Текст книги "Боярин, скиф и проклятая (СИ)"
Автор книги: Марина Мунс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
– Это ты сделала? – Куница распахнул куртку и показал укушенное ею плечо с огромным фиолетовым синяком.
– Да, и за палец тоже я укусила, прости, – Ярогнева фыркнула со смеху. – Заметь: ты вломился ко мне в покои, навис надо мной с ножом, и был похож на насильника.
Куница засмеялся, отвернувшись, и стал завязывать шнуровку на куртке, проговорив:
– Так значит, ты воин, себя в обиду не дашь.
– Уж больно умирать не хочется, – протянула она, отвернувшись. – Я открыла тебе часть прошлого, начнешь учить вашему языку?
Ярогнева несмело глянула на лицо Куницы. Он улыбался, глядя на нее, янтарный взгляд стал пронзительным, внимательным настолько, что казалось, будто он смотрит в самую душу. Девушка выдохнула, завороженно глядя в его восхитительно красивые глаза. Янтарь, солнечный свет, раскаленное золото, пустошь и почему-то огонь. Все это было в его глазах, и от Куницы нельзя было оторваться. Утреннее солнце играло лучами в его волосах: отчасти рыжих, отчасти – темных, как и у остальных скифов.
Куница глянул на нее внимательно, и проговорил фразу на своем языке, грубо звучащую, но вместе с тем – какую-то чарующе интересную, как и все новое. Ярогнева непонимающе вскинула бровь и попросила повторить. Куница повторил по словам, а затем – по слогам, и перевел:
– Это значит «Ты кусаешься больно, как бешенная собака, больше так не делай».
– Что, правда? – фыркнула Ярогнева.
– Нет, – вожак хохотнул и поманил ее пальцем. – Иди сюда, я скажу на ухо.
Яра почувствовала, что к лицу приливает жар. Она подвинулась к Кунице ближе, чувствуя, что руки и ноги налились слабостью. Скиф приблизился и проговорил ей на ухо:
– Это значит, что у тебя от золы лицо чумазое и черное, – он добавил рычащим тоном, заставившим задрожать всем телом и густо побагроветь: – а будь ты моя, как раньше, не пришлось бы мараться на охоте.
– Ты так говоришь, потому что волчиц в стае не осталось, – фыркнула Ярогнева. – Я была твоя раньше, потому что ты меня любил.
– Так ты мне и сейчас мила, – Куница перехватил ее руку и не дал отстраниться. – Будь моя, и тебе не доведется охотиться, не доведется себя кормить. Я о тебе позабочусь, и о наших волчатах, когда они появятся. Это по законам стаи: волчица не может быть без волка.
– Волчица может быть без волка, и я тому живое доказательство, – девушка попыталась подняться, но Куница продолжал держать. – Ты это понимал в прошлом. Если бы ты только вспомнил…
– Я вспомню, и тогда ты будешь моей, так почему не быть моей сейчас? – спросил скиф. – Ты без меня волком воешь, так не мучай себя. Или я у брата твоего руку твою попрошу.
– Куница, я все уже давно сказала, – Ярогнева нахмурилась.
– Не скалься на вожака, – Куница отпустил ее, неохотно и нахмурившись.
– Когда я оскалюсь, ты пожалеешь, что вообще меня разозлил, – она поднялась. – Я ни вожака, ни князя, ни черта лысого не боюсь после того, что видела. И волк мне не нужен, сама себе волк.
Куница поднялся следом и схватил ее за руку, дернув на себя. Почему-то показалось ему, что если сейчас Ауруса уйдет, то не вернется, скорее всего. Почему-то ему показалось, что после таких слов она точно уйдет, и навсегда. И почему-то ему показалось, что Ауруса ему нужна. Что без нее, если уйдет, более не будет ему ни успокоения, ни радости, ни счастья.
– Ну, что? Что тебе еще? Мне коня седлать пора, – проговорила она. – Буди их и пусть тоже собираются.
– Хватит наказывать меня за то, что не люблю тебя так, как хочешь, – рыкнул Куница, схватив ее крепче. – А если хотела уйти – не надо было меня у Ареса отмаливать, или надо было позаботиться о том, чтобы никто не сказал мне, что была моя. Люблю, как умею, так что хватит носом крутить.
– Это я тебя люблю, а ты не любишь меня вовсе, – Ауруса отвернулась.
Он осторожно повернул ее к себе лицом, взяв за дрожащий подбородок. Что-то было в Аурусе особенно красивое. Что-то в ней было такое, что не позволяло быть волком, волчицей, диким зверем или кем-то другим. Ауруса была… Аурусой. Или… возможно, было что-то еще? Куница посмотрел в блекло-зеленые глаза, уставился прямо в них, и смотрел-смотрел-смотрел. Было в ней что-то… что-то, что называлось иначе. Когда-то это называлось совсем по-другому, и слово это вертелось на языке, не давало ни подумать, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вокруг них спали волки, часть его стаи. А сам он держал в руках что-то, что этой стае не принадлежало, и звалось оно…
– Я… – проговорил Куница, пытаясь вспомнить, как это называлось. Лицо Аурусы изменилось: из ее рта полилась кровь, она стала задыхаться и позади нее появился не лес, а грязная лужа, испачкавшая белые волосы гнилой водой и вонью. Но лишь на миг. – Я начинаю вспоминать что-то.
Девушка выдохнула, и в их беседе повисла тишина. Ауруса смотрела на него внимательно и, застыв от удивления. Ее губы приоткрылись, и она уже хотела что-то сказать, но волки начали просыпаться, и девушка отпрянула. Тепло и приближающиеся воспоминания отпрянули вместе с ней, и Куница нахмурился.
Действительно: пора было седлать коней и возвращаться. Но Кунице почему-то казалось, что этот лес значил что-то для него, и что происходило тут что-то особенное. И что Ауруса была в этом замешана. Он хотел верить в это, хотел вспомнить и понять, как же так ему полюбилась Ауруса, что он никак не мог отвязаться от нее, что думал о ней, когда не стоило думать.
– Я вспомню все, – проговорил он, поворачиваясь к Аурусе, что затихла, седлая своего коня. И не нашел ее, лишь примятая трава выровнялась, указывая на то, что была она рядом еще миг назад. – Ауруса?
До волков донесся шум и улюлюканье, и Куница напрягся, схватившись за ножи. Только не степняки, нашедшие их каким-то образом. Только не они. Куница посмотрел на товарищей, что заволновались, но приготовились к смертному бою, когда в воздухе что-то просвистело, и неподалеку раздался шум и крики. Но почему-то до них добегали одни лишь лошади, и Куница понял, почему так, только когда поднял взгляд вверх, и увидел, что Ауруса сидит на дереве, сжимая его ствол бедрами, и паля из лука по всадникам.
Куница приказал волкам разделиться: одни перехватывали испуганных коней, а другие – добивали и убивали степняков, которым так не повезло на свою глупость нарваться на стаю. Ауруса спрыгнула рядом с вожаком, и выпрямилась, вовсе не замечая того, как он уставился на нее. Куница был тому рад – до того завороженно смотрел на нее, что не хотелось показывать этого. Уж было что-то в Аурусе дикое, опасное и злое, и Куница понятия не имел: бояться того, или нырнуть в этот омут с головой.
========== Глава 14. Волк и волчица ==========
– Что Яра? – угрюмо пророкотал Лютобор, когда они вернулись с охоты. – Не обижали ее?
– Сама она, кого захочет, обидит, – ответил Куница, бросив взгляд в сторону Аурусы, присоединившейся к женщинам. Он решил не говорить Лютобору о стычке со степняками – меньше знает, меньше ворчит. – Отдашь ее за меня, боярин?
Боярин загоготал, хлопнув его по плечу могучей лапищей, да так, что Куницу чуть не сбил с ног. И что тут было смешного? Скиф не понимал, какого черта гогочет этот здоровый, подобный медведю, русич, когда он поступил по его традициям, попросив руки младшей сестры.
– А чего же сам того не сделаешь, волк? – фыркнул Лютобор, глядя на него сверху вниз. – У меня ее рук нет, я ими не заведую.
– Знаю, что у вас так принято, – проговорил скиф, чувствуя себя дураком.
– Попроси так, как у вас принято, она же часть вашей стаи, – боярин последние слова проговорил с горечью и нажимом, словно его раздражали они, кололи. – Через меня Яру ты не получишь. Хоть ты мне и товарищ, но не для тебя растил, много чести – тебе ее отдавать.
О, как он мог забыть? Всякий раз, как они с Лютобором об Аурусе говорили, тот становился в позу и заявлял, что не получит ее скиф, по крайней мере, благословения его на союз этот не получит. Мол, Яра – это изящный цветок, а он – пес смердящий, хоть и товарищ боярину. Уж больно не хотел боярин свою сестру отдавать, видно было, что дорожил ею, что заботился о ее будущем. Видать, хотел он видеть ее подле княжича, или подле другого боярина, в шелках всю, заботой окруженную. А Кунице почему-то казалось, что не по ней такая жизнь – самоцветом в шкатулке со златом лежать. И почему-то ему казалось, что и сам он может о Яре позаботиться, и не хуже других.
– Попрошу, – проговорил вожак, глянув на Аурусу, что засмеялась над чем-то, и как к ней присоединились другие женщины, хихикая.
Куница махнул рукой на смеющегося Лютобора и пошел в сторону добычи, которую они собрали с мертвых степняков. Вожак обычно делил добычу между теми, кто эту самую добычу захватил, и он намеревался отдать кое-что Аурусе. Она этого заслужила в полной мере, и Куница, взяв под узду белого коня, отнятого у степняков, и глянул на белую, за спиной которой стояла темная тень. На том волк и остановился, всматриваясь в тень. Темнота, несвойственная для ясного утра, тянула тонкие руки к ней, но затем, словно взгляд его почувствовав, метнулась на Куницу.
«Так ты, значит, видишь меня?» – пронеслось шепотком вместе с ветром.
И все успокоилось. Куница дернул головой и повел на глазах у всех белого коня к стоящей рядом с женщинами Аурусе. Те окружили молодую волчицу, и наперебой что-то рассказывали, а она смеялась, улыбалась и вся словно сияла изнутри. Зрелище завораживающее, и Куницу это приворожило.
– Ауруса, – проговорил он, голосом отгоняя женщин, чтоб расступились.
Маду последней отошла от Аурусы, улыбаясь.
– Что? – она обернулась к нему, сияя ослепительной улыбкой.
– Твоя часть добычи, белая, – Куница вручил ей поводья коня. – Он твой. И место справа от меня этим вечером – твое. Охотилась наравне с волками, добычу тебе с нами делить, и есть с нами.
– Спасибо, – проговорила девушка, погладив коня по белоснежной морде.
От ее улыбки Кунице стало как-то не по себе: он вновь ощутил то странное ощущение, которое вынырнуло, как из прошлого, и заставило протянуть к ней слегка подрагивающую руку. Но вожак вовремя себя остановил, едва лишь увидев, что Маду переглянулась со своей сестрой, и обе улыбнулись. Он понял, что стоит напротив белой, тянет к ней руку и вот-вот прикоснется к лицу, белому и холодному, как снег.
Куница торопливо отвел глаза, опустил руку и пошел прочь, не понимая, как так получилось, что он настолько себя не контролировал на глазах у остальной стаи. Всему виной была Ауруса – необъяснимая, непонятная, мрачная и отчасти пугающая. Куница и сам не заметил, когда она успела плотно засесть в его мыслях, и завладеть ими, но как-то девица это сделала.
– Куница! – окликнул его Лютобор. – Погоди, надо поговорить.
– О чем говорить, боярин? – прорычал волк Ареса, хмурясь и пытаясь выбросить из головы Аурусу и ее улыбку.
– О том, что скоро прощаться будем, – боярин нахмурился. – Мы с Татьяной и Ярогневом уедем, а Яра останется у тебя. Я хочу, чтобы ты берег ее, как зеницу ока, никому не отдавал, и в опасности не оставлял, – он схватил его на предплечье и повернул к себе. – Поклянись.
– Думаешь, я ее оставлю в опасности? – Куница криво улыбнулся. – Как моя станет, дальше шатра не выйдет.
– И поклянись, что я ее еще увижу, – проговорил Лютобор, уже тише, – ее, племянников моих. Где дом мой знаете оба, он и вашим домом станет, при случае.
– У Аурусы есть дом, но… я обещаю, – скиф снова глянул в сторону Аурусы, которая подняла на руки рыжую дочку Маду, которая стала гладить коня по белой гриве. – Я о ней позабочусь.
– Куница, будешь смотреть на Яру так плотоядно, когда я уеду, – боярин повернул его к себе лицом. – А пока не смей.
– Не смотрю я на нее плотоядно, – Куница фыркнул по-волчьи. – Она восхитительная. Сильная, смелая, хорошая лучница. О такой волчице только мечтать можно…
– Куница, что я сказал?! – рявкнул Лютобор.
– А что такого? – проговорил скиф. – Страшнее было бы, скажи я, что сестра твоя – уродина и бестолочь, каких поискать надо. А так, то хвалю ее, мила она мне, а ты недоволен.
Боярин на то только зарычал, крепко сжимая его предплечье, да так, что стало больно, и Куница зашипел. Лицо Лютобора налилось гневом и недовольством, и тот, наклонившись, проговорил:
– Ты вообще на нее зариться не должен был. Она не для тебя была, и только потому, что мил Яре, ты живой стоишь, волк. Пусть ты мне товарищ, пусть и помог мне Татьяну и сына спасти, но на глазах моих не смей к Яре руки протягивать. Мила тебе? Хорошо, что мила. Но ты ее не заслужил, зверь, и никогда тебе ее не заслужить.
– Лучше для нее, чтоб рядом был зверь, чем неженка в шелках, в распятого бога верующий, и неспособный ее защитить, – огрызнулся Куница: у них в очередной раз назревала ссора.
Ауруса часто ставала причиной их с Лютобором перебранок, да и Татьяна тоже сквозь зубы цедила, когда дело до «Ярогневы» доходило. Уж больно семья ее любила, и уж больно не любила ее семья Куницу за то, что он вот такой в ее жизни появился. Кунице же все больше хотелось приблизиться к запрещенному, притронуться.
– Она мне мила, и я ее никому не отдам, – проговорил Куница, повторяясь, и выпутался из хватки Лютобора.
Только потом он понял, что прорычал это по-звериному, скалясь на боярина и чуть ли не кидаясь на него. Но что-то заставило Куницу это сделать. Уж больно он не хотел даже допускать мысль о том, что Ауруса может внезапно исчезнуть из его жизни. Глянув в сторону девицы, которая сняла седло с коня, и попону, Куница нахмурился. Коней у них стало немного больше, чем до того, и члены стаи, что отвечали за прокорм скота, получили новую работу. Но не это его беспокоило.
Ауруса нашла поддержку и семью в виде Анагаста, и поселилась в его шатре, в другой половине. Старика это не радовало вовсе, равно как и Куницу, который был бы рад поселить белую в своем шатре, а еще лучше – сделать ее своей, пока на глаза девице не попал другой волк.
Внезапно, словно почувствовав на себе его взгляд, Ауруса обернулась и на ее лице появилась легкая полуулыбка. Она была похожа на кошку, а не на волчицу, или на лисицу, на худой конец. Белая и восхитительно красивая. Куница ответил улыбкой на ее улыбку, и девушка, покраснев, отвернулась, погладив коня по гриве.
– Эй, белая! – крикнул он, глядя на девицу.
– Чего тебе, волк? – спросила она.
– Дело к тебе есть, – Куница зашагал в ее сторону. – Коня не распрягай.
– Какое дело? – Ауруса обернулась, прислонившись спиной к белому боку животного.
– Нужно найти место для новой стоянки, – он усмехнулся. – Я бы отправил тебя одну, но ты не умеешь, так что придется научить. К вечеру вернемся.
– Что ж, ладно, – девушка подняла с земли седло и попону, и принялась седлать коня. – Собирайся.
– Я готов, – Куница принялся ей помогать, и словно ненароком зацепил ее горячую руку своей. – На зиму мы должны уйти южнее. Зимы тут холодные, я тебе свиту дам, одной курткой не обойдешься, когда морозы придут.
– Спасибо, – проговорила Ауруса и, перепроверив седло, повернулась к нему. – Как именно вы место для стоянки выбираете?
– Чтоб вода была поблизости, – мужчина взял ее за талию и бережно, как ребенка, усадил в седло, а затем – сам запрыгнул, сев позади, – место было, где часовых поставить, и чтоб подальше от поселений. Но в пустоши никто не селится, так что об этом не беспокойся.
– Понятно, – она устроилась удобнее и взяла поводья. – Я поведу, а ты дорогу указывай.
Куницу дважды просить не надо было: он скользнул руками по ее талии и крепко прижал девушку к себе. Запах ее волос пьянил, и мужчина чувствовал, что от этого запаха стало жарко. В груди томилось нечто тяжелое и тягучее, и тяжестью же отозвался низ живота. Конь затрусил в сторону ворот, ведущих из селения. Ауруса послушно откинулась спиной на грудь Куницы, когда поселение осталось позади. Мужчина продолжал чувствовать, как тянет в груди, как там же, в груди, запылало.
Он осторожно провел носом по ее уху и, глухо рыкнув, куснул его мочку, заставив Аурусу сдавленно выдохнуть, на грани стона.
– Куница, если мы уехали не по делу, я поверну, и вернемся, – проговорила она, тяжело дыша.
– Мы уехали по делу, – ответил Куница, прижимая ее к себе. – Но пока едем, не могу сдержаться. От тебя дух захватывает, ни о чем думать не могу.
– Поняла, – хмыкнула Ауруса.
– Ничего ты не поняла, – мужчина укусил ее за загривок, и до его слуха донесся тихий стон. – Не знаю, как раньше была мне мила, но теперь мила еще больше. В пса меня послушного превращаешь, а я и рад, дурень.
– Ты как был волком, так волком и останешься, – проговорила девушка, положив голову ему на плечо, – не поддаетесь вы. Нельзя вас приручить, это любой знает, кого ни спроси.
Куница ладен был стащить ее с седла и захватить в свои объятия, раздевая, прямо посреди пустоши, да только действительно надо было ему найти новое место для стоянки. Так что довелось пыл поумерить, хоть и не хотелось, хоть и близость Аурусы будила что-то неладное.
«Красивая у тебя маска, скоморох», – проговорил ее голос из глубин памяти, оттуда, где забытое томилось.
– Это место подходит, – он похлопал ее по плечу, попросив остановиться.
Вокруг них было нечто удивительное. Вдалеке море шумело, среди скал спрятаться можно было от тех, кто ищет, да от зимнего холодного ветра. Куница осмотрелся, и повернулся к Аурусе, что спрыгнула наземь.
– Как тебе место? – спросил скиф.
– Тут очень красиво, – проговорила девушка, оглядываясь по сторонам. – Но почему вы постоянно переезжаете? Разве не лучше было осесть? Дома построить?
– Не по нашу душу это, – Куница притянул ее к себе, улыбаясь. – Таковы наши традиции, испокон веков. Так отец мой жил, дед, и предки, так и мне жить. Нам.
– Нам? – фыркнула Ауруса.
– Ты – часть стаи, – волк наклонился к ней за поцелуем, и прошептал: – Часть меня, коль не прогонишь.
– Часть тебя?
Куница усмехнулся, целуя ее в уголок губ, а затем – накрывая их своими, крепко прижимая девушку к себе. Она послушно прильнула, отвечая на поцелуй, и ласково повела горячими ладонями по его шее. Ауруса неожиданно переменилась, став нежной, словно оттаяла в его руках. Куница с улыбкой поднял ее на руки, и усадил на камень, прошептав:
– Может, волчица без волка и сумеет жить. Но я хочу, чтобы ты жила со мной.
========== Глава 15. С кем ты говорил? ==========
Праздник был в самом разгаре: волки и волчицы, разойдясь по разным сторонам, говорили о том, как прошел прошлый год. Куница, на правах вождя, отмечал волков, которые вошли в совершеннолетие, тех, кто обзавелся собственными волчатами, тех, кто особенно отличился на охотах. По кругу передавали кубок с горячим и пряным вином, и те, кто проявил себя, отпивали из него, когда доходила очередь.
– И сегодня я хочу отметить нового члена стаи, – проговорил Куница, обернувшись к кругу женщин, где говорили совсем другие разговоры. – Ауруса!
– Да? – девушка обернулась, оторвавшись от увлеченного разговора с Киркой.
– Поднимись, хочу представить тебя стае, – вожак вышел из своего круга и, когда девушка вышла к нему, продолжил: – Ауруса пришла в стаю недавно, но всех нас удивила. Она, рука об руку, охотилась с нами, отражала удары врагов, и показала, что достойна пить с нами сегодня.
– Да, мне просто повезло, – буркнула Ауруса, неохотно приняв кубок с вином, поднесенный Лисом. – Рядом вы были, в основном вы сражались. Из лука пострелять – дело нехитрое.
– Пей, – проговорил Куница, – не прибедняйся.
Стая одобрительно загудела, и Ауруса поднесла кубок к губам. Куница смотрел на нее с улыбкой, и хотел вернуться в их дневную поездку, когда они выбирали место для следующей стоянки. Тогда она была только рядом с ним, и была совсем другой, нежели сейчас: нежной и ласковой, отзывающейся на каждое его прикосновение, но вместе с тем – таящей внутри себя что-то дикое и потрясающее в своей неконтролируемости. Ауруса отпила и поморщила белый носик, зажмурившись, и глянула на стаю, проговорив:
– Можно я скажу что-то?
– Конечно, – Куница глянул на ее белое лицо.
– Куница тут наговорил обо мне много хорошего, чего я не заслужила, – выдохнула Ауруса, убрав за ухо белесую прядь. – И я хотела бы сказать кое-что о Кунице, чего он не помнит, но за что я ему благодарна. Меня всегда кто-то защищал. Лютобор, его дружинники, Татьяна иногда, но был один человек, которому ни к чему было меня защищать: он не клялся, не был мне родственником. Вначале он вообще пришел меня убивать, за что был искусан и получил в зубы Святым Письмом, а потом и сам мне тумаков надавал, – кто-то из волков засмеялся, но трое присутствующих смотрели внимательно, пристально. Один – выжидающе, нервозно. – Как вы могли понять, мы друг с другом изначально не поладили, и у него не было ни единого повода, чтобы меня защищать. Но, тем не менее, Куница это делал, и не раз, за что я ему… – она запнулась, тяжело вдохнув, – я ему… я…
Ауруса судорожно вдохнула, и на миг Кунице показалось, что она плачет. Но затем он ощутил холодок, прошедший по спине, и все стало таким медленным, что он буквально мог разглядеть, как кубок выскользнул из ослабевшей белой руки, и как белоснежная и ставшая неожиданно маленькой и слабой девушка упала на колени, задыхаясь. В следующий миг мимо него пробежал Лютобор, подхватив сестру и заглянув в ее лицо, ставшее блеклым и перекошенным от ужаса. Из носа девушки потекла кровь, она схватилась за шею брата, всхлипнув, и пытаясь вдохнуть.
– Все хорошо, все будет хорошо, – выдохнул Куница, придерживая ее голову, и гаркнул: – АНАГАСТ! Сделай что-то! Она же умрет!
Жрец уже подоспел, и, понюхав вино, оставшееся в кубке, выругался. Он оттолкнул Куницу в сторону, а затем, перехватив Аурусу, повернул ее на бок и вставил в горло палец, заставив выблевать.
– Принеси воды! – гаркнул кому-то Анагаст. – Быстро!
Ауруса продолжала задыхаться, но уже меньше, тише. Куница же пытался вспомнить, кто передал ей кубок, и взгляд упал на Лиса, что единственный сохранял стальное спокойствие. Он смотрел прямо в глаза Кунице, и даже не думал шевелиться, хотя знал, что о его проступке узнали. Вожак оскалился по-волчьи и, зарычав, кинулся на парня, выбросив ему в лицо кулак.
– Зачем?! – гаркнул он, схватив Лиса за глотку.
– Она – чужачка, – просипел молодой волк, выплевывая кровь. – Она погубит тебя, отвратит от стаи!
Договорить Лис не успел: Куница резанул по его горлу кинжалом, и лицо вожака залило кровью, брызнувшей из раны. Он не понимал, что творит, гнев застелил взор, и только когда вожак повернулся, ища Аурусу, спокойствие навалилось недоброе. Она лежала на земле, бледная и маленькая, отравленная и слабая. Над ней бормотал заговоры Анагаст, в ее лицо всматривалась Татьяна и Лютобор, женщины испуганно перешептывались. Куница, стерев рукавом кровь, присел рядом, проговорив с горечью в голосе:
– Не уберег.
И вмиг в его голове пронеслись воспоминания-картинки, где он окровавленному Лютобору говорил, что не уберег «Ярогневу», хоть и пытался, да не уберег, потому как она на берендея кинулась.
– К себе ее отнеси, – прорычал Анагаст, вырвав его из мыслей, – и стереги, глаз сомкнуть не смей. Ночь переживет – будет жить.
– Да, – проговорил Куница и, бережно подняв на руки Аурусу, тяжелую от слабости, понес к своему шатру.
В этом ему поспешил помочь Лютобор и Татьяна, схватившая на руки сына и не решающаяся отпускать его после случившегося. Куница чувствовал, что сердце в груди колотится, выскакивает, а дышать становится нечем. Она была такая маленькая в его руках, и настолько уязвимая, что хотелось больше не отпускать.
Бережно уложив ее на шкуры, и накрыв покрывалом, скиф всмотрелся в бледное личико. Лютобор позади пыхтел и рычал. Берендеев дух рвался наружу. Куница это спиной чувствовал, и не хотел оборачиваться, чтобы ненароком не встретиться взглядом.
– Прости, – проговорил волк, положив руку на беленькую ладошку Аурусы, и сжав подрагивающие пальцы.
– Ты не уберег ее, – рыкнул боярин.
– Лютобор, откуда ему было знать? – вступилась Татьяна, укачивая сына на руках. – Не кори его, даже ты сам не знал, что…
– Я не у него прощения прошу, – Куница зарычал, как зверь дикий, сжимая бледную ручонку почти до хруста.
Ауруса начинала бредить. Ее белый лоб покрылся капельками пота, глаза крепко зажмурились, а губы зашевелились. Она бормотала что-то едва различимое, несвязанное между собой, но Куница вслушивался так, как будто это было чем-то немыслимо важным. Думать о том, что это могут быть последние слова Аурусы, не хотелось. Куница и думать забыл о том, что за спиной рычит Лютобор, и все от одной мысли о том, что в момент жизнь может просто выскочить из Аурусы со слишком сильным выдохом.
– За что?.. – отчетливо пролепетала она, а затем с хрустом выгнулась на лежанке и хрипло завопила, задыхаясь от собственного вопля.
Она билась в судороге, и было в этом что-то знакомое. Кунице показалось, что уже видел он бледное лицо, искривленное агонией, и то, как неестественно и резко ее тело судорогой бьет.
– Держи ноги! – рявкнул Лютобор, вжимая сестру за плечи в лежанку. – Куница! Ноги держи!
Куница вынырнул из тумана нового воспоминания, и, подняв глаза, встретился взглядом не с Лютобором, а с женщиной, что в шатре, да и на стоянке скифов никак не могла объявиться. Словно издалека до него доносились крики Татьяны и Лютобора, истошное рыдание младенца и хриплый, надрывный крик Аурусы, что постепенно сходил на слабое мявчание, а затем и вовсе затих.
Женщина глядела на него, встав рядом с лежанкой, не отрывая взгляда, а затем…
– Она ради тебя подарок мой отвергла, а ты от яда уберечь не сумел, – укоризненно проговорила женщина. – Жалкий смертный мужчина, последняя она была, кто мне молитвы возносил, а ты испортил все, волк Ареса.
– Кто ты такая? – прошипел Куница и попытался оттолкнуть ее руку, протянутую к лицу Аурусы, но его рука прошла сквозь белую ладонь, перстнями украшенную.
– Пора ей уходить, Куница, – отчеканила женщина, положив ладонь на лоб девушки, что бессмысленно таращилась куда-то сквозь шатер бледно-зелеными, мутнеющими глазами. – Не по твоей чести она. Пора ее боли успокоиться.
– Нет! – скифа обожгло яростью. – Руки от нее убери! Не знаю, что ты такое, но не смей ее забирать!
– Не тебе мне приказывать, скиф! – гаркнула незнакомка, и снаружи в небо взвились вороны, кряча и каркая. – Торговаться со мной вздумал?! Да ты знаешь, с кем говоришь?! Я тебя воскресила, потому что она свое бессмертие отдала! Ты повинен в смерти Ярогневы! Твоя вина!
«Твоя вина» отразилось эхом от скал, гор, неба и от самой пустоши. Куница со всех сторон слышал эти слова, словно проклятие какое-то, словно приговор. Сквозь проклятия пробивались воспоминания о бое с Яром. Он задыхался собственной кровью, а перед лицом застыл белый лик Ярогневы. Яры, которая склонилась над ним и рыдала, умоляя не умирать и не бросать ее здесь. Яры, которую Мара в обе щеки расцеловала давным-давно, до их встречи.
– Не забирай ее, – слабо молвил Куница, не в силах противиться нахлынувшей слабости и воспоминаниям, что в голове его роились, путая мысли, а затем вновь зарычал через силу: – иначе мне доведется найти тебя, и глотку тебе вскрыть, а голову привезти и из черепа светильник сделать.
– Так нет у меня ни глотки, ни головы, ни черепа, скиф, – захохотала женщина. – Что ты отнять хочешь у самой смерти-то? Нет у меня ничего.
– Ее, – прорычал тот, указав на Яру.
– Ее хочешь? – она расхохоталась пуще прежнего. – Она из костей восстала, она умирала и воскресала, а ты, пес смердящий, считаешь, что ее достоин?! Она – моя! МОЯ!
Все вокруг погрузилось в непроглядную черноту, а затем – посветлело. Куница обнаружил себя, стоящим на коленях у лежанки, и вцепившимся в ладонь Аурусы. Ярогневы. Он моргнул и неожиданно для себя понял, что все вспомнил, до первого взгляда на девицу в шелках, которую бранит сноха и хочет выдать замуж брат. Он встретился взглядом с Лютобором, и боярин проговорил, ошарашенно:
– С кем ты говорил?
========== Глава 16. Последний шанс ==========
– И что, все так и заканчивается? – спросила Ярогнева, саркастично вскинув бровь. – Я буду корчиться в муках, они будут страдать, а Куница купится на перевертыша, считая, что говорит с самой смертью?
– Да, похоже на то, – Мара покачала головой. – И что, ты действительно хочешь к ним вернуться? К смертному? Он же… смертный.
– Почему бы и нет? Я его… я его, скорее всего, люблю, – девушка прошла сквозь Лютобора, сжимающего ее плечи, и глядящего на Куницу, что разговаривал с невидимым для всех, кроме него самого, перевертышем. – Ну, хватит его кошмарить, отпускай.
Девушка присела напротив ошалело глядящего вокруг Куницы, и протянула руку, чтобы прикоснуться к его щеке. Мужчина поежился, но ноги ее тела продолжал держать, хоть уже и не надо было. Почему-то в царстве Мары, что начиналось прямо здесь и сейчас, было так спокойно и хорошо, что хотелось остаться. Почему-то все печали, все дурные воспоминания, вся несправедливость, и даже то, что ее отравили, – все отошло на задний план. Потеряло свое значение.
Мара подошла к ней и придирчиво всмотрелась в лицо Куницы:
– Он тебя не уберег. Думаешь, убережет потом?
– А ты думаешь, что я его уберегу? – фыркнула Ярогнева, улыбаясь. – Он, конечно, не богиня смерти, но посмотри, каков красавец, а?
– Да, мужчина, как мужчина, – женщина усмехнулась. – Таких каждый день по всему миру мрет, как мух.
– А в другом конце мира тебя как знают? Как Мару? Или иначе? – девушка отвернулась от Куницы.
– Кто как, – богиня пожала плечами. – Хочешь, покажу? Можем хоть сейчас отправиться туда, где кожа у людей темная, почти черная. Там они мне по-другому поклоняются.
– Да, как-то неохота, – буркнула Яра, с жалостью глянув на брата. – Тут остаться хочу. Уж больно умирать не хочется, день хороший был.
– Вспомнил все Куница твой, – тоскливо проговорила Мара. – Если с ним останешься – никогда мир не увидишь.
– Возможно, – девушка снова прикоснулась пальцами к щеке Куницы. – Но… я действительно ни к кому такого не испытывала. Возможно, стоит остаться? Это потрясающее чувство.
– Любить? – смерть засмеялась. – Столько раз ты восставала из мертвых, столько раз видела удивительные вещи, а впечатляет… любовь?
– Мне же шестнадцать, забыла? – хмыкнула Яра. – Пора нам с тобой прощаться, наверное. Я вернусь, а то солнце встает.
Мара кивнула, и все вокруг переменилось. Спокойствие сменилось тяжестью, легкость – слабостью, во рту поселился отвратительный привкус. Голова раскалывалась, боль буквально ввинчивалась в оба виска, в груди поселилась такая тяжесть, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но, тем не менее, Ярогнева судорожно и хрипло вдохнула, втягивая в себя воздух, ставший тяжелым и горячим. В шатре было жарко и душно, она попыталась подняться, но кто-то рядом уложил обратно.
