Текст книги "Башня"

Автор книги: Мария Дмитриева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава пятая

– Знаешь, она появляется иногда. До сих пор, – Лара сидела на самом краешке стула, нагнувшись вперед; складывала что-то из салфетки. – Вчера вечером подошла к окну, а она – там. Смотрит на меня. Солнце уже садилось, и оттого она была не белой, а какой-то… розоватой. Как кожица яблока. Просвечивала практически насквозь.

Я встал из-за стола. Налил какао ей в чашку, и она двумя руками придвинула ее к себе. Пила она, как птица, наклоняя голову к столу – и как-то это просто выходило и естественно, словно по-другому и нельзя.

– Вкусно, – сказала она. – Спасибо.

Отпила половину – и только после этого начала подносить чашку ко рту.

– Ты как? Расстроилась?

– Почему я должна была расстроиться?

– Не знаю. Эта башня в окне – мне казалось, что тебя это расстраивает.

– Раньше, наверное, да. Даже не расстраивало, а как-то… сбивало. А теперь я привыкла.

– Не стоит к такому привыкать.

– Ну, а что тут поделаешь? – она пожала плечами. – Это часть моей жизни. Иногда мне кажется, что она не просто так там стоит. Ждет.

– Чего ждет?

– Пока я вернусь.

– Но ты же не собираешься возвращаться?

– Нет, – она посмотрела на меня – быстро, как всегда, словно каждый раз соскальзывала с моего лица и никак не могла на нем удержаться. – Иногда я задумываюсь об этом – просто так, что-то вроде эксперимента, который я прокручиваю у себя в голове. Что было бы, если бы я вернулась… Знаешь, это какая-то мысль, в которую мне хочется иногда убежать. Спрятаться в нее, чтобы она обволокла меня всю, хотя бы на несколько минут. Я буду лежать в ней, закупоренная со всех сторон, закрытая от мира, как гусеница в коконе.

– Да, я понимаю. Со мной тоже бывало такое.

– Это… похоже в чем-то на меня и башню?

– В чем-то, наверно, похоже.

– В чем похоже?

– Ну, как тебе объяснить… Один раз, еще в детстве, я сбежал ото всех, когда мы ездили с семьей на дачу. Спрятался от взрослых на чердаке – там было одно место, где от стены отходили доски, и у меня получилось туда пролезть. Я просидел там несколько часов. Взрослые так и не смогли меня найти, и я сам вылез через какое-то время. Когда спускался по лестнице на первый этаж, мне стало так грустно, что я заплакал.

– От того, что они не нашли тебя?

– Нет. От того, что я не смог остаться там дольше. На несколько дней. Может, на несколько лет. Мне нравилось то чувство, что я там испытал, – отдельности себя от них…

– Да. Это похоже на башню.

Я хотел что-то сказать ей на это, но так и не смог придумать что. Какое-то время мы сидели молча. За окном было темно; я выключил свет, оставил одну только настольную лампу – она очерчивала перед нами круг, и в этом кругу лежали, сомкнувшись на чашке, Ларины руки.

– У тебя такие длинные красивые пальцы. Ты могла бы играть на пианино.

– Что? – она подняла на меня глаза. – Извини, я задумалась. Об этой твоей истории.

– Я сказал, что ты могла бы играть на пианино.

– Могла бы. Наверное.

– Странно, что я тебе все это рассказал.

– Почему?

– Не знаю. Как-то глупо звучит. Я обычно такое не рассказываю никому.

Она улыбнулась.

– Тебе не нужно производить на меня впечатление.

– Напротив. Как раз-таки нужно. Пока, как я вижу, я в этом не слишком преуспел.

– Почему же? – начала она по инерции и тут же остановилась. Покраснела, как это у нее обычно бывало, неровно, пятнами. Я надеялся, что она что-то скажет на это, но она промолчала. Взялась руками за стул – кажется, хотела отодвинуться, а может, и просто так – с Ларой никогда не поймешь.

– Я бы выпила чего-нибудь, – она встала. – Вина, например. У тебя есть вино?

– Есть шампанское. Я его специально купил, чтобы выпить с тобой. Если представится случай.

– Видишь – представился. – Я достал из холодильника две бутылки, и она с любопытством, как игрушку, взяла одну из них и повертела в руках. – Только давай поедем куда-нибудь – в парк, к реке… Не хочу здесь пить. Это будет как-то слишком… буднично.

– Хорошо.

Я покидал вещи в рюкзак. Было уже поздно, и транспорт в это время ходил плохо. До метро мы шли пешком, вдоль шоссе; машины проскальзывали мимо, обдавая нас гарью. Людей почти не было; только какая-то парочка в нескольких метрах от нас, явно навеселе, шла, покачиваясь, держась друг за друга. На площади, немного не дойдя до метро, они остановились и сползли на скамейку.

– Какое темное небо, – громко сказала девушка. Запрокинула голову наверх. – В городе редко бывает такое темное небо.

– Бывает, – сказал парень, – когда фонарей мало.

– Вон, смотри, один расползся… Там, над железнодорожными путями. Из него лезет какая-то белая хрень…

– Выпьешь еще – у тебя и не то полезет.

Он отвернулся. Не заметил, кажется, как появилась над станцией башня – полупрозрачная, едва заметная в темноте; у подножия сквозь нее просвечивал фонарь – так, словно она из него прорастает. Парень посмотрел на нас: мы проходили мимо их скамейки, метрах в трех. Гаркнул громко, рассерженно:

– Чего уставились?

Лара вздрогнула. Закрыла руками лицо – словно не хотела, чтобы он запомнил его, – и как-то странно, ссутулившись, попятилась спиной вперед. «Простите», – прошептала из-за сложенных у рта ладоней. Потом развернулась и побежала в сторону станции; скрылась за одним из домов. Когда я догнал ее, она стояла там, вжавшись в стену.

– Не обращай внимания. Просто какой-то пьяный.

Она покачала головой.

– Вообще-то он прав. Не нужно было так на них смотреть. Людям неприятно, когда на них смотрят так долго…

Мы стояли за домом до тех пор, пока они не ушли; башня за это время стала ярче – разрослась, поглотила фонарь под собой.

– Я так и думала, – сказала Лара, – что она появится. Смотри, как светится, – она подняла руку. Прикрыла козырьком глаза.

Башня сверкала, как отполированный металл; на крыше свет был ровным, пронзительно-белым, но постепенно, ближе к подножию, он тускнел и пропадал – а может, и сама башня прерывалась в этом месте.

– Как будто лампочку зажгли, – сказал я. – Отсюда кажется, что она повисла в небе.

– Старается, – Лара хмыкнула, – не хочет меня отпускать. И все это… изворотливо так. Постоит минут пять. Потом исчезнет. Мол, не хочу я вам надоедать. Но стоит тебе забыть о ней – хотя бы ненадолго – она появится. Любую щель найдет, любой излом. Пролезет в него. Разрастется.

Башня вздрогнула. Мелкой рябью, как вода на ветру, распался свет. Башня становилась бледней; все так же колеблясь, волнами, оплывала вниз на платформу, расползалась пятном – пока не растаяла вся.

– Там раньше фонарь горел, – сказала Лара. – Под башней. Я хочу пойти посмотреть.

– Давай только быстро. А то метро закроется.

– Десять минут.

Станция была закрыта, и нам пришлось пролезать через дыру в заборе. Потом, пройдя несколько метров по путям, забираться на платформу – кирпичи вывалились в некоторых местах, и туда легко можно было встать. Я предложил Ларе подтянуть ее, когда заберусь, но она, повозившись какое-то время, влезла сама – скорее всего, просто не хотела меня касаться.

– Почти не видно ничего, – она потерла кулаками глаза. Фонари в нескольких местах перегорели, и платформа там проваливалась в темноту; остальные вычерчивали на ней кругами свет – он был какой-то вялый, как будто вымученный. Лара наклонилась вниз – разглядывала, видимо, пути, – потом выпрямилась и попросила меня включить фонарик на телефоне.

– Ищешь что-то?

Она молча кивнула; взяла у меня телефон. Мы вместе шли вдоль путей, и она продолжала высматривать что-то внизу; методично, не пропуская ни одной, пробегала фонариком между шпалами.

– Пусто, – сказала она наконец. – Ничего там нет.

– А что должно было быть?

– Не знаю точно. Но что-то должно.

– На другую платформу пойдем? Здесь лестница есть.

– Да. Кажется, башня была на той стороне. Вон там, где фонарь не горит.

Я проследил глазами за ее рукой.

– Да, наверное.

Мы поднялись по лестнице. Откуда-то издалека – из-за поворота, кажется, – выскочил свет, и поезд плавно, как шайба по льду, пронесся под нами. Лара обернулась. Дождалась, пока исчезнут, растворившись в темноте, последние огни.

– Не ожидала, что он будет здесь. Надеюсь, машинист нас не заметил.

– Да даже если и заметил – что с того?

– Так нужно, – сказала она тихо. – Нужно, чтобы мы были здесь одни. Чтобы никто не мог связать нас и башню.

Я не стал с ней спорить. Мы спустились на платформу с противоположной стороны. Прошли немного вдоль путей.

– Вот здесь, – Лара высветила обугленный фонарный столб; он был метра на два ниже, чем другие фонари, и верхний край у него был сильно изрезан. – Сожгла его. Непонятно только зачем.

– Злится, наверное, – сказал я неожиданно сам для себя.

– Да. Она не может не злиться.

Лара достала из сумки платок, потерла столб – ткань достаточно быстро стала черной.

– Ладно, пойдем. Я все равно его не ототру. Жаль только, что люди с утра придут – заметят.

– Никто не поймет, что это башня.

– Надеюсь, что нет.

Мы спустились в метро. Когда заскакивали в поезд, рюкзак у меня застрял в дверях – край его так и торчал наружу до следующей станции.

Лара села. Голову опустила – так, что, стоя, я почти не видел ее лица; руки сцепила на коленях. Нервически, как это часто у нее бывало, перебирала пальцами. Когда я подсел к ней и попробовал заговорить, она только кивала, и я замолчал. В вагоне мы были одни. Под соседней скамейкой кто-то оставил бутылку воды; когда поезд трогался, она начинала кататься по полу.

На Воробьевых горах мы вышли и спустились к реке. Людей здесь обычно много, но в такое время все уже разошлись; только метрах в тридцати от нас, у самой воды, оставалась еще компания студентов. Лара села к ним спиной; оборачивалась пару раз, когда они смеялись особенно громко.

– Если тебе некомфортно, можем уйти. Найдем другое место.

– Не стоит. Мне нужно привыкать.

Я налил нам шампанского, и мы молча выпили.

Через некоторое время они ушли. Я думал, Лару это должно было приободрить, но она была все так же подавлена. На мои вопросы отвечала односложно, невпопад, потом вдруг резко встала с пустым стаканом в руке.

– Давай выпьем еще. За башню.

– За башню?

– За то, чтобы она отпустила меня наконец.

– Хороший тост.

– Только подлей мне – у меня пустой стакан.

– Слишком быстро не пей.

Я налил ей, и она проглотила все залпом, как водку. Снова села. Мы говорили о какой-то ерунде, и ее, кажется, понемногу отпускало.

– Червь успокаивается, – сказала она.

– Какой червь?

– Ну, знаешь, червь… Тот, что сидит там, внутри, и гложет тебя. Покусывает понемногу за нервы… В башне он был тише. Спокойнее. Иногда я вообще забывала о том, что он есть.

Она подняла с травы палочку и начала чертить что-то на земле. Я пригляделся: две прямые линии, внизу извилистая, загибается, выписывает вокруг них петлю.

– Башня и червь, – сказала она. – Напишешь как-нибудь книгу о башне?

«Знает», – промелькнуло у меня в голове. И тут же, вслед за этим: «Какая странная мысль… Как мне могло показаться, что она это знает?»

– Уже пишу, – ответил я. – Писал, вернее, некоторое время назад. Примерно за год до нашего знакомства.

– Писал? О башне? – Что-то пробежало по ее лицу – быстро, как судорога, и оно тут же разгладилось опять. – Вот оно как… Теперь понятно. Это все объясняет.

– Что объясняет?

– Почему ты оказался тогда у башни. Почему она выбрала тебя…

– Просто совпадение… Бывает же так.

– Не думаю. Все это… слишком связано друг с другом.

– Да и образ там совсем другой…

– Какой?

– Вавилонская башня. О том, как у людей смешались языки…

– Да, я знаю. И у каждого народа появился свой.

– У меня – у каждого человека.

– Это еще… лучше, – сказала она, запинаясь. – Это… прекрасно. – Потом открыла сумку и какое-то время рылась там. Достала скомканный листок – вроде чека из магазина – написала что-то на обратной стороне: – Возьми.

– Что это?

– Мой адрес… как же это… электронной почты… Отправь мне туда какой-нибудь фрагмент…

– Так он у тебя есть? Имейл?

– Пришлось завести. Хотя я, конечно, не хотела.

– Боишься, что будут шпионить?

– Конечно, – ответила она совершенно серьезно, и мне стыдно стало, что я ее об этом так спросил. – Пока вроде ничего, обошлось. Я стараюсь быть предельно осторожной. Избегать всех, кто может запомнить меня.

– Это кого?

– Ну, в первую очередь соседей… Но мне повезло с тем, что лестница у нас отдельно. Я всегда там хожу, а они в основном ездят на лифте – вот и не пересекаемся почти. Хотя иногда… Иногда хочется чем-то выдать себя… Ну, знаешь, шум поднять. Или вот то, что ты сегодня сказал…

– А что я сказал?

– О пианино. О том, что я могла бы играть на пианино… И меня это как-то… зацепило. А почему бы и нет? Куплю себе пианино, научусь играть по самоучителю. Сначала что-нибудь попроще, а потом, может, и до Баха дойду. Мне кажется, Бах хорошо подходит, чтобы играть по ночам, когда ты не можешь заснуть.

– По ночам? А как же…

– О-о-о, – она перебила меня. Протянула какое-то время это «о» – пока она тянула его, я понял, что она уже достаточно пьяная. – Соседи, конечно, возмутятся. Начнут стучать по водопроводным трубам. Поднимут шум. Ну, я на самом деле и не буду больше играть. Мне просто хочется хотя бы раз их разбудить.

– Зачем?

– Ну, как тебе объяснить… – она повернулась ко мне; взгляд у нее был расплывчатый и мутный. – Пока я жила в башне, я иногда пела по ночам. Просыпалась среди ночи, включала музыку и пела. Там этим никого не потревожишь. И иногда… иногда мне становилось обидно от этого. Так хотелось потревожить кого-нибудь… Странно получается, да? Если наше существование никого не тревожит – ну совсем никого – кажется, что его как будто бы и нет. Оно тогда выходит… недоделанным.

– Недоделанным? – переспросил я. – Может быть. Если честно, никогда об этом не думал.

– Зря, – она передвинулась немного ко мне и случайно задела коленкой. – Подумай. Это… это примечательная мысль…

– Да, – ответил я машинально. Не отрываясь, смотрел на нее: она сидела, откинувшись на руки, запрокинув голову назад. Я бы мог наклониться к ней и поцеловать ее в шею.

– Небо и в самом деле темное, – сказала она. – Первый раз вижу такое темное небо.

– Облака, наверное…

Я уже плохо соображал. Тело ее было выгнуто, напряжено, и под платьем четко прорисовывались груди.

– Да. Облака, – она выпрямилась. Неуклюже – руки у нее слегка тряслись – налила нам обоим шампанского. Оно начало перетекать через край, ей на руку, и она поставила стакан на плед. Стала облизывать пальцы – я отвернулся.

– Тебе… хватит, наверное, – сказал я, спохватившись, – на первый раз. Не стоит так много пить.

– Не надо меня опекать.

В глазах у нее что-то сверкнуло.

Я пожал плечами:

– Как хочешь.

Она отпила немного, потом вертела в руках, рассматривая со всех сторон, свой стакан.

– Червь умрет, – сказала она еле слышно, видимо, самой себе, и рассмеялась так же, куда-то внутрь – я даже не понял сначала, что это смех. Думал, она закашлялась, хотел похлопать ее по спине – и только потом, увидев выражение ее лица, я догадался, что она смеется.

– Червь умрет, – повторила она немного громче. Потом, отсмеявшись, повернулась ко мне – лицо ее было совсем близко.

– Лара… – сказал я.

Она резко вскочила, не дав мне договорить.

– Как-то мне нехорошо…

– Хочешь домой поехать?

– Да… Пожалуй…

Она закрыла рот рукой. Отбежала, пошатываясь, чуть не падая, на несколько шагов.

– Не смотри! – крикнула она, и я отвернулся.

Ее рвало довольно долго. Я уже хотел подойти к ней, но она в этот момент вернулась сама. Лицо ее было очень бледно.

Я покидал быстро вещи в рюкзак и вызвал такси; когда оно подъехало, открыл перед Ларой дверь – мне показалось, что ей не захочется ее касаться. Она осторожно села. Прошептала короткое «здравствуйте» – куда-то в пол; я не уверен даже, что таксист его расслышал. Пока мы ехали, Лара сидела практически не шевелясь и смотрела в окно; замерла, вжавшись всем телом в сиденье.

– А адрес? – спохватился я в какой-то момент. – Я вбил на автомате свой.

– Оставь свой.

– Можно поменять сейчас.

– Не надо. Оставь.

Таксист услышал. Подмигнул мне в зеркало; губы у него сложились трубочкой – так, словно он хотел присвистнуть, но удержался в последний момент. Лара, я думаю, не должна была это заметить.

Я взял ее за руку, и она не отдернула ее – только отвернулась еще больше, к самому окну, затылком ко мне. Кожа у нее была совсем холодной.

– Если будет плохо, скажи. Можно будет остановиться.

– Хорошо.

Мне хотелось погладить ее по руке, но я удержался.

Когда мы проезжали мимо торгового центра, она попросила остановить. Я думал, ей стало плохо, выбежал вслед за ней.

– Дальше я одна пойду, – сказала она. – Никто не должен знать, где я живу. Даже ты.

Она попыталась, видимо, это смягчить: улыбнулась слегка, сделала упор на слове «даже».

Мы проспорили какое-то время: было около пяти часов утра, и я боялся ее отпускать.

– Так нужно, – сказала она в какой-то момент. – Просто поверь мне. Без объяснений – просто возьми и поверь.

– Но ты хотя бы позвонишь мне, когда придешь?

– Позвоню, – она развернулась и пошла в сторону торгового центра.

Я вернулся к такси. Расплатился и забрал рюкзак.

– Поезжайте. Я дальше пешком пойду.

– Что – поссорились?

– Да нет, не то чтобы поссорились…

– Женщины, – вздохнул он, – с ними никогда не поймешь.

Я не стал ничего на это говорить. Мы распрощались, и он уехал.

Я сел на скамейку у торгового центра и стал ждать. Лара позвонила через десять минут – сказала, что дома. Попрощалась, повесила трубку. Я продолжал сидеть, разглядывая экран: на нем высвечивалось ее имя и продолжительность звонка, и я зачем-то перечитывал это раз за разом, повторял про себя – «Лара ноль-ноль пятьдесят восемь».

Домой я вернулся только в седьмом часу. Спать не хотелось, и я включил компьютер. Файл с «Башней» я не открывал почти что год – пытался иногда, но все никак не мог себя заставить. Долистал до того, что считал самым удачным фрагментом, скопировал и прикрепил к письму. Написал ей несколько строк – мол, я рад, что ее заинтересовал мой роман, – получилось все предельно вежливо и сухо. Быстро, пока не успел передумать, я отправил письмо – и только после этого взялся перечитывать отрывок.

* * *

– Аван-джюн, – сказала она.

Иаким поднял на нее глаза, и она повторила медленно, старательно выводя губами каждый звук:

– А-ван-джю-н.

– Что ты сказала?

Эсфирь вздрогнула. Отодвинулась немного в сторону. Потом затараторила что-то – звуки были какие-то странные, незнакомые ему. Вряд ли она шутит – взгляд слишком серьезный для этого. Даже испуганный, словно она внезапно разучилась говорить и теперь беспомощно шевелит языком во рту – пытается нащупать нужные ей звуки.

– Подожди, – он взял ее за руку. – Успокойся. Кивни мне, пожалуйста, если понимаешь меня.

– Джан-вэ, – сказала она медленно. – Идж-ва-ка-джюн.

Потом высвободила свою руку и встала. Стала отряхивать тунику – сзади и по бокам она была облеплена влажной травой.

– Помочь тебе?

Она не ответила ничего. Подняла лицо, и он увидел, что в глазах у нее стоят слезы. Он встал и обнял ее – хотел успокоить, но она заплакала только сильнее, жалобнее, продолжая повторять что-то невнятное – какой-то набор звуков, который он никак не мог разобрать.

«Сошла с ума, – пронеслось у него в голове. – Бормочет что-то, захлебывается в собственных словах. Но разве те, кто сошел с ума, способны это понять? Или, может, это я сошел с ума, и она плачет от того, что понимает это?»

Она отстранилась в этот момент и начала трогать руками его лицо – как-то быстро, бессвязно, словно пыталась убедиться, что все на месте – нос, глаза, – что это те же самые нос и глаза, что он тот же самый, не подмененный никем, настоящий, живой.

– Ивким, – повторяла она, – Ивким, Ивким…

В голове у него все гудело от этих слов.

– Не надо, – сказал он тихо, без особой надежды на то, что она поймет. – Не надо. Ты же видишь, что я не сумасшедший.

– Джи-джэва, – произнесла она. Потом развернулась и пошла вниз по тропинке.

Остановилась, как обычно, на развилке внизу. Они всегда прощались здесь, в темноте, чтобы никто не видел их идущими вместе. Он накинул ей плащ на плечи, и она завязала его под горлом на два узла. Схватила его руку, сжала между ладоней – он хотел было поцеловать ее, но не успел – развернулась и побежала в сторону города.

Какое-то время Иаким продолжал стоять на развилке; потом пошел в ту же сторону, что и она. Не доходя до города, свернул дальше, в лес – отсюда была протоптана тропинка до башни. Он часто приходил сюда по вечерам, когда хотелось подумать, побыть одному – строительство уже заканчивалось в этот момент, и башня стояла голая, пустая, как остов корабля; верхняя ее часть терялась, перетекая в небо.

– Иагим!

Кто-то окликнул его, и он обернулся. В нескольких метрах от него стоял отец; факел был воткнут в землю, освещал ему половину лица – она была красная, сморщенная, – вторая часть пропадала в тени. В этом свете отец выглядел старше, чем есть; он поднял руку с посохом, и Иаким впервые увидел, как кисть и пальцы у него едва заметно дрожат.

«Сдал совсем, – подумал Иаким с внезапной нежностью. – Это все башня, все она… Доканывает его – каждый следующий этаж, каждая кладка камней… А потом он возвращается домой и ходит по комнате не в силах заснуть, бормочет что-то, высчитывает у себя в голове…»

– Иагим, – повторил отец и подошел к нему. Как странно это звучало – «Иагим» – как будто что-то сломалось у него в голове и искажало привычные звуки.

– Кажется, я начинаю сходить с ума, – сказал Иаким. Отец в этот момент резко вздрогнул. Выронил посох из руки. Иаким наклонился поднять его; на несколько секунд задержался, ухватив его там, внизу. «Знает, – проскользнуло у него в голове, – знает про меня и Эсфирь». Протянул ему посох, но тот взял его не сразу, словно на какое-то время оцепенел.

– Амала, – сказал наконец отец.

– Что?

– Амала, – повторил он тихо. – Далора илиа рамэра эла-рима.

– И ты туда же…

Отец собрался, кажется, что-то сказать – но в последний момент передумал. Продолжал все так же, не шевелясь практически, смотреть сыну в лицо. Что-то было в этом взгляде новое, что-то, что Иаким никак не мог понять, и оно пугало его. Сдавливало что-то в горле, внутри, мешало дышать…

– Не надо так, – выговорил он наконец. И ведь так же, вспомнилось ему, – практически так же – на него смотрела сегодня Эсфирь. Тот же долгий, недоумевающий, полный сочувствия взгляд. – Ты думаешь, что это правда, папа? Что я действительно сошел с ума? Мне, может быть, мерещится все это… Возникает в воспаленном мозгу. И я не знаю, как выбраться оттуда, как выскочить из своей головы. Если бы я мог, я разломал бы ее руками – это же просто черепушка, – разломал и вытащил бы это все. И склеил бы потом обратно – как-нибудь. Знаешь, это было бы похоже на то, как разламываешь грецкий орех. Раздается такой короткий щелчок. Или треск… Не помню даже, когда я в последний раз разламывал грецкий орех, – он вдруг засмеялся, хлюпая, давясь; тело его вздымалось и тряслось. Потом – так же резко, как начал, – остановился. – Странно это, папа. Мир разваливается, а я рассказываю тебе про грецкий орех.

– Эйлиа… – начал было отец, но Иаким жестом остановил его.

– Не говори, пожалуйста, ничего. Я все равно ни слова не пойму. Да и ты не поймешь… А впрочем, валяй. Хуже не будет. Может, скажешь мне наконец что-нибудь про Эсфирь. Ты ведь говорил, что она не нравится тебе. Что она мне не пара – или как ты там выразился, я и тогда тебя не слишком понимал… А я теперь, между прочим, должен жениться на ней. Да-да. Не смотри на меня так. Это именно то, о чем ты подумал.

Отец что-то сказал, но Иаким опять перебил его.

– А как же, поженимся. Будем трахаться и производить на свет детей. Жить вместе. Говорить по минимуму – теперь в этом особого смысла нет. Да что ты так на меня уставился? Осуждаешь, да? Теперь мне плевать на твое осуждение. Давай, говори… Все, что ты хотел сказать мне за все эти годы – говори!

Отец покачал головой и начал как-то странно, пятясь, отступать в полумрак; смотрел на сына широко раскрытыми от ужаса глазами. Иаким все никак не мог остановиться – продолжал кричать, пока голос у него не охрип, не начал срываться, и только тогда замолчал. Отец уже давно скрылся из виду. Иаким в изнеможении опустился вниз, на траву: она была сырой от росы; от земли веяло влагой и холодом.

– Вот оно как, – сказал он самому себе, – вот как это ощущается. Сошел с ума.

Он положил руки под голову и лег; закрыл глаза. Чувствовал, что сил у него больше ни на что не осталось.

– Иаким, – сказал он вслух. Повторял это громко, на разные лады, прислушиваясь к тому, как оно звучит. Иаким, Иаким, Иаким…

Эхо подхватывало его слова. Искажало. Выкрикивало на разных языках – с каждым разом его имя все труднее было распознать. Он заткнул уши пальцами, вдавил их внутрь, до боли, до сухого треска в голове – но остановить это повторение уже не мог. Кто-то тыкался в него длинным, поцарапанным на кончике языком, выпускал слюни, шипел: «Ищххым, Хым-ищ, Ищххым». Иаким отворачивался, закрывал лицо – язык щекотал ему затылок, извивался у него между волос. С противоположной стороны звучало что-то похожее на собачий лай: «Гггым, ггым, и-ггым» – совсем близко, в нескольких сантиметрах от него, раздавалось лязганье зубов и какой-то скрежещущий звук, как будто ты никак не можешь вставить ключ в замочную скважину.

– Хватит! – он попытался подняться, и сверху – нежным, женским – обволокло, затянуло. Опустило обратно на землю – осторожно, как маленького. Иа́гиа – в самое лицо, у его закрытых век, – Иа́гиа миа. Кажется, поцеловала его в ресницы – может быть, это она, Эсфирь? Он приподнялся, медленно открыл глаза: над ним на расстоянии вытянутой руки, накренившись, покачиваясь у самой земли, нависала башня. Он попытался встать, но башня опустилась ниже – еще немного, и раздавит его. Иа́гиа, – раздалось сверху. Конечно, как он сразу не понял этого! Это говорила она – все эти бесконечные, звероподобные оклики, этот шум у него в ушах, срежет зубов – это все она. Она. Он приподнялся – насколько мог – выкрикнул ей в стену какую-то тарабарщину на непонятном языке. Слова не слушались его. Сосредоточиться. Проговорить у себя в голове. И только потом – ей. «Это ты, – наконец выдавил он, – это с тебя все это началось». А она ухмылялась ему в лицо. Склонялась все ниже и ниже – она, башня.