Текст книги "До моей смерти восемь лет (СИ)"

Автор книги: Марина Исайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 4. Дядя Адриан

Глава 4. Дядя Адриан

Карета шла на север так, будто Гаррет решил не просто увезти меня от Рована, а заодно вытрясти из меня остатки дурных мыслей.

Дорога была ужасная.

Нет, на карте она выглядела вполне прилично. Я видела её когда-то в кабинете отца: тонкая серая линия от столицы к северным холмам, потом изгиб у старой часовни, мост через Мёрзлую реку, ещё немного – и земли Вейр. Всё просто. Даже скучно.

На деле же колёса то проваливались в грязь, то с грохотом подпрыгивали на камнях, а я каждые несколько минут ударялась то плечом, то локтем, то затылком. И после очередного особенно удачного удара подумала, что если не умру от погони, то прибуду к дяде уже в виде благородного синяка в дорожном платье.

Впрочем, жаловаться было глупо.

Я не ехала в гости.

Я сбежала.

Слово неприятное. Колючее. В нём слишком много стыда. Сбежала – будто испугалась, будто не выдержала, будто проиграла.

А потом я вспомнила чёрный помост, белые перчатки палача и собственную голову, которую почти потеряла из-за того, что слишком долго пыталась быть удобной.

Нет уж.

Иногда бегство – не слабость. Иногда тело просто раньше головы понимает: пора спасаться.

Я сидела у окна, прижимая письмо Адриана к груди под плащом. Бумага уже согрелась от тела и казалась почти живой. Я перечитала письмо семь раз. Может, восемь. Потом запретила себе считать, потому что это выглядело совсем жалко.

Но всё равно хотелось достать его снова.

«Твой отец не вырастил бы трусиху».

Грубо. Почти обидно. В первой жизни я бы на этой фразе, наверное, уже расплакалась, возмутилась и сказала бы, что дядя жестокий человек.

Сейчас хотелось прижать письмо к губам.

Вот до чего доводит смерть. Начинаешь ценить людей, которые хотя бы оскорбляют честно.

Ложь в моей жизни всегда была мягкой. Она пахла мятными пастилками Рована, духами матери, дорогими перчатками Кассиана. Она говорила тихо, гладила по плечу и советовала отдохнуть.

Адриан не гладил. Даже письмом.

Он злился, требовал, предупреждал и называл вещи своими именами.

И, кажется, именно поэтому его слова грели сильнее меховой подкладки.

Напротив сидел Рис. Северный гонец пытался спать. Получалось плохо. Стоило карете подпрыгнуть на очередном камне, как он сразу открывал глаза и хватался за нож у пояса. Нож, к слову, был короткий, старый и, судя по всему, любимый. Мальчишка держался за него так, будто нож был единственным взрослым человеком в нашей компании.

Гаррет правил сам. Ещё у почтовой башни он отказался брать чужого кучера.

– Люди Берна знают лица всех наёмных возниц у северных ворот, – сказал он тогда. – Моё, к их несчастью, давно забыли.

– А к нашему счастью?

– Посмотрим, миледи.

Утешил, нечего сказать.

До первой смены лошадей мы ехали молча. Я не задавала вопросов. Гаррет не предлагал разговаривать. Рис клевал носом, просыпался, снова клевал и снова хватался за нож. В какой-то момент я даже начала ждать, когда он ткнёт им себя в бок от усердия.

Постоялый двор «У трёх вязов» стоял на границе столичных земель. Низкое здание с провисшей крышей, мокрая вывеска, лужи во дворе, две собаки у конюшни и хозяйка с таким лицом, будто она видела в жизни всё, включая беглых наследниц, и ничто уже не могло испортить ей утро.

Гаррета она узнала.

– Опять без вопросов? – спросила она, вытирая руки о передник.

– Желательно.

– Дороже.

– Знаю.

– Тогда комната на десять минут и новая упряжь. Только если за тобой тянутся неприятности, Гаррет, увози их быстро. У меня крыша течёт, мне ещё людей с мечами не хватало.

– Постараюсь не задерживаться.

Она посмотрела на меня. Недолго, но внимательно. На платье, на плащ, на кулон у горла. Потом молча дала ключ.

Я умылась ледяной водой в маленькой комнате над конюшней. Зеркало там было мутное, в пятнах, и отражение получилось соответствующее: бледная девица с дорожной пылью на щеке, тёмными кругами под глазами и выражением лица «пожалуйста, не спрашивайте, что со мной случилось, я сама ещё не решила».

Я сняла перчатку и посмотрела на ладонь.

Середину пересекала тонкая серебряная линия. Сначала казалось, будто царапина от иглы. Только царапины не светятся изнутри и не ноют так, словно кто-то привязал к пальцам невидимую нить и периодически дёргает.

Когда я вырвала письмо из рук человека Берна, магия сработала почти сама. Без заклинаний. Без подготовки. Без красивого жеста, который так любят показывать в театральных пьесах. Я просто очень не хотела снова потерять письмо.

Кровь решила, что этого достаточно.

В первой жизни к этому времени моя магия уже начинала слабеть. Настойки лекаря, решения Рована, уговоры Селесты, нежность Кассиана – всё работало медленно. Яд редко входит в жизнь через кубок. Гораздо удобнее подмешивать его в заботу.

Я сжала пальцы.

Больше никто не будет кормить меня слабостью с ложечки.

В дверь постучали.

– Миледи, – голос Гаррета прозвучал глухо. – Надо ехать.

Я вышла сразу.

У конюшни стояла уже не наша карета.

Вместо неё – лёгкая повозка без гербов и занавесок. Две тёмные лошади били копытами по грязи. Рис закреплял сумку под сиденьем и выглядел до неприличия бодро для мальчишки, который только что засыпал на каждом ухабе.

– Где прежняя? – спросила я.

– Уехала на запад, – ответил Гаррет.

– Без нас?

– С мешками сена и старым плащом на сиденье. Если люди графа найдут след, пусть развлекаются.

Я посмотрела на повозку. Потом на дорогу. Потом снова на повозку.

– Она хотя бы не развалится?

– Если не спрашивать слишком громко – нет.

Рис фыркнул.

Я вздохнула и забралась внутрь. Хорошо. Не развалится от вежливости. Прекрасное начало северного путешествия.

– Они уже близко? – спросила я, когда Гаррет устроился впереди.

Он посмотрел на дорогу, по которой мы приехали.

– Если Берн сообразил быстро – да. Если граф Элсмер взял дело в свои руки – ещё ближе.

Имя Рована будто сделало утро холоднее.

Я невольно прижала письмо к груди. Глупо, конечно. Если Рован догонит, бумага под плащом его не остановит. Но человеку иногда нужна хоть какая-то вещь, за которую можно держаться, пока всё вокруг летит в пропасть.

Мы тронулись.

Чем дальше столица оставалась за спиной, тем сильнее менялась земля. Рощи редели. Камни на обочинах становились крупнее. Ветер уже не гладил лицо, а толкал в плечи, словно проверял, не передумаю ли я. На горизонте показались первые синие зубцы северных холмов.

Я не видела их пять лет.

После смерти отца мать сказала, что север тяжёл для молодой девушки.

«Там слишком много воспоминаний, милая».

Теперь я понимала: там было слишком много свидетелей.

К полудню Гаррет свернул с главного тракта.

– Почему? – спросила я.

– На мосту через Мёрзлую реку нас будут ждать.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я бы ждал там.

Прекрасно. Очень успокаивает, когда твой кучер рассуждает как человек, который сам не раз устраивал засады.

Повозка пошла по лесной дороге. Если это вообще можно было назвать дорогой. Ветки били по бокам, колёса ныряли в мокрые ямы, а я держалась за поручень и всё равно периодически подпрыгивала на сиденье.

Рис спрыгнул и побежал рядом, проверяя следы впереди.

– Он точно гонец, а не лесной зверёк? – не выдержала я.

Гаррет усмехнулся.

– На севере одно другому не мешает.

Рис, видимо, услышал, потому что обернулся и показал нам язык. Потом вспомнил, что я всё-таки леди, смутился, споткнулся о корень и едва не растянулся в грязи.

– Я ничего не видела, – сказала я.

– Благодарю, миледи, – буркнул он и побежал дальше.

Вот так, между грязью, страхом и тряской, я вдруг почувствовала почти нормальную жизнь. Странно. Ещё вчера утром я проснулась после смерти. Сегодня меня преследовали люди отчима. А мне стало легче из-за мальчишки, который показал язык и чуть не упал лицом в лужу.

Наверное, психика решила спасаться сама.

– Миледи, – крикнул Гаррет, когда повозку особенно сильно бросило вправо, – если станет плохо, скажите.

– Мне уже было хуже.

Он ничего не ответил.

Наверное, решил, что я говорю о ссоре с отчимом, кошмаре, побеге или девичьей обиде. Пусть. Правду о чёрном помосте нельзя кидать людям под ноги, как старый плащ.

Не потому, что не поверят.

Потому что такая правда пачкает всех, кто рядом.

Через час Рис поднял руку.

Повозка остановилась.

Лес вокруг стоял густой и мокрый. Слишком тихий. Даже птицы куда-то делись. Листья шевелились без ветра, и от этого становилось совсем неприятно.

– Трое за нами, – сказал Рис. – Верховые. Один с арбалетом.

Гаррет выругался коротко и очень выразительно.

– Люди Берна?

– Нет. Лучше одеты.

В животе похолодело.

Рован.

Он не ограничился управляющим. Не послал кухонных воришек и дешёвых громил. Значит, уже понял: дело не в истерике, не в капризе, не в «нервах». Письмо было настоящим. А я – опаснее, чем он привык думать.

Неприятно, конечно.

Но в чём-то даже лестно.

– Сколько до границы земель Адриана? – спросила я.

– Если по дороге – два часа, – ответил Гаррет. – Если через старый лес – меньше. Но там трясина.

– Едем через лес.

– Миледи…

– Они не хотят меня убивать.

Гаррет резко обернулся.

– Откуда такая уверенность?

Я посмотрела на северные холмы. Они были уже ближе.

– Мёртвая наследница сейчас им не нужна. Им нужна послушная.

В первой жизни они научились делать меня послушной без верёвок. Хватило слов, настоек, писем и правильно подобранного мужа. Сейчас времени у них не было. Значит, попробуют грубее.

Рис запрыгнул обратно, и повозка рванула вперёд.

Погоня показалась через несколько минут.

Три всадника вылетели из-за поворота. Тёмно-зелёные плащи, без гербов. Один держал арбалет. Целился не в меня – в колёса.

Умный.

Ненавижу умных врагов.

Гаррет ударил лошадей. Повозку бросило в сторону. Арбалетный болт вонзился в дерево рядом с моей головой, и кора брызнула щепками. Я пригнулась, но не закричала.

Не из храбрости.

Просто крик всё равно ничего не менял, а выглядеть дурой перед Рисом не хотелось.

Вторая стрела ударила в заднюю доску.

Рис выругался так, что я невольно посмотрела на него с уважением. Мальчишка метнул нож. Один из всадников отшатнулся, хватаясь за плечо, но с лошади не свалился.

– Жалко, – сказал Рис.

– Потом пожалеешь! – рявкнул Гаррет. – Держитесь!

Лесная дорога оборвалась.

Впереди лежала старая просека, заросшая травой и чёрными лужами. Лошади пошли тяжелее. Колёса вязли. Повозку мотало так, будто земля решила нас сожрать, но пока не определилась, с какой стороны удобнее.

Я вцепилась в сиденье.

Серебряная линия на ладони загорелась болью.

Ну нет.

Только не сейчас.

Я ещё не умела управлять силой. Не знала, сколько магии во мне осталось. Не знала, что случится, если потянуть за кровь слишком резко. В первой жизни меня учили танцевать, улыбаться, писать благодарственные записки и молчать, когда мужчины обсуждают мои земли.

Очень полезный набор для погони, ничего не скажешь.

Сзади стучали копыта.

Ближе.

Ещё ближе.

И одна мысль стала такой ясной, что даже страх отступил.

Я не вернусь.

Ни в дом Элсмеров.

Ни к белым розам.

Ни к завтракам, где меня учили быть удобной.

Ни к Ровану, который называл мою волю нервами.

Я сняла перчатку и приложила ладонь к дверце повозки. Дерево было мокрым и холодным.

– Кровь Вейр держит границу, – прошептала я.

Кулон на груди вспыхнул.

На миг весь лес стал понятным. Не глазами – кровью. Я почувствовала просеку, корни под землёй, воду в ямах, старый камень слева, сухой склон справа. Земля не говорила. Не отвечала. Но помнила.

Здесь начинались старые земли Вейр.

Не главные. Не защищённые замком. Не воспетые в балладах. Просто кусок леса, грязь, камни и забытая граница.

Но наши.

Я резко провела пальцами по дереву.

Сзади раздался треск.

Глухой, неприятный. Словно лопнула кость.

Всадники закричали. Лошади заржали. Повозку дёрнуло, но Гаррет удержал упряжь.

Рис обернулся.

– Терновник!

Я тоже посмотрела назад.

Из земли поперёк просеки поднимались чёрные колючие ветви. Они росли быстро, жадно, вырывались из грязи, цеплялись за копыта, хлестали по плащам. Не убивали. Задерживали.

Старый терновник Вейров.

Тот самый, который Рован выкорчевал во дворе, когда решил, что белые розы красивее.

Видимо, терновник тоже был не согласен.

Сила ушла мгновенно.

Вот только что я держалась, злилась, почти торжествовала – и вдруг в груди стало пусто, как в доме после пожара. Мир потемнел по краям, и я осела на сиденье.

– Миледи! – Рис бросился ко мне. – Вы ранены?

– Нет.

Ложь получилась отвратительно.

На ладони серебряная линия раскрылась тонкой кровавой полосой.

Рис побледнел.

– Это из-за меня? Я не успел…

– Рис, если ты сейчас решишь страдать, я найду силы тебя стукнуть.

Он моргнул.

– Миледи?

– Ехать надо.

– А-а… да.

Гаррет не остановился. Хороший человек. Понимает, когда леди говорит ерунду, а когда приказывает.

Через полчаса лес поредел. Просека вывела нас к каменной дороге. У обочины стоял старый пограничный столб с выбитым гербом: белый ворон, терновник и меч остриём вниз.

Рис выдохнул так, будто всё это время не дышал.

– Земли лорда Адриана.

Я подняла голову.

Впереди, на высоком сером холме, стояла резиденция северной ветви Вейр.

Не замок из сказок, где тонкие башни, цветные стёкла, розовые рассветы и непременно кто-нибудь поёт у фонтана. Нет. Камень. Стены. Узкие окна. Чёрные крыши, влажные от тумана. Над воротами белый флаг с родовым гербом.

Сурово.

Некрасиво по-столичному.

И почему-то так правильно, что у меня сжалось горло.

Я не помнила это место.

Но кровь, кажется, помнила.

У ворот нас уже ждали.

Десять всадников в серых плащах стояли полукругом, закрывая въезд. В центре – мужчина на вороной лошади.

Адриан Вейр.

Я узнала его сразу, хотя в первой жизни знала только по чужим словам. Холодный. Грубый. Жадный до власти. Ненавидит мать. Не простит. Не примет. Ждёт, когда я оступлюсь.

Вблизи он оказался совсем не таким, как в рассказах Селесты.

Не мягче. Нет.

Просто живым.

Широкие плечи. Тёмные волосы с сединой у висков. Резкие скулы. Лицо человека, который много лет спорил с ветром и, судя по виду, чаще выигрывал. Ни дворцовой гладкости, ни учтивой улыбки Рована, ни красивой усталости Кассиана.

Он был похож на отца.

Не чертами полностью.

Чем-то хуже.

Выражением.

Так смотрели люди, которые не спрашивают, можно ли защищать своё.

Гаррет остановил повозку.

Рис спрыгнул первым и опустился на одно колено.

– Милорд, письмо передано.

Адриан не посмотрел на него.

Он смотрел на меня.

Я хотела выйти спокойно. Достойно. Как наследница рода, которая сама выбрала дорогу, пережила погоню и вообще молодец.

Ноги решили иначе.

Стоило подняться, боль в ладони ударила до плеча. Перед глазами вспыхнуло серебро. Я качнулась. Гаррет уже открыл дверцу, но руку мне подал не он.

Адриан спешился и оказался рядом так быстро, будто всё это время ждал именно моего падения.

Он не обнял меня. Не ахнул. Не сказал ничего нежного.

Просто взял за запястье и посмотрел на кровь.

– Ты использовала границу?

Голос низкий. Суровый. И такой родной интонацией недовольный, что мне вдруг захотелось то ли расплакаться, то ли ответить грубостью.

Вблизи он был похож на отца сильнее, чем я была готова вынести. Складка у рта. Взгляд. Манера держать плечи, будто между домом и бедой он всегда становился первым.

Я столько лет думала, что он чужой.

А он держал меня за запястье не как собственник, не как судья, не как Рован, проверяющий, послушна ли я.

Как человек, который смотрит, не слишком ли поздно успел.

– Доброе утро, дядя, – сказала я.

Слово «дядя» вышло непривычным. Почти больным.

Его лицо не смягчилось. Только пальцы на моём запястье стали осторожнее.

– Это был вопрос, Элиана.

– А это была попытка начать вежливо.

Кто-то из всадников кашлянул. Слишком выразительно кашлянул.

Адриан не улыбнулся, но в глазах на миг мелькнуло что-то живое.

– Вежливость оставляют для гостиных. Кто тебя преследовал?

– Люди Рована.

– Сколько?

– Трое. Живы.

– Жаль.

Сказал совершенно спокойно. Почти буднично.

В первой жизни я бы, наверное, испугалась. Сочла бы его жестоким, как и говорила мать. Сейчас почувствовала странное облегчение. Он не спросил, уверена ли я. Не предложил «понять графа». Не сказал, что Рован, может быть, просто волновался.

Он сразу назвал врага врагом.

Иногда человеку для счастья нужно совсем немного.

– Ты ранена? – спросил он.

– Нет.

Адриан перевёл взгляд на мою ладонь.

– Вейры врут плохо. Особенно кровью.

Я сжала пальцы.

– Я должна была увидеть вас.

– Должна была пять лет назад.

Ну вот. Приехали.

Я знала, что он не будет мягким. Сама же хотела правды, да? Получите, леди Элиана, вашу правду, заверните без ленты.

– Знаю, – сказала я.

Адриан замолчал.

Ветер трепал край его плаща. Над воротами каркнул чёрный ворон. Обычный. Не белый. Наверное, решил, что драма уже и без него достаточно густая.

– Ты знаешь? – переспросил дядя.

– Теперь да.

Он смотрел на меня долго.

Может, искал прежнюю девочку. Ту, которая не отвечала на письма, слушала мать, верила отчиму и считала север дикостью. А нашёл девицу в грязном дорожном платье, с кровавой ладонью и таким количеством ошибок за спиной, что впору было не в дом пускать, а сразу ставить под надзор.

– Зачем приехала? – спросил он.

Грубо.

Без «рад тебя видеть». Без «бедное дитя». Без объятий, которые мне, между прочим, могли бы сейчас очень пригодиться, хоть я бы, конечно, умерла от неловкости.

Но под этим вопросом звучало другое: говори честно, и я решу, что ещё можно спасти.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– За защитой.

Он молчал.

– За правдой, – добавила я. – За именами тех, кто забирал у меня дом. За людьми отца. За счетами. За правом больше не быть вещью, которую продают за брачный договор.

Всадники за его спиной притихли.

Адриан медленно отпустил моё запястье.

– Поздно.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Я вспомнила помост. Каэля в крови. Его «нет», когда я тоже сказала, что поздно.

– Возможно.

– Элсмер укрепился в столице. Твоя мать дала ему доступ к бумагам. Если начался брачный торг, у него есть союзники. Ты приехала без охраны, без доказательств, с одной раненой ладонью и письмом, которое должна была получить год назад.

– Значит, начнём с того, что есть.

Адриан смотрел долго.

Потом угол его губ едва заметно дрогнул.

Не улыбка.

Скорее признание, что спорить со мной сейчас бесполезно, а это уже хоть какой-то успех.

– Ты похожа на отца, когда говоришь глупости с таким видом, будто это план.

У меня в горле стало тесно.

– Он тоже так делал?

– Постоянно.

Тишина между нами впервые стала не злой.

Не тёплой, нет. До тепла нам ещё далеко. Но в ней хотя бы можно было дышать.

Адриан повернулся к воротам.

– Открыть.

Цепи загремели. Тяжёлые створки медленно пошли внутрь.

Я сделала шаг, но Адриан снова взял меня за руку. Уже осторожнее.

– Лекаря ко мне в кабинет, – бросил он одному из людей. – Грейвса – тоже. И пошлите отряд на южную просеку. Если люди Элсмера ещё там, привезти. Если сопротивляются…

Он не договорил.

Всадник кивнул так, будто всё понял. Мне тоже объяснения не требовались.

– Грейвс жив? – спросила я и тут же поняла, что сказала лишнее.

Адриан посмотрел на меня.

– А должен быть мёртв?

– В доме Элсмеров мне говорили, что он отошёл от дел.

– В доме Элсмеров, похоже, много говорили.

– Слишком много.

– Тогда здесь будешь слушать меньше. Смотреть больше.

Он повёл меня через ворота.

Во дворе пахло мокрым камнем, дымом и железом. У стен стояли люди. Слуги, стражники, конюхи, женщины в серых передниках. Они смотрели открыто. Без столичного притворства, без скользких улыбок, без привычки отводить глаза в нужную секунду.

Кто-то поклонился.

Кто-то перекрестился.

Одна пожилая женщина вдруг заплакала. Тихо, прикрыв рот ладонью.

Я не знала её.

Но она знала меня.

Или знала отца.

И от этого мне стало так неловко, будто я вернулась домой после долгой глупой ссоры и обнаружила, что меня всё это время ждали.

На верхней галерее мелькнуло белое крыло.

Я подняла голову.

Белый ворон сидел на каменном выступе над внутренней дверью. Тот самый или другой – не знаю. На клюве алела маленькая капля.

Адриан тоже увидел птицу.

Вот теперь его лицо изменилось по-настоящему.

– Когда он появился?

– У почтовой башни.

Он медленно повернул ко мне голову.

– И ты решила сказать об этом только сейчас?

– У нас была погоня.

– У Вейров всегда погоня, если они достаточно долго сидят без дела.

Рис за моей спиной снова неудачно кашлянул.

Адриан отпустил мою руку, но от ворона взгляда не отвёл.

– Что это значит? – спросила я.

Он помолчал.

– Дом признал тебя.

– Разве мог не признать?

– После пяти лет молчания? Мог.

Больно.

Очень.

И главное, возразить нечего. Я молчала пять лет. Не потому, что хотела предать. Не потому, что не скучала. Просто верила не тем. Только разве тем, кого бросили, от этого легче?

– Я думала, вы ненавидите меня, – сказала я.

– Я думал, ты выбрала их.

Мы стояли посреди двора. Вокруг люди, мокрый камень, запах дыма и прошлое, которое никто не убрал, не спрятал, не завесил шёлком, как делали в доме Элсмеров.

– Я ошиблась.

Адриан посмотрел на меня.

– Этого мало.

– Знаю.

– Ошибки не возвращают людей.

Перед глазами вспыхнула площадь. Томас с рассечённой бровью. Каэль, падающий на одно колено. Ливия с моим кулоном на шее. Мать, закрывшая глаза.

– Иногда возвращают, – тихо сказала я.

Адриан нахмурился.

– Что?

Я подняла взгляд.

– Ничего.

Он не поверил. По лицу видно было, что не поверил ни на медяк. Но при всех спрашивать не стал.

– Внутрь, – сказал он. – Ты едва стоишь.

– Я могу идти сама.

– Верю. Но если упадёшь у ворот, слухи доберутся до столицы быстрее моего первого отряда. А я не люблю давать врагам радость бесплатно.

– Разумно.

– Я вообще редко говорю глупости.

– Только когда называете мой план глупостью?

Кто-то из людей снова кашлянул. Кажется, во дворе у северных Вейров внезапно началась эпидемия кашля.

Адриан посмотрел на меня сбоку.

– Ты дерзишь, потому что ранена, или по характеру?

Я подумала.

– Сегодня трудно отделить одно от другого.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И почему-то от этого «почти» у меня защипало в носу сильнее, чем от всей дороги.

Я пошла рядом с ним.

Не за ним.

Рядом.

Странное чувство. В доме Элсмеров рядом со мной всегда кто-то шёл чуть впереди: Рован, чтобы вести; мать, чтобы выглядеть нежной; Кассиан, чтобы все видели, кому я принадлежу.

А тут дядя просто шёл рядом. Суровый, недовольный, явно не склонный гладить меня по голове и говорить, что всё будет хорошо.

И мне от этого было спокойнее, чем от всех ласковых слов прошлой жизни.

У дверей он остановился.

– Элиана.

Я вздрогнула.

Сколько лет никто из родных не произносил моё имя без скрытого упрёка или требования?

– Да?

Адриан смотрел прямо. Так, будто каждое слово приходилось вынимать из камня.

– Если просишь защиты дома Вейр, получишь её. Но запомни: здесь тебя не будут жалеть.

Я вспомнила мать, которая жалела в основном себя. Рована, который жалел меня голосом человека, уже выбравшего палача. Кассиана, который жалел честь рода Морвенов больше жизни жены.

– Хорошо.

– Здесь тебя будут учить выживать.

Я коснулась кулона.

Белый ворон над дверью расправил крылья.

– Тогда я приехала по адресу.

Адриан открыл дверь.

Северный дом Вейров встретил меня не теплом, не лаской и не обещанием, что теперь всё станет легко.

Камень. Оружие. Дым из камина. Чужие взгляды. Правда, которая уже ждала в коридорах и наверняка собиралась ударить первой.

Я вдруг поняла: в первой жизни я училась умирать достойно.

Во второй придётся учиться жить опасно.

И почему-то второй вариант мне нравился больше.

Лекарь оказался сухим стариком с руками ледянее воды на постоялом дворе. Он осмотрел ладонь, покачал головой и сказал:

– Границу тянуть без подготовки. Молодёжь всегда думает, что кровь бесконечная.

– Я не думала, – честно ответила я. – Я спасалась.

– Одно другому не мешает.

Адриан стоял у окна кабинета и молчал. Очень выразительно молчал. Думаю, если бы молчанием можно было читать нотации, я бы уже сидела красная как маков цвет.

Лекарь смазал рану пахучей мазью, от которой я едва не подпрыгнула.

– Ой!

– Болит? – спросил он без малейшего сочувствия.

– Нет, я просто решила поддержать разговор.

Рис, стоявший у двери, прыснул.

Адриан даже не обернулся.

– Рис, выйди.

Мальчишка сразу посерьёзнел.

– Да, милорд.

Он вышел, но я была почти уверена, что остановился за дверью. Потому что сама на его месте сделала бы то же самое.

Лекарь перевязал ладонь и ткнул пальцем в мою сторону.

– Три дня не использовать родовую магию.

Я посмотрела на Адриана.

– А если придётся?

– Тогда сначала подумай, – сказал лекарь. – Хотя по лицам Вейров я вижу, что совет бесполезный.

И ушёл.

Я посмотрела ему вслед.

– Он всегда такой приятный?

– Нет, – сказал Адриан. – Сегодня старался.

Я не выдержала и всё-таки улыбнулась.

Кабинет у дяди был совсем не похож на кабинет Рована. У Рована всё стояло ради впечатления: блестящие чернильницы, идеально подобранные книги, кресла для важных гостей. Здесь книги торчали неровно, на столе лежали карты, две чашки с остывшим кофе и кинжал поверх каких-то счетов.

Человек, который работает, а не изображает власть.

Через два часа в кабинет вошёл поверенный Грейвс.

Я узнала его по имени раньше, чем по лицу. Высокий, худой, с острым носом, внимательными глазами и папками в руках. Живой. Совсем не умерший от лихорадки, как в той жизни, которую я помнила.

Мне стало так странно, что я едва не встала.

Он поклонился.

– Леди Вейр.

– Мастер Грейвс.

– Рад, что письмо наконец дошло.

Вот и всё. Простая фраза. Без обвинений. Без «где же вы были раньше». Без попытки сделать мне больно.

От этого стало только хуже.

– Я тоже, – сказала я. – Поздно, но рада.

Грейвс разложил передо мной семь запечатанных папок.

Семь.

Мне уже не нравилось это число.

– Если вы готовы узнать, сколько у вас украли, начнём с имени первого вора.

Я посмотрела на дядю.

Адриан сел напротив и сложил руки на груди.

– Я предупреждал. Правда редко приходит одна.

– Да уж, – пробормотала я. – Обычно она приходит с папками.

Грейвс поднял бровь.

Адриан вдруг коротко усмехнулся.

И почему-то от этого стало легче открыть первую папку.

На верхнем листе стояла подпись Селесты.

Матери.

Я застыла.

Мама всегда подписывалась красиво. Буква «С» у неё выходила похожей на завиток ленты. В детстве я пыталась повторять, портила бумагу, злилась, а она смеялась и говорила, что у меня рука отца: слишком резкая для изящных линий.

Теперь эта изящная подпись стояла на документе о передаче части северных доходов под временное управление графа Элсмера.

Временное.

Как удобно.

Я уже знала, что временное в руках Рована быстро становится вечным.

Рядом стояла печать.

Не Элсмеров.

Не Вейров.

Герцога Кассиана Морвена.

Я медленно подняла глаза.

– Кассиан? – спросила я, хотя ответ лежал передо мной.

Адриан смотрел внимательно.

– Ты его знаешь?

В первой жизни – муж.

В нынешней – почти незнакомый герцог, которого я ещё даже не должна была близко подпустить.

По документу выходило, что он уже стоял рядом с Рованом.

Ещё до помолвки.

Ещё до прогулок.

Ещё до первого письма, где он напишет: «Мне кажется, мы с вами похожи одиночеством».

Я почти рассмеялась.

Одиночеством.

Какое милое название для ловушки.

– Знаю, – сказала я.

Голос прозвучал спокойно. Даже слишком.

Адриан чуть наклонил голову.

– Насколько?

Я посмотрела на подпись матери. Потом на печать Кассиана.

В груди что-то оборвалось не резко, а устало. Будто эта боль уже случалась, просто теперь пришла за подтверждением.

– Достаточно, чтобы больше никогда не верить его письмам.

Грейвс молча положил рядом вторую папку.

Я не открыла её сразу.

Сначала провела пальцем по перевязанной ладони и вдруг поняла: кровь уже перестала идти.

А вот правда – только начала свой путь ко мне.