Текст книги "Башня"

Автор книги: Мария Дмитриева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

– Лара! – позвал я.

Мне никто не ответил.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Силы в этот момент практически оставили меня – я чувствовал себя так, словно не спал несколько суток подряд. Нужно было сосредоточиться, собраться с мыслями, но я не мог – просто сидел, уставившись в белую стену. Потом скользнул взглядом дальше, на трюмо напротив меня – зеркало в нем было большое, почти до пола. «На мое похоже, дома», – подумал я. Наверное, этим-то оно и настораживало меня – этой похожестью; с тех пор, как зашел, я старался на него не смотреть, а если случайно бросал взгляд в ту сторону, меня что-то сковывало, что-то животное поднималось внутри – страх, наверное, или как это еще назвать… Я встал и подошел поближе. Рассмотрел то, что в нем отражалось: кровать, часть шкафа, эту нелепую картину на стене… И только в этот момент, замерев практически, сфокусировав взгляд, я осознал то, что я в нем не отражался.

Я осмотрел себя; ощупал руками лицо. Подошел к трюмо поближе, начал двигать его: картинка, как и положено, менялась. Выхватывала часть комнаты, пропуская меня, – так, словно меня не существовало вовсе.

«Да здесь я, здесь», – повторял я про себя, теребя щеки, подбородок, разглядывая свои руки: вот же они, и пальцами я могу шевелить, и двигаться… Я точно такой же, как раньше. Я взял какую-то книгу из шкафа, поднес поближе к зеркалу – вот она, там, перемещается, когда я двигаю рукой, и замирает, когда я замру: так странно – словно в воздухе повисла… Я разжал пальцы, и она упала; я продолжал стоять, вглядываясь в то место в зеркале, где должно было быть мое лицо. В какой-то момент оно начало проступать по частям – повисла в воздухе бровь, потом изгиб подбородка, мочка уха: все это было как-то смутно, почти прозрачно, и требовалось время, чтобы оно стало четче, окрасилось в нужный цвет… Я старался не шевелиться, не дышал практически – и постепенно появился весь. И практически сразу – прошло всего несколько секунд – у меня за спиной возникла Лара.

Она стояла достаточно близко – метрах в двух – и улыбалась мне как-то испугано и странно.

– Я скучал по тебе, – сказал я, и она в этот момент отступила на шаг назад. Замерла выжидающе – как птица, готовая в любой момент вспорхнуть. Больше всего мне хотелось обернуться к ней, обнять ее – но почему-то я чувствовал, что не должен был этого делать. Я ждал. Не знаю даже чего – пока она ответит, подойдет обратно, и было такое чувство, как будто целые годы вместились в этот короткий момент. Они мелькали передо мной, как кадры в кино, – наши предполагаемые годы вместе. Те годы, которые могли бы быть, которых могло бы не быть, – они сжались, как шарик; я мог бы взять его в руку, подбросить вверх… Мне казалось, что стоит мне обернуться сейчас, как он разобьется.

– Очень скучал, – сказал я, но она опять не ответила мне. Я обернулся – и она исчезла.

Я видел только, как мелькнул подол ее платья и как захлопнулась, проглатывая ее, входная дверь. Что-то звякнуло у меня за спиной, и с потолка посыпалась, покрывая меня, штукатурка. Последнее, что я помню: как трещина, ветвясь, ползла по стене, разрасталась, становилась все шире и шире.

* * *

– Что с тобой?

Я через силу открыл глаза. Катя стояла, склонившись надо мной, трогала лоб.

– У тебя, похоже, температура.

Я задумался над этой мыслью: она как-то вяло, нехотя застряла у меня в голове, и я все никак не мог ее осознать.

– Ты как вообще? – взгляд у Кати был встревоженный; она начала теребить меня за плечо, и я, чтобы как-то успокоить ее, сказал:

– Похоже на то. Видимо, это все температура.

Она вздохнула.

– Нельзя меня так пугать. Еще немного, и я бы вызвала скорую…

– Не надо скорую. Со мной все в порядке.

Я попытался подняться, но голова у меня сильно кружилась, и встать я не смог. Так и остался лежать, как был, – поверх одеяла, одетый.

Катя покачала головой:

– Лежи, не вставай. Там Игорь сейчас разгружает машину; когда поднимется, поможет тебе переодеться.

– Не надо, я сам. Мне не настолько плохо.

– Ладно. Ты только температуру померяй.

– Померяю. Не волнуйся так за меня.

Она вышла, и я, с трудом поднявшись, начал стягивать джинсы, повесил на стул – внизу они были все еще мокрые. С рубашки, когда я снял ее с себя, посыпалась оставшаяся на ней штукатурка.

Катя постучалась через десять минут.

– Ну как?

– Тридцать семь и три. Все хорошо.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– Вид у тебя совсем больной.

Я как-то криво – как мог – улыбнулся на эти слова. Тело у меня сильно болело.

– Устал, наверное, – ответил я. Постарался, чтобы голос прозвучал как можно более бодро.

– Ладно, лежи.

Я слышал, как в прихожей открылась дверь, и Катя ушла; они переговаривались полушепотом какое-то время.

Игорь заходить ко мне не стал – покричал через дверь:

– Ты там поосторожнее. Нас с Катей не заражай. Ей вообще-то в школу через четыре дня…

«Четыре дня, – повторил я про себя. – Зачем вы приехали так рано?»

Я положил градусник на тумбочку. Перевернулся на другой бок и заснул. Проснулся, когда за окном уже было темно; боль в теле за это время немного прошла. Я вышел на кухню; приготовил себе яичницу и поел. Игорь с Катей старались держаться от меня подальше.

Несколько раз я звонил за этот вечер Ларе – не знаю зачем, я же понимал, что трубку никто не возьмет. Слушал гудки на том конце до тех пор, пока не обрывалась связь. Потом ждал минут пятнадцать и звонил опять. Я лежал у себя на кровати, на спине, и потолок надо мной был желтовато-белый. Я разглядывал его – большое, неровной формы пятно, отбрасываемое наверх торшером. Дальше потолок темнел, становился сероватого цвета; карниз над окном прорисовывал на нем глубокую тень. Сейчас, после башни, меня странным образом успокаивало все это, и я хватался за каждую, даже самую незначительную деталь. Тени вернулись, и переходы, и пятна – там, в башне, был только один ровный, безжалостный белый цвет. Я только сейчас начал понимать, как он тревожил меня. Сбивал с толку – и я не знал, что мне делать.

Может, я потому и вел себя так глупо? Обернулся в тот момент, когда оборачиваться было нельзя… Растерялся. Не выждал должное время. Поступи я тогда так, как нужно (а как было нужно?), – и все еще могло обернуться совсем не так.

Я взял с тумбочки дневник. Написал размашисто, на полстраницы: «Как было нужно?» Я должен понимать это, когда башня появится в следующий раз. Потом сидел неподвижно – разглядывал эту запись, пытаясь что-то придумать; прокручивал в голове то один, то другой вариант. Но все это было не то, и я злился все больше и больше. В конце концов просто отбросил дневник: он упал с кровати, мелькнув страницами, и, раскорячившись, обложкой вверх, лег на ковер. Из него выпал сложенный вдвое листок; он был, похоже, вырван из какого-то блокнота. Я поднял его и развернул – на нем была запись без даты: «Решил вести дневник от женского лица – надеюсь, что с образом Эсфирь мне это поможет. Пока он выходит у меня каким-то безжизненным, плоским; я переделывал его десятки раз, но понимания по-прежнему нет, и от этих моих правок он становится лишь хуже. Мне нужно прочувствовать этот образ, начать им жить; понимать, как она реагирует на мир, как мыслит… Я только никак не могу решить, как мне взяться за это – придумать ее, создать с нуля? Или сделать ее похожей на кого-то из знакомых? Взять за основу дневника то, что она рассказывала мне (ведь это не войдет в роман, это всего лишь тренировка). Нужно остановиться на чем-то. Постараться максимально вжиться в роль. Ну, и самое главное – забыть о том, что это я пишу все это».

А я ведь и в самом деле забыл, что я это писал. Не думал даже, что такое возможно… Теперь я перечитывал эту запись раз за разом, и постепенно в сознании моем что-то начинало всплывать – какие-то отдельные кадры, настолько смазанные, что на них ничего нельзя разобрать; я просто не мог ни за что из этого ухватиться.

Наконец, собравшись с духом, я пролистал свой дневник: из середины было вырвано двадцать страниц – как раз столько, сколько мне передавала Лара. Я открыл ящик стола и достал их, приложил к дневнику: это были именно эти страницы из этой тетради. Да и почерк, несмотря на закругленность, выверенность, был все же мой; я, видимо, старался хоть как-то его переделать.

Мне стало страшно. Очень страшно – показалось в какой-то момент, что я схожу с ума. Я выбежал в коридор и долго, не в силах остановиться, стучал в дверь Игорю с Катей. Видимо, они уже легли – под дверью было темно; через какое-то время показалась заспанная Катя в халате.

– Что случилось? Ты чего так шумишь?

– Извини. Вы, наверное, уже спали…

– Вообще-то да.

– Мне нужно было… спросить тебя кое о чем. И до утра это не может подождать.

– Ну, спрашивай. Я все равно теперь уже проснулась.

– Ты во мне… не замечаешь никаких изменений? Ну, в том, как я говорю, как я себя веду…

– Обычно ты меня не будишь по ночам.

– Слушайте, ну хватит там! Идите спать! – Игорь закричал нам из-за закрытой двери. – А ты, Андрей, всегда был психом. Так что не волнуйся, не изменилось ничего…

– Ну ты скажешь тоже! Психом! – Катя огрызнулась на него, потом повернулась ко мне: – Ну, вот, я, собственно, все и сказала. А в остальном все как обычно. А что случилось-то? Откуда вдруг такой вопрос?

– Так, просто… проблемы в жизни. И мне вдруг показалось, что я каким-то странным стал…

– Да ты всегда был таким, как сейчас. Иди проспись. Выспишься как следует – и тебе полегчает.

Хорошо бы было. Я ушел в свою комнату, налил вина. Перечитал те записи, которые мне якобы давала Лара. Попытался вспомнить что-то – откуда я брал все это, как я это писал. Это что-то, что Лара рассказывала мне, или я сам это придумал? И, если придумал, если всего этого не было с Ларой, то какая она? Не изменил ли я что-то, заигравшись во все эти игрища, в ней – вернее, в том образе ее, который я вижу?

Я так и не смог ничего вспомнить. И уснуть в ту ночь практически не смог – задремал где-то на час, ближе к утру, и мне снилось, как дождь идет над морем. Сквозь дымку башня проступает невнятным пятном; волны внизу вгрызаются в нее, и на стене остается сероватая полоска влаги. Потом картинка приближается, ползет наверх: я вижу острый скат крыши, вижу, как капли скатываются с него, как Лара, съежившись, стоит на балконе. Ветер такой сильный, что зонт вырывает у нее из рук: он выгибается над ее головой, вздымается вверх – пунцово-красный, как головка мака.

* * *

Это было странное состояние: несколько дней я практически не спал, и в голове все было затуманено и бело. Бывает, появлялся какой-то мутный шум, который я толком не мог определить: то ли это соседи клали плитку в ванной, то ли просто что-то клацало у меня в голове. Звучало пару раз, как случайно задетая клавиша, – потом отступало, и я старался как можно быстрее заснуть и все никак не мог. Не мог расслабиться и отключить все эти мысли о Ларе.

Она появлялась. Улыбалась мне одним краешком губ – и это, в зависимости от того, насколько я себя накрутил, бывало то мучительно, то прекрасно. Потом пропадала так же внезапно, как в башне: я успевал только заметить, как за ней захлопывается дверь. Я хватался за этот образ, пытался его удержать – но он каждый раз ускользал от меня. Отдалялся.

По ночам я теперь стал много писать в дневнике. От бессонницы почерк становился нервный и кривой, мысли путались – одна задевала другую, роняла ее, и все сплеталось в клубок, катилось кубарем вниз… Я все глубже погружался в то, что было в моей голове. На работу я ходить перестал, и один день теперь ничем не отличался от другого.

Я так и просидел до выходных, не занимаясь практически ничем и никуда не выходя, – и только в субботу вечером встретился с Сашей. Мы поговорили на какие-то общие темы. Напились. Я к тому времени так ничего и не вспомнил.

За вечер я выходил один раз покурить – шел сильный дождь. На крыльце, под навесом, толпилось еще человек пять или шесть; мы периодически задевали друг друга локтями.

– Как она, кстати? Та девушка? – спросил Саша, когда я вернулся. – Лена? Нет, Лида, кажется… Или Лара…

– Лара, – ответил я. – Она ушла.

Он поднял голову и посмотрел на меня мутным взглядом.

– Помиритесь еще – не раскисай.

– Да мы и не ссорились. Ей просто казалось тогда, что так нужно.

Я подозвал официантку и заказал еще выпить. Саша как-то настороженно посмотрел на меня.

– Тебе… хватит, пожалуй. Переберешь – станет хуже. Все эти чувства полезут… Я знаю – сам через такое проходил.

Я кивнул; начал оползать по дивану. «Напьюсь – и засну наконец, – подумал я. – Это то, что мне сейчас действительно нужно».

– Как ты вообще? После этого?

– Сам видишь как. Расклеился, – я выпрямился. Сделал несколько глотков. Пытался сосредоточиться, сфокусировать мысли на ней – но образ ее в этот момент начинал распадаться на части. – У меня еще эти шумы начались в голове… Она ушла, и через какое-то время они появились…

– Какие шумы?

– Ну, знаешь, как будто что-то потрескивает или шипит… Это ведь ненормально же, правда? Словно кто-то склоняется надо мной и шепчет у меня в голове – и я никуда не могу от этого деться… А знаешь, ведь оно не звучало раньше – тогда, когда она уходила от меня. Зазвучало потом. Получается, она права была, когда сказала об этом – ну, о том, что я не в себе. Я и в самом деле стал потом не в себе. Ведь если бы я был нормальным – ну, совсем нормальным, понимаешь, – таким, каким нужно быть, оно бы не зазвучало тогда, ведь правда же?

– Да кто его знает… Не бери в голову.

– Ага, легко тебе говорить – не брать. Оно уже сидит там, в голове. И никакого выхода ему – этому, сидящему там, нет. Права она была… Я говорю: права… Я это должен был еще тогда понять. А я думал – так, пустое. Не слушал ее. Думал, что я такой же, как все. Нормальный.

В этот момент я опять сползаю – ударяюсь головой о стол. Саша начинает меня тормошить, и я кое-как поднимаюсь.

– Все в порядке… Просто не нужно было столько пить…

– Ты это… к врачу сходи… Я слышал, такое бывает. Ну, эти, шумы. От стресса или еще от чего…

– Ага. Хорошо.

– Нет, правда сходи…

Я покивал ему. Уперся подбородком в ладонь. Он что-то продолжал мне говорить, но я это уже не слышал.

– Андрей, ты спишь что ли?

Я очнулся.

– Да, извини.

– Да ничего. Мне пора просто. Я счет оплатил.

– Спасибо, – кажется, в этот момент я сполз на стол. – Ты это… поезжай… Я посплю еще немного.

Меня разбудили, когда бар закрывался. После сна я чувствовал себя немного лучше; и так, как давно уже не было – тихо и пусто – стало в этот момент в голове. Я вышел на улицу, вслушиваясь в эту внезапную пустоту, наслаждаясь. Ночь была теплой, и я решил, что до дома дойду пешком.

Людей на улице не было; горели окна, и после дождя на асфальте тонким слоем лежала вода. Я шел, останавливаясь перед каждым следующим поворотом, замирая: там, за углом, казалось мне, дома постепенно исчезнут, и башня, сложившись из отдельных фрагментов, появится передо мной вдалеке. Пока я дойду до нее, уже рассветет; я буду звать Лару, но она в этот час еще не проснется. Мне останется только стоять там и ждать – вот сейчас она выйдет, и на меня пахнет сверху ее платьем, ровно-белым, как накрахмаленная простыня. И она поднесет руки к лицу – то ли закрываясь ими, то ли готовясь захлопать в ладоши. А я снизу, через эти двадцать метров, легко смогу разглядеть каждую жилку, каждую вену у нее на руке, когда она надулась и начинает пульсировать – от волнения, может. Лара покажется мне такой тонкой, почти прозрачной оттуда – и я увижу, как сердце толчками гоняет по артериям кровь.