, как будто самому себе.

Парень кивнул ему. Я попятился немного и прошмыгнул в туалет. Простоял там минут, наверное, десять, дожидаясь, пока они уйдут: меня совершенно не радовала перспектива идти всем вместе. Когда вышел, их уже не было. Уборщица мыла пол; я прошел по мокрому, оставив за собой полоску грязно-серых следов. Обернулся на нее:

– Извините, пожалуйста.

– Проходите, – проворчала она. – Не задерживайтесь.

Я вышел на улицу: жара там уже начала спадать. Люди шли с работы; переговаривались о своих повседневных делах, и я каким-то образом встраивался в их поток. Когда я уже подходил к метро, мне позвонила Лара.

– Привет.

Мне вспомнилась ее грудь – такой, какой я ее видел во сне.

– Привет, Лара, – я закашлялся.

– Ты не заболел?

– Нет. Просто в горло что-то попало.

– Это все пыль. Дождя давно не было – стало слишком много пыли.

– Да, наверное.

Мы помолчали какое-то время: каждый из нас, кажется, пытался подобрать слова. Наконец я спросил ее:

– Ты не обиделась?

– Нет, – выпалила она как-то сразу, словно ждала мой вопрос. – Нет. Просто расстроилась.

«Почему?» – хотел я спросить, но не стал. Наверное, пытался сделать вид, что я и так все понимаю.

– Давай не будем об этом говорить, – сказала она. – Лучше… расскажи про себя. Что ты делаешь сейчас?

– Да вот… На работу устроился. Курьером.

Она помолчала – не знала, видимо, как на это отреагировать. Потом спросила:

– Это хорошо?

– Не знаю. Не хорошо и не плохо. Нейтрально.

– Тогда поздравлять тебя не надо? Поздравляют, если это хорошо.

– Ну да, – усмехнулся я, – получается, что не надо. А ты как?

– Я тоже устроилась. Неделю назад.

– Да? Ты не говорила.

– А надо было сказать?

– Да не то чтобы надо…

– Ну, значит, я теперь говорю.

– А что делаешь?

– Перевожу тексты с арабского и с суахили.

С суахили. Отлично. А у меня что – курьерство? Лет через пять буду уже достаточно помятым, как тот мужичок в пиджаке – вечный курьер с ползущей вверх по голове, как нефтяное пятно, поблескивающей на солнце лысиной. Лару как раз к тому времени начнут показывать по телевизору – опрятная, в деловом костюме, на груди бейджик с логотипом ООН. Может даже, я ей позвоню после этого: «Тебя сегодня показывали в новостях». – «Да. Я знаю». – «Давно не виделись». – «Да. Правда давно». – «Может, встретимся как-нибудь, когда будешь в Москве?» – «У меня очень плотный график. Очень плотный. Но я постараюсь».

– Вот как… – сказал я наконец. – Замечательно. Поздравляю.

– Как-то ты не слишком рад.

– Да нет, почему же… За тебя я как раз-таки рад. Вот только за себя не очень.

– Тебя же никто не держит там, на новом месте. Не понравится – возьмешь и уйдешь.

– Ну да, уйду, – ответил я как можно более бодро.

И чем я буду заниматься тогда? Пытаться наконец понять, чего я ищу? Чего бы мне хотелось от жизни? (Помимо писательства, конечно, потому что это не в счет). А все остальное… Кажется, я это уже сотни раз перебирал в голове, но так и не смог ни на чем остановиться.

– Как твоя работа? – спросил я ее. – Устроиться трудно было?

– Да нет, не очень. Я соврала им: сказала, что жутко заикаюсь, особенно во время важных разговоров. Даже диагноз соответствующий нашла. Они обычно собеседуют по Скайпу, а тут не стали. Просто тестовое задание в письменном виде. Деньги на Яндекс-кошелек. Так что все очень удачно – обошлись без разговоров и без личных встреч. Им очень срочно нужен был переводчик.

– Ну да, тебе повезло.

– Можно и так сказать… Не думала, что мне пригодится все это. Учила языки тогда, еще в башне, чтобы время занять…

– И сколько ты их знаешь?

– Чего – языков? Кроме русского – пять.

– Ничего себе, – я присвистнул.

– Просто времени было много…

– Но ты довольна? Работой, я имею в виду…

– Пожалуй, что да. Дергали только пару раз по вечерам: мол, Андрей, переведите нам вот это, очень срочно, здесь и текста-то всего абзаца два…

– Андрей? – переспросил я. – Почему Андрей?

– Ну, я им написала так… и в резюме, и в письмах… написала, что меня зовут Андрей. Я подумала, что ты не будешь против.

– Почему я должен быть против? Просто странно как-то… Не понимаю, зачем это тебе…

– Так безопаснее. Меньше шансов, что они смогут догадаться, кто я.

– А если бы ты назвалась, ну, например, Валентиной…

Она перебила меня:

– Я не хочу об этом говорить.

– Извини. Я просто пытался понять.

– Это… сложно понять. Но так было нужно.

Я решил с ней не спорить. Сама, наверное, расслабится со временем и перестанет так паниковать.

– Хорошо. Тебе виднее, – сказал я. Постарался, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально.

– Ладно, – она шумно выдохнула в трубку. – Мне работать пора.

– Удачи тебе.

– Я как-нибудь зайду на днях. Ты до скольки работаешь?

– До семи.

– Ну вот, значит, часов в восемь зайду. В пятницу в восемь.

– Заходи обязательно.

Мы попрощались. В метро я садиться не стал. Бродил какое-то время по улицам; потом зашел в фаст-фуд и съел гамбургер с пивом. Оно было дешевое, кислое, и допил я его с трудом. Когда в кружке оставалась примерно треть, проглотил его залпом, как лекарство.

– А крепкий алкоголь у вас есть?

– Крепкого нет. Только пиво.

– Тогда давайте вон то, подороже.

Девушка на кассе хмыкнула.

– Всё из одного чана разливают, – она повертела бутылку в руках. Скривилась. – Будете?

– Буду. А куда деваться?

– Когда будете пить, думайте о цене.

– Почему о цене?

– Так вкуснее. Когда знаешь, что оно в полтора раза дороже. Самовнушение как-никак – великая вещь.

Конечно, великая. Я сел за тот же столик, что и до этого, в дальнем углу. Закрыл глаза и сделал пару глотков. Пожалуй, так действительно лучше. Я достал блокнот и начал подсчитывать, сколько могу заработать на новом месте. Сначала в день. Потом в месяц с двумя выходными в неделю. С одним выходным. Без выходных. Получалось негусто, как ни крути. А тут Лара со своим суахили – в какой-то момент начнет же она общаться с другими людьми. Пусть даже по переписке – узнает их получше, согласится на личную встречу. Потом постепенно начнет заходить к ним в гости – запросто, как сейчас ко мне. А там какой-нибудь ученый-исследователь, проектирует космические корабли. Или солист Мариинского театра (почему именно Мариинского? почему в Москве?). Или… остановиться я уже не мог. Закрыл на секунду глаза, и пресловутый солист, нагло так, ухмыляясь, начал гладить Лару по коленке.

А мне-то всегда казалось, что я не ревнив. Не уверен в себе – да, это есть – но одно необязательно приводит к другому. Просто Лара меня выбивает из колеи. Вышвыривает из моей привычной оболочки, и я рассыпаюсь – отдельно сердце, отдельно легкие, отдельно внутренности, раскиданные, как детские игрушки на полу. Я никак не могу всего себя собрать: подбираю что-то одно, а остальное в это время валится из рук; катится от меня, как мячик.

– У вас что-то случилось? – ко мне подходит девушка, которая стояла на кассе.

– Да нет, ничего. Спасибо за совет.

– Помогло?

– Да. Так действительно гораздо вкуснее.

Она улыбнулась – широко и открыто; может, заигрывала со мной? Я никогда этих тонкостей не понимал.

– Спасибо, – повторил я еще раз. Поднялся. – Пойду домой. Всего вам доброго.

– До свидания. Приходите еще, – она усмехнулась. – Хотя вряд ли вы придете еще.

– Да, – честно ответил я. – Вряд ли.

Домой я вернулся, когда было уже совсем темно. Лифт опять не работал, и я поднялся по лестнице. Ощупал карманы в поисках ключа – неужели где-то забыл? – и, пока искал его, заметил пару листов, подсунутых под дверь. Я присел на корточки и аккуратно, стараясь не помять, вытянул их на себя. Текста было меньше, чем в прошлый раз, и писала она немного криво, торопясь; в некоторых местах чернила стекали на соседнюю строчку. Я нащупал наконец ключи и открыл дверь; сразу, не разуваясь, прошел на кухню. «Странно», – писала Лара. После этого несколько строчек были зачеркнуты так, что я совершенно ничего не мог разобрать; она остервенело заштриховывала их до тех пор, пока не порвала бумагу. А за этим – прямо за этой дыркой – снова «странно», оно повторялось опять: «Странно, – писала она, – но я совершенно не помню ее лицо». Мне почему-то сразу показалось, что это о маме.

* * *

Странно, но я совершенно не помню ее лицо – только какие-то разрозненные детали, которые всплывают у меня в памяти. Ее фигуру в платье с подсолнухами, немного издалека, со спины; волосы у нее прямые, до лопаток, золотисто-рыжие. Она оборачивается и наклоняется ко мне; волосы падают ей на лицо, и она, как всегда, привычным жестом заправляет их за уши.

– Смотри, – мама садится на корточки передо мной. На ладони у нее лежит красная, вытянутая в форме слезы серьга; достала, наверное, из уха, пока заправляла волосы. – Это папа подарил, – говорит она. Поворачивает ладонь к окну; серьга, выхватив свет, начинает поблескивать. – Красивая, правда?

– Нет, – я мотаю головой. – Вовсе нет. Выкинь ее.

– Выкидывать-то зачем?

– Мне она не нравится. Выкинь.

Она смеется – как всегда, негромко и вежливо, словно боится, что других будет раздражать ее смех.

– Почему ты смеешься?

– Просто так, – она захлопывает ладонь; серьга исчезает под ее пальцами так, словно ее и не было. – Нельзя просто брать и выбрасывать все, что не нравится.

Нельзя? Почему же нельзя? Почему не избавиться от того, что мешает?

– Она страшная, – говорю я. Показываю на ее зажатые пальцы. – Похожа на кровь. Как тогда… У тебя из уха капала кровь…

Она резко вскакивает.

– Не было такого никогда. Не было крови. И откуда ты это взяла?

– Я же видела…

– Нет, – она качает головой. – Не видела ты ничего. Не могла. Зачем ты выдумываешь такое?

Мама садится на диван – даже не садится, сползает, словно силы вдруг оставили ее. Я забираюсь вслед за ней, на соседнюю подушку. Какое-то время она сидит неподвижно, так, словно не замечает меня, потом поворачивается и начинает всматриваться мне в глаза. Мне немного не по себе от этого взгляда.

– Зачем ты врешь?

По щеке у нее медленно скатывается вниз слеза – настолько медленно, что кажется ненастоящей.

– Я не вру. Я видела…

– Хорошие девочки не врут.

– Я… хорошая девочка, – произношу я через силу, с трудом. Слезы подкатывают у меня к горлу.

– Зачем тогда ты придумываешь это? Чтобы расстроить меня?

Слезы текут у нее по щекам, капают вниз, на мои волосы, на лицо. Я вся пропитана ее слезами, как губка.

– Я больше не буду, мама.

Я тоже плачу. Осторожно, боясь, что она оттолкнет меня, обнимаю ее. Она продолжает повторять одно и то же без конца: «Ты все придумываешь. Вечно придумываешь». Внутри меня что-то сжимается от этих слов; мне очень хочется, чтобы она замолчала.

Она плачет долго и тихо – так тихо, как будто играет во что-то, и там, в этой игре, никто не должен слышать, как она плачет. Даже я, сидя здесь, с нею рядом, перестаю в какой-то момент слышать ее – только чувствую эти слезы на себе, немые, беззвучные, их так много, что я постепенно начинаю вязнуть в них. Захлебываюсь слезами – моими, ее – и все никак не могу остановиться.

Потом она вдруг успокаивается и сразу, без перехода практически, начинает смеяться, запрокидывая голову назад. Шутит, щекочет меня, затевает какую-то глупую возню – но я не реагирую на это.

– Ну, хватит, хватит, – говорит она мне. – Поплакали немного – и ладно. Я же знаю, что ты хорошая девочка… Что ты не будешь больше врать…

Я плачу еще сильнее от этих слов – так плачу, словно слезы застряли где-то там, внизу, и мне приходится выплевывать их через горло.

Мама расстроена. Пытается как может утешить меня, и я и в самом деле замолкаю в какой-то момент. От усталости, наверное, – у меня просто не хватает на это сил. Все, что было, вылилось из меня; вышло – и внутри ничего не осталось.

Мы тихо играем во что-то полчаса или час, потом мама встает и уходит на кухню готовить. На полу, под ковром, остается лежать ее серьга – она выронила ее в какой-то момент, и я успела незаметно ее спрятать. Я достаю ее и кладу в карман платья. Дожидаюсь, пока мама выйдет с кухни, и выбрасываю серьгу в мусорное ведро: она застревает там между двух кусков газет – если не присматриваться, ее сейчас практически не видно. Мама, наверное, заметит, только когда будет выбрасывать мусор. Заметит – но не станет ее доставать. В этот момент все сложится у нее в голове, все станет понятно. Она увидит, что все это ложь – эти подарки его, цветы, слова. Их надо выбрасывать в мусор – они же ничего не стоят.

Остаток вечера я делаю вид, что играю. Дверь держу приоткрытой, иногда выглядываю в коридор – заметила? нет? В девять с небольшим мама укладывает меня спать; как только она выходит, я приподнимаюсь на кровати. Некоторое время я так и сижу, прислушиваясь к шагам в коридоре; паркет у нас старый, и половицы, когда на них наступают, протяжно скрипят. Слышно, как родители уходят на кухню, переговариваются о чем-то; потом, буквально через несколько минут, раздается громкая, злая ругань отца. Мама отвечает что-то ему, но я ее практически не слышу.

«Увидел, – понимаю я в ту же секунду. – Увидел в мусорном ведре эту серьгу. Решил, что ее выбросила мама». Теперь начнется… А я ведь только хотела ее уберечь – думала, что я смогу остановить все это. Нужно идти туда. Нужно сказать ему, что это сделала я. Я выдержу – мне никогда не достается так, как маме.

Мне очень страшно, и поднимаюсь я не сразу. Нащупываю тапочки под кроватью – ноги никак не залезают в них, как будто они мне малы. Наконец я наклоняюсь и натягиваю их обеими руками. Потом осторожно, стараясь не скрипеть, иду по коридору на кухню. Останавливаюсь от нее в нескольких шагах. Оттуда раздается какой-то странный звук – словно что-то твердое разбивается о батарею. Потом перед глазами у меня плывут круги, и воспоминание стирается. Как я ни стараюсь, я не могу вспомнить ничего из того, что потом произошло, хотя я знаю, что мне показывали это во время эксперимента. Я четко помню все до того момента, как подхожу к двери. Потом – пробел, только какие-то круги, плывущие передо мной – много красных кругов, размазанных, неровной формы. Я постоянно вижу их во сне, эти круги, – сон повторяется весь, целиком, вплоть до самых незначительных деталей.

Мне снится, что я стою у кухонной двери. До нее остается метра два, но я не решаюсь подойти к ней ближе. Я слышу, как родители ссорятся; отец начинает кричать все громче, и в какой-то момент, сразу вслед за его словами, раздается тот странный звук – словно что-то большое и твердое треснуло, ударившись о батарею. Мне страшно. Я отскакиваю на пару шагов назад и жду. Я вижу, как дверь приоткрывается, протяжно скрипя, и как выкатывается из-за нее арбуз; он медленно движется вперед, на меня, по желтой, как ковровая дорожка, полоске света. На полу за ним остается влажный след: в одном месте он треснул, и сок из него вытекает. «Мама будет недовольна, – думаю я, – она ведь только сегодня мыла пол». Арбуз останавливается, ударившись мне о ногу. То место, где он треснул, оказывается наверху, и я вижу, как проступает внутри сочная красная мякоть. «На улыбку похоже, – думаю я, – по форме. Или на раскрытый рот». Трещина стягивается так, что мякоти больше не видно. Мне кажется в этот момент, что арбуз и в самом деле улыбается мне, и что-то знакомое, родное, проскальзывает в этой улыбке. В какой-то момент я понимаю, что узнаю ее; мне так страшно от этого, что я не могу пошевелиться.

– Это всего лишь арбуз, – говорю я себе. – Всего лишь большой, треснувший о батарею арбуз. Сейчас я открою дверь на кухню и попрошу маму его убрать. Скажу, что он меня пугает.

Дверь за это время уже успела захлопнуться. Я хватаюсь за ручку и медленно тяну ее на себя. В образовавшуюся щель я вижу отца, который стоит ко мне спиной. Открываясь, дверь коротко скрипит, но он не обращает на этот звук никакого внимания.

– Мама, – говорю я тихо.

Надо только открыть дверь до конца, и тогда я увижу ее. Пальцы у меня липкие от пота; я хватаюсь за дверь второй рукой и пытаюсь ее открыть, но она не сдвигается, и я никак не пойму почему – то ли я перестаю ее тянуть, то ли тяну, и она мне не поддается.

– Мама, – повторяю я еще раз.

Мне никто не отвечает. Отец все так же стоит лицом к окну, не шевелясь, – кажется, он даже не расслышал то, что я сказала. Маму я пока не вижу – я понимаю, что мне нужно пошире распахнуть для этого дверь. Я изо всех сил, обеими руками, тяну ее на себя. В этот момент что-то мутнеет у меня в глазах, и сон прерывается.