Текст книги "До моей смерти восемь лет (СИ)"

Автор книги: Марина Исайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Управление смешанное, миледи.

– Значит, сами не знаете, кто вам платит?

Томас закашлялся в кулак.

Берн покраснел.

– Я служу дому.

– Какому?

Пауза сказала больше ответа.

Я села за стол.

– Ключи.

Берн медлил.

Я открыла ящик и достала маленький кинжал для вскрытия писем. Серебряная рукоять, белый ворон на навершии. Положила перед собой.

Не угрожала.

Просто напомнила, что бумагу можно вскрывать разными способами.

Берн снял связку с пояса и положил на стол.

– Граф будет недоволен.

– Передайте ему мои соболезнования.

Управляющий ушёл с прямой спиной, но у двери споткнулся о край ковра.

Когда шаги стихли, Томас поставил передо мной журнал.

– Миледи, – сказал он тихо, – не все письма попадали сюда.

Я подняла взгляд.

– Какие?

Он посмотрел на Марту. Потом на дверь.

– С северной печатью. От лорда Адриана Вейра.

Сердце ударило так сильно, что пальцы сжались на краю стола.

– Сколько?

– Не меньше четырёх за последний год. Я видел два. Остальные забирал Берн.

В первой жизни мне сказали, что дядя молчит.

Что Адриан Вейр ненавидит мою мать, а вместе с ней и меня. Что северная ветвь рода ждёт моей ошибки. Что лучше не тревожить старые обиды.

Ложь снова говорила ласково.

– Последнее письмо? – спросила я.

Томас понизил голос.

– Должно прийти завтра. Гонец с севера останавливается у старой почтовой башни перед рассветом. Если письмо снова перехватят, вы его не увидите.

Завтра.

То самое письмо.

В прошлой жизни я сожгла его, даже не дочитав. Вернее, сожгла подделку. Бумагу, где дядя якобы называл меня слабой дочерью слабой женщины и требовал передать управление Ровану.

Я поверила.

Я сама бросила в огонь путь домой.

В кабинете стало тихо.

Каэль дошёл до помоста, когда спасти уже почти ничего было нельзя.

Адриан пытался достучаться раньше – письмами, гонцами, упрямыми предупреждениями, которые до меня не доходили.

Они оба тянули ко мне руки из разных концов моей жизни.

А я стояла посередине с завязанными глазами и называла цепи заботой.

– Томас.

– Да, миледи.

– До рассвета найдите мне надёжного кучера. Не из людей графа.

Он смотрел на меня долго.

Потом сказал:

– Найду.

– Марта, приготовь дорожное платье. Тёплый плащ. Без гербов Элсмеров.

– Вы поедете к почтовой башне?

Я снова посмотрела на карту.

Север ждал за нарисованной линией гор.

– Нет, – сказала я. – Я поеду дальше.

Томас впервые улыбнулся.

Слабо, почти незаметно.

– К лорду Адриану?

Я коснулась кулона.

Белый ворон под пальцами стал тёплым.

– Пора узнать, сколько лет я ненавидела единственного родного человека, который пытался меня спасти.

За окном ветер ударил в розовые кусты.

Белые лепестки осыпались на мокрую землю.

Утро только началось.

А сад Рована уже терял цвет.

Глава 3. Письмо, которое нельзя было сжигать

Глава 3. Письмо, которое нельзя было сжигать

До рассвета оставалось пять часов.

Я знала, потому что уже трижды смотрела на часы у камина и каждый раз удивлялась, как медленно ползёт стрелка, когда человеку нужно дождаться утра и не сойти с ума.

Спать я не легла.

Во-первых, после собственной казни сон казался делом слишком смелым. Закроешь глаза – и мало ли где откроешь их снова. На площади? В тюрьме? Под клинком? Спасибо, я уже побывала везде, где приличной девушке бывать не положено.

Во-вторых, в кабинете лежал журнал входящей корреспонденции.

Тот самый, который Томас принёс мне после завтрака, а управляющий Берн отдал с таким лицом, будто я попросила не ключи от почтового шкафа, а его печень на серебряном блюде.

Журнал оказался толстым, тяжёлым и скучным до зевоты. Даты, имена, отметки, подписи. Письма от модисток, приглашения на благотворительные чаепития, записки от южных лавок, счета за ткани, распоряжения управляющих. Дамы из хороших домов приглашали мою мать то на сбор средств для бедных сирот, то на вечер в пользу больных вдов, а между строк, уверена, обсуждали кружева, мужей и чужие неудачные браки.

Я пролистала половину и откинулась на спинку кресла.

Ни одного письма от Адриана Вейра.

Ни одного.

Словно северная ветвь рода вымерла вместе с отцом. Словно дядя действительно забыл, что у него осталась племянница. Словно все эти годы я не зря обижалась, не зря слушала мать, не зря верила Ровану, когда он говорил:

«Адриан слишком горд. Он никогда не простил твоей матери второй брак».

В первой жизни я принимала такие слова почти с облегчением. Очень удобно думать, что родные молчат из-за гордости. Тогда не нужно задавать следующий вопрос: а вдруг они пишут, только письма до меня не доходят?

Я закрыла журнал и подвинула его к краю стола.

Рядом лежал список, который Марта составляла почти час. Старые слуги отца. Уволенные. Переведённые. Уехавшие. Пропавшие. Напротив нескольких имён стояли короткие пояснения: «без рекомендации», «после спора с Берном», «болезнь», «семья забрала».

Семья забрала.

Я провела пальцем по строчке и тихо хмыкнула. В доме Элсмеров любые неприятные вещи имели пристойные названия. Человека не выгоняли – он уходил по семейным обстоятельствам. Письма не перехватывали – их передавали через управляющего. Наследницу не запирали в золотой клетке – заботились о её покое.

Я столько лет жила среди таких слов, что почти перестала слышать смысл.

Вот что страшнее всего.

Не яд. Не цепи. Не палач.

Страшнее, когда тебя понемногу приучают не верить самой себе.

За дверью едва слышно стукнули.

Я подняла голову.

– Войдите.

Марта вошла первой. В руках она держала дорожное платье. Тёмно-серое, шерстяное, простое, без вышивки и жемчуга. За ней шёл Томас. Старый лакей нёс свёрнутый плащ и маленькую кожаную сумку.

– Кучер найден, миледи, – сказал он.

У меня внутри сразу стало холоднее.

Не от страха. Скорее от того странного чувства, когда решение, принятое за столом, вдруг обрастает колёсами, лошадьми и живым человеком у ворот.

– Кто?

– Гаррет. Держит конюшню у старых ворот. Служил вашему отцу до северной кампании. Графу Элсмеру ничем не обязан.

Хорошее начало.

– Надёжный?

Томас помедлил.

– Он ненавидит Берна.

– Уже нравится.

Марта тихо охнула. Видимо, не ожидала, что благовоспитанная леди может оценить человека по ненависти к управляющему. Напрасно. После сегодняшнего утра у меня появились новые критерии приличия.

Томас положил плащ на кресло.

– У башни могут быть люди Берна. Если письмо действительно ждут, он не отправит одного мальчика с корзинкой.

– Значит, выедем раньше.

Марта прижала платье к груди.

– Миледи, простите, но если граф узнает…

– Узнает.

Она побледнела так, что я невольно пожалела девушку. Утром она помогала мне надеть чёрное платье, вечером уже участвовала в маленьком побеге. Для камеристки, привыкшей к лентам, шпилькам и тихим распоряжениям, день вышел насыщенным.

Я подошла и взяла у неё платье.

– Марта, Рован Элсмер не спит. Он никогда не спит, если рядом можно что-то отнять. Просто раньше все вокруг боялись открыть глаза. Теперь придётся привыкать.

Она ничего не ответила.

Томас смотрел на меня так, что стало неловко.

Не как на девочку, которой нужно подать шаль. Не как на несчастную сироту покойного господина. И даже не как на вспыльчивую барышню, решившую после дурного сна устроить переполох.

Как на Вейр.

Я отвернулась первой.

Чужая вера иногда тяжелее чужого презрения. С презрением хотя бы всё понятно: хочется укусить. А вера требует не подвести.

– Кто знает о поездке? – спросила я.

– Я, Марта, кучер. Нелли видела, как я брал дорожную сумку. Я сказал, что графиня Селеста просила подготовить вещи для утреннего благотворительного визита.

– Нелли донесёт?

Томас не стал делать вид, что вопрос его оскорбил. За одно только это я была ему благодарна.

– Если Берн спросит прямо – да. У неё мать на лекарствах.

Я помнила Нелли на площади. Вернее, не на площади. Там её уже не было. В первой жизни она исчезла из дома задолго до моего брака. Мне сказали: сама уехала. Сейчас я уже не верила словам «сама» и «уехала», если они звучали в доме Элсмеров.

– Тогда Берн не должен спросить до утра.

Томас чуть прищурился.

– Прикажете задержать его?

– Нет. Прикажите разбудить через час и сказать, что на кухне пропали деньги из кладовой. Пусть ищет воров там, где привык их находить.

Старый лакей медленно улыбнулся.

– Ваш отец тоже не любил прямые двери, когда рядом было окно.

От упоминания отца у меня сжалось горло.

Я плохо его помнила. Не лицом – лицо помнила. Смех. Руки. Запах холодного ветра от плаща, когда он возвращался с северной дороги. Но человека целиком уже не могла собрать. В памяти остались кусочки, а Рован за годы сделал всё, чтобы даже они казались детской выдумкой.

– Я почти забыла, каким он был, – сказала я.

Томас посмотрел на меня мягче.

– Нет, миледи. Вы просто долго слушали людей, которым было выгодно, чтобы вы забыли.

Он поклонился и вышел.

Марта помогла мне переодеться. Платье оказалось чуть тесным в плечах, зато не мешало идти. Без кружев, без длинных рукавов, без дурацких жемчужных пуговиц, которые вечно цеплялись за волосы. Прекрасная вещь для побега. Мать бы упала в обморок от одного слова, но, к счастью, её рядом не было.

Пальцы Марты дрожали, когда она застёгивала платье на спине.

– Вы не обязаны ехать сами, – прошептала она. – Можно послать Томаса.

Я посмотрела на своё отражение.

Чужое лицо. Моё лицо. Девятнадцать лет. Ни следов тюрьмы, ни серебряных ожогов, ни той пустоты, которая появилась в глазах перед смертью.

– В прошлой жизни я всё время посылала других вместо себя.

Марта замерла.

Я поняла, что сказала, только после её молчания.

Ну вот. Отлично. Первый день новой жизни, а я уже разговариваю так, будто меня пора не к дяде отправлять, а к лекарю. Хотя к лекарям в доме Элсмеров я больше не собиралась приближаться. Ни под каким предлогом.

– В прошлой жизни? – тихо переспросила Марта.

Можно было выкрутиться. Сказать: «В прежние годы». Списать на усталость. Повернуться к зеркалу, улыбнуться, позволить ей самой решить, что госпожа странная, но безвредная.

Я устала от таких улыбок.

– Иногда одной ночи хватает, чтобы прожить целую жизнь до конца.

Марта, конечно, ничего не поняла.

Но кивнула.

И почему-то именно от её кивка мне стало легче. Верность редко начинается с понимания. Иногда сначала человек просто остаётся рядом, хотя мог бы отойти на шаг.

Мы вышли через малую лестницу для прислуги.

В первой жизни я почти не ходила этими коридорами. Рован любил порядок. Господа – по широким лестницам, слуги – по узким. Господа – через парадные двери, слуги – через задние. Очень удобно, пока однажды не выясняется, что в доме выживает не тот, кто красивее входит в гостиную, а тот, кто знает, где скрипит третья ступенька.

У чёрного выхода ждал Томас.

– Карета у оранжереи. Через сад нельзя, там ночной сторож Берна. Пойдём через прачечную.

– Вы давно знаете этот путь?

Он не сразу ответил.

– Ваш отец просил держать двери открытыми.

Сказал просто. Без красивой паузы, без слёз, без попытки сделать мне больнее.

А у меня перехватило дыхание.

Отец умер пять лет назад. Рован правил домом почти с того дня, когда сняли траурные ленты. Мать позволила выкорчевать терновник, заменить людей отца, закрыть северные счета, перехватывать письма.

А где-то в этом же доме старый лакей всё равно держал двери открытыми.

Для девочки, которая даже не знала, что ей оставили выход.

Прачечная пахла мылом, горячей водой и усталостью. Нелли спала на стуле у печи, уронив голову на плечо. На коленях у неё лежала недошитая наволочка. Марта задержалась на миг и поправила ей шаль.

Я ничего не сказала.

Нелли донесёт, если её прижмут. Но страх не равен предательству. Я слишком хорошо узнала настоящих предателей, чтобы больше путать слабость с подлостью.

Мы вышли к оранжерее.

Небо на востоке ещё не светлело. Розы казались серыми, мокрыми и злыми. Карета стояла у стены, без герба, с закрытыми фонарями. Рядом курил невысокий широкоплечий мужчина в потёртом плаще.

Увидев меня, он выпрямился.

– Леди Вейр.

Не «леди Элиана». Не «госпожа Элсмер». Не «дитя».

Вейр.

Мне пришлось сделать вдох, прежде чем ответить.

– Гаррет?

– Да, миледи.

Голос грубоватый, лицо обветренное, на подбородке плохо сбритая щетина. Совсем не тот человек, которого моя мать допустила бы к парадному крыльцу. Уже достоин доверия.

– Вы служили моему отцу?

– В северной кампании. Он вытащил меня из-под мёрзлого завала, когда остальные решили, что я уже покойник.

– И теперь вы готовы рисковать из-за его дочери?

Гаррет бросил окурок в грязь и раздавил каблуком.

– Нет, миледи. Из-за его дочери я возвращаю долг. Риск – слово для людей, у которых есть выбор.

Не самый нежный ответ.

Но я, если честно, устала от нежных ответов.

Я села в карету. Марта потянулась закрыть дверцу, но я удержала её за руку.

– Ты остаёшься.

– Миледи…

– Если Рован спросит обо мне, скажешь, что я плохо спала и попросила не беспокоить до позднего утра.

– Он не поверит.

– Конечно. Но ему придётся делать вид, пока не найдёт доказательства.

Она сглотнула.

– А если он накажет меня?

Я очень хотела сказать: «Не посмеет». Красиво, уверенно, по-геройски. Только Рован посмеет. В первой жизни он посмел гораздо больше.

– Если он поднимет на тебя руку или лишит жалованья, уйдёшь к Томасу. Он отвезёт тебя в безопасное место. Я верну тебя, когда смогу не только обещать, но и держать слово.

Марта опустила голову.

– Возвращайтесь, миледи.

Карета тронулась почти без звука. Гаррет знал дело. Мы выехали через служебные ворота, миновали узкую улицу за домом и свернули к старому кварталу.

Столица спала плохо.

В богатых домах окна были тёмными. В лавках уже горели слабые огни. Молочники тащили тележки, нищие грелись у стен, ночная стража делала вид, что не замечает тех, у кого нечего взять. Через щель между занавесками я смотрела на город и пыталась совместить две жизни.

Вот улица, где через восемь лет толпа будет кричать моё имя.

Вот башня суда, где подпишут приговор.

Вот арка, под которой Каэль прорвётся к площади, истекая кровью.

Каэль.

Я вцепилась пальцами в край сиденья.

До сих пор слышала его голос. Не постоянно. Волнами. Стоит отвлечься – и вдруг снова: «Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни».

Не знаю, что было больнее: сами слова или тот факт, что он был прав.

Он видел больше, чем я. Ждал. Отступал. Наверное, злился. Может, презирал меня за слепоту. А может, только себя – за то, что не вмешался раньше.

Последним звуком моей смерти стал его крик.

Не голос мужа. Не плач матери. Не шёпот Ливии.

Его крик.

Карета качнулась на повороте, и я ударилась плечом о стенку.

– Всё в порядке, миледи? – спросил Гаррет с козел.

– Да.

Нет.

В порядке не было ничего. Но живые должны заниматься делами, которые можно изменить прямо сейчас.

Сначала письмо.

Старая почтовая башня стояла у северного выезда из столицы. Когда-то здесь проверяли гонцов с перевалов, потом построили новые ворота, дорога сместилась, а башню оставили сторожам, крысам и тем, кто любил дела без свидетелей.

Гаррет остановил карету за складом муки.

– Дальше пешком, миледи. У башни люди.

– Сколько?

– Двое у ворот. Один на лошади ближе к дороге.

– Люди Берна?

– Похожи на тех, кто получает монеты и не спрашивает, чья кровь потом на камнях.

Я накинула капюшон.

– Гонец уже прибыл?

– Нет. С севера обычно спускаются после рассветной смены ветра. У нас четверть часа. Может, меньше.

Мы вышли.

Холод ударил в лицо. Не зимний, а северный – сырой, колючий, до странности родной. Я вдохнула глубже и вдруг почувствовала, как под кожей шевельнулась магия.

Слабая.

Но живая.

Магия Вейров не была яркой. Мы не поднимали стены огня и не лечили смертельные раны одним прикосновением. Наша кровь помнила клятвы, печати и границы. Умела узнавать подмену. Умела держать слово так крепко, что слово становилось силой.

В первой жизни магия уходила из меня медленно, как вода из треснувшей чаши.

Сейчас тонкая серебряная нить потянулась от кулона к северной дороге.

Письмо шло ко мне.

Настоящее.

– Миледи, – шепнул Гаррет. – Сюда.

Мы обошли склад и вышли к задней стене башни. В камне виднелась узкая дверь, почти скрытая плющом.

– Откуда вы знаете вход?

– Ваш отец однажды не хотел встречаться с людьми короля через парадные ворота.

Я почти улыбнулась.

Отец, кажется, правда не любил прямые двери.

Внутри пахло сыростью и старым камнем. Лестница была узкой, ступени – стёртыми и скользкими. Где-то наверху слышались голоса.

– …сказано забрать печать и отвезти Берну.

– А если девчонка узнает?

– Какая девчонка? Она до полудня из постели не выходит. Граф сказал, у неё нервы.

Я остановилась.

Гаррет потянулся к ножу, но я подняла руку.

Нервы.

Любимое слово. Им можно объяснить любой женский протест. Тебя лишают денег – нервы. Перехватывают письма – нервы. Выбирают мужа за твоей спиной – опять нервы. Очень удобная болезнь, особенно когда болеет не тот, кто ставит диагноз.

Голоса приблизились.

Первый мужчина спускался по лестнице небрежно, зевая. Второй шёл следом. Внизу, у щели в стене, уже серел рассвет.

Я шагнула на середину лестницы и откинула капюшон.

– Доброе утро.

Мужчина споткнулся.

– Леди…

Второй выругался и схватился за рукоять.

Гаррет ударил его первым. Коротко, в живот. Тот согнулся, даже крикнуть не успел. Первый попятился вверх.

– Миледи, произошло недоразумение, мы…

– Конечно. В доме Элсмеров все преступления сначала называют недоразумением.

– Нам приказали…

– Кто?

Он замолчал.

Я поднялась на ступень выше.

– Если скажешь «граф», я удивлюсь твоей глупости. Если скажешь «Берн», поверю. Если промолчишь, Гаррет спросит иначе.

Гаррет за моей спиной довольно хмыкнул.

Мужчина побледнел.

– Управляющий Берн, миледи. Нам велели забрать письмо от северного гонца и доставить в дом. Только доставить.

– В чьи руки?

– В руки управляющего.

– Не наследницы Вейр?

Он опустил глаза.

– Нет.

Наверху хлопнула дверь.

Я резко повернулась.

– Гонец.

И побежала.

Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Платье путалось в ногах, камень скользил под подошвами, дыхание сбивалось, но я не остановилась. В прошлой жизни я уже однажды остановилась. Подождала. Поверила. Отдала чужим людям право решать, какие письма мне читать.

Больше – нет.

На верхней площадке стоял мальчишка в северном дорожном плаще. Лицо обветренное, волосы мокрые от тумана, губы сжаты так упрямо, что я сразу подумала: Адриан умеет выбирать гонцов.

В руках мальчик держал кожаный футляр с серебряной печатью.

Напротив него стоял третий человек Берна.

С ножом.

– Отдай, – сказал он.

Гонец прижал футляр к груди.

– Письмо только для леди Элианы Вейр.

– Леди Вейр спит в тёплой постели и не узнает, что ты доехал.

– Уже узнала, – сказала я.

Оба обернулись.

Человек Берна выругался и рванул не ко мне – к краю площадки, где начинался наружный переход. Убежать с письмом он уже не мог.

Значит, хотел сбросить.

Я не успела испугаться.

Вытянула руку.

Кулон на груди обжёг кожу. Воздух дрогнул, будто по нему провели лезвием. С пальцев сорвалась тонкая серебряная нить и ударила по футляру.

Печать Вейр вспыхнула.

Человек Берна вскрикнул. Футляр вырвало из его руки и бросило к моим ногам.

Магия погасла сразу.

Слишком резко.

В висках потемнело. Колени подогнулись, и я наверняка очень величественно рухнула бы лицом в мокрый камень, если бы Гаррет не успел подхватить меня за локоть.

– Миледи!

– Стою.

Я стояла.

Почти.

Гонец опустился на одно колено.

– Леди Элиана Вейр?

Я наклонилась и подняла футляр.

Северная печать была целой.

Белый ворон. Терновый круг. Три косые линии на крыле – личный знак Адриана.

Настоящий.

Пальцы задрожали впервые за утро.

– Да, – сказала я. – Я Элиана Вейр.

Гонец склонил голову.

– Лорд Адриан приказал передать из рук в руки. Если письмо снова не дойдёт, он сам прибудет в столицу с вооружёнными людьми.

Гаррет тихо присвистнул.

– Вот уж письмо с характером.

Я почти рассмеялась, но вместо смеха получилось что-то неровное. Слишком близко к слезам. А плакать перед человеком Берна, мальчиком-гонцом и кучером отца я не собиралась.

Я вскрыла футляр.

Внутри лежало письмо на плотной серой бумаге. Почерк крупный, резкий, без изящных завитков.

Я читала стоя, прямо на ветру.

«Элиана.

Если письмо дошло, значит, в доме Элсмеров остался хоть один честный путь.

Я писал тебе четырежды. Ответа не получил. Либо ты не хочешь говорить со мной, либо мои письма перехватывают. Второй вариант вероятнее, потому что твой отец не вырастил бы трусиху, прячущуюся за молчанием.

Рован Элсмер не имеет права распоряжаться землями Вейр. Твоя мать подписывает бумаги, смысла которых не понимает или не хочет понимать. На северных счетах пропали деньги. Старых людей твоего отца увольняют. Поверенного Грейвса отстранили незаконно.

Через три дня в столице объявят о твоём участии в осеннем брачном сезоне. Если Элсмер уже выбрал тебе мужа, значит, торг почти завершён.

Приезжай ко мне.

Не за лаской. Я плохо умею утешать.

Приезжай за правдой, защитой и тем, что осталось от твоего дома.

Адриан Вейр».

Я дочитала.

Потом ещё раз.

И ещё.

Буквы расплылись, но не от слабости.

От ярости.

В первой жизни поддельное письмо было другим. Я помнила фразу, которая тогда ударила больнее пощёчины:

«Слабая дочь слабой женщины не должна управлять родом Вейр».

Я поверила.

Стояла у камина, держала бумагу обеими руками, пока пальцы не начали дрожать, а потом сожгла письмо. Даже не догадывалась, что вместе с ним бросаю в огонь единственный путь домой.

– Миледи, – осторожно сказал Гаррет. – Нам надо уходить.

Внизу уже шумели. Один из людей Берна пытался подняться, второй стонал. Третий, тот самый, с ножом, сидел у стены и прижимал обожжённую ладонь к груди.

Я сложила письмо и спрятала за корсаж, ближе к кулону.

– Гонец, как тебя зовут?

– Рис, миледи.

– Ты возвращаешься на север?

– Да.

– Нет. Ты едешь с нами.

Гаррет нахмурился.

– Миледи, в дом Элсмеров его вести нельзя.

– Мы не едем в дом Элсмеров.

Ветер ударил сильнее. Где-то над башней каркнула птица.

Все трое подняли головы.

На сломанном зубце стены сидел белый ворон.

Я перестала дышать.

Птица смотрела прямо на меня. Перья в сером рассвете казались не белыми даже, а снежными. На серебряном клюве темнела маленькая красная точка.

Капля крови.

Как на гербе.

Как в последнем видении перед смертью.

Гаррет тихо выругался.

– Думал, они больше не появляются у столицы.

– Они появляются перед бурей, – сказал Рис.

Белый ворон раскрыл крылья.

На миг у меня перед глазами снова перевернулась площадь. Серое небо. Чёрный помост. Белые перчатки палача. Голос Каэля, сорванный, страшный, живой.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Башня. Рассвет. Письмо у сердца.

Жизнь.

– Гаррет, сколько ехать до северной резиденции дяди?

– Если менять лошадей и не останавливаться – два дня. До границы его земель меньше суток.

– Значит, едем.

– Без вещей? Без охраны? Граф пошлёт людей.

– Пусть пошлёт.

Гаррет смотрел на меня, будто пытался решить, перед ним сумасшедшая девица после дурной ночи или наследница, которая наконец вспомнила фамилию.

– Лорд Адриан не мягкий человек, миледи.

Я всё-таки рассмеялась. Тихо, коротко, почти без веселья.

– После Рована мягкие люди кажутся подозрительными.

Рис посмотрел на меня с таким видом, будто не понял, можно ли улыбаться. Потом всё же улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

– Лорд Адриан тоже так говорит.

– Про мягких людей?

– Про вашего отчима. Только грубее.

Вот теперь я улыбнулась по-настоящему.

– Уже хочу с ним поговорить.

Мы спустились через заднюю дверь. Гаррет шёл первым, Рис за мной. Внизу люди Берна уже пришли в себя, но после одного взгляда на Гаррета благоразумно решили изображать мебель. Не лучшую, конечно. Мебель хотя бы молчит увереннее.

У кареты я остановилась и оглянулась.

Белый ворон всё ещё сидел на башне.

Не каркал. Не двигался. Просто смотрел.

– Что вы видите, миледи? – спросил Рис.

Я долго молчала.

В первой жизни я не смотрела на знаки. Мне их приносили, подсовывали, кричали в лицо, а я находила тысячу причин отвернуться. Неудобно. Неприлично. Кассиан рассердится. Мама расстроится. Рован лучше знает.

Больше никто не будет знать мою жизнь лучше меня.

– Предупреждение, – сказала я.

– О чём?

Я села в карету и прижала письмо ладонью, проверяя, на месте ли оно.

– О том, что прошлое тоже проснулось.

Гаррет захлопнул дверцу. Колёса мягко двинулись по мокрой дороге.

Мы поехали на север.

Через час граф Рован Элсмер прикажет вскрыть дверь моей спальни. Уверена, сначала он будет говорить тихо. Потом чуть громче. Потом перестанет изображать заботливого отчима и велит Берну обыскать дом.

Он найдёт пустую постель.

Открытый шкаф.

Исчезнувший дорожный плащ.

И, если Марта не растеряется, записку на туалетном столике. Я написала её перед уходом всего в две строки:

«Граф Элсмер, благодарю за заботу.

Дальше справлюсь сама».

Жаль, не увижу его лица.

Хотя нет. Когда-нибудь увижу.

Только к тому времени он поймёт: девочка, которую он привык называть дитя, больше не просит разрешения выйти из комнаты.

Карета набирала ход.

Столица оставалась за спиной. Впереди была дорога, дядя, которого я слишком долго считала врагом, и правда, которую мне придётся читать уже без права закрыть глаза.

Я вынула письмо и провела пальцем по подписи.

Адриан Вейр.

В первой жизни я сожгла его слова, а во второй – еду к нему везя их у сердца.