Текст книги "До моей смерти восемь лет (СИ)"

Автор книги: Марина Исайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

До моей смерти восемь лет

Глава 1. День казни

Глава 1. День казни

В день своей смерти я думала не о боли.

Боль успела надоесть раньше. Она жила во мне давно: в пальцах, которые дрожали над чашкой; в висках, где по вечерам стучало так, будто кто-то изнутри бился в закрытую дверь; в груди, где магия рода Вейр отзывалась всё тише.

Сначала я верила лекарям.

Они приносили настойки в тёмных флаконах, переглядывались у моей постели и говорили, что у северной крови бывают слабые периоды. Мой муж кивал с таким серьёзным лицом, словно лично изучал все болезни королевства, и советовал больше отдыхать. Мать писала, что молодым женщинам вредно волноваться. Ливия плакала у меня на плече и просила не спорить с Кассианом.

Я слушала всех.

Смешно, правда?

На площади я стояла уже без права спорить. Запястья стягивали серебряные цепи. Кожа под ними горела, но я упрямо держала спину прямо. Не из гордости даже. Из вредности. Пусть хоть палачу придётся признать, что я не упала к его ногам до удара клинка.

Народу собралось много.

Слишком много для женщины, которую, как уверяли судьи, все давно презирали. Торговцы закрыли лавки, ученики сбежали с занятий, дамы из хороших домов стояли под навесами и прятали лица за кружевными платками. Кто-то пришёл посмотреть на казнь предательницы. Кто-то – убедиться, что древний род Вейр правда можно поставить на колени.

А кто-то, возможно, надеялся, что приговор отменят.

Я тоже надеялась. До последней недели. Потом до последнего дня. Потом до последнего часа.

Глупая привычка. Надежда вообще умирает невоспитанно поздно.

– Держись достойно, – сказал Кассиан.

Мой муж стоял у края помоста. Парадный чёрный мундир сидел на нём безупречно. Золотая застёжка у горла сверкала так ярко, что мне захотелось рассмеяться. В день моей казни он выглядел лучше, чем в день нашей свадьбы.

Герцог Кассиан Морвен.

Мужчина, ради которого я когда-то поссорилась с дядей. Мужчина, ради которого подписывала бумаги, не читая до конца, потому что «семья должна доверять». Мужчина, который гладил меня по руке и говорил, что я слишком много думаю.

Теперь он смотрел на меня устало.

Не виновато. Не зло. Не с жалостью.

Устало.

Словно моя смерть испортила ему расписание.

– Я стараюсь, – ответила я.

Голос хрипнул. После тюрьмы голос вообще стал чужим. Там было сыро, пахло плесенью и старым железом. В первые дни я пыталась требовать встречи с королём. Потом с судьёй. Потом с мужем. Потом хотя бы с матерью.

В конце просила воды.

Воды давали чаще, чем правду.

Кассиан чуть нахмурился. Ему никогда не нравилось, когда я отвечала не так, как положено. Даже сейчас, перед плахой, он ждал от меня покорной тишины.

За его плечом стояла Ливия.

Моя лучшая подруга.

Сестра не по крови, как я любила говорить в юности. Тогда мне казалось, что такие слова звучат красиво и что дружба держится крепче родства. Мы вместе учились танцевать, вместе смеялись над строгими наставницами, вместе придумывали, какие платья наденем на первый бал.

Ливия плакала.

Конечно, плакала.

Она всегда умела плакать так, что рядом с ней хотелось извиниться даже за чужой проступок.

На её шее лежал мой кулон.

Белый ворон в терновом круге. Родовой знак Вейров. Отец подарил мне кулон в день пятнадцатилетия и сказал, что в нём спрятана малая защита крови. Я тогда крутилась перед зеркалом и думала только о том, подходит ли серебро к новому платью.

Кулон пропал за неделю до ареста.

Я искала его весь вечер. Ливия помогала. Она заглядывала под подушки, открывала шкатулки, успокаивала меня и клялась, что украшение найдётся.

Нашлось.

На её груди.

Я посмотрела на кулон, потом на Ливию.

– Тебе идёт, – сказала я.

Она вздрогнула. Слёзы на её щеках блестели вполне правдоподобно.

– Элиана…

– Не надо. Хоть сейчас не надо.

Ливия сжала пальцы на ткани платья. Тёмно-синего, свободного у талии.

Я заметила живот раньше. Ещё когда её подвели ближе к помосту. Просто разум отказывался складывать простые вещи в один ответ. Платье. Рука на животе. Кассиан, стоящий чуть впереди, будто закрывает её от ветра.

Я посмотрела на мужа.

Он отвернулся.

Вот и весь ответ.

– Давно? – спросила я.

Ливия вытерла слёзы. Осторожно, чтобы не испортить лицо.

– Ты правда хочешь говорить о таком сейчас?

– А когда ещё? Завтра мне будет неудобно.

У Кассиана дрогнула щека.

Ливия опустила взгляд.

– Ребёнок Морвенов должен родиться у женщины, которая умеет выживать.

Как интересно.

Я прожила двадцать семь лет и только на собственной казни узнала, что выживание теперь считается добродетелью, если ради него можно предать подругу.

– Значит, ты справилась, – сказала я.

Она побледнела сильнее. На миг я почти поверила, что ей стыдно. Потом вспомнила письма, свидетелей, флакон с ядом в моей шкатулке и передумала.

Стыд редко носит чужие украшения.

На площади кто-то выкрикнул:

– Леди Вейр невиновна!

Толпа зашумела. Стражники сразу двинулись туда, откуда донёсся голос. Люди расступались неохотно, но быстро: никто не хотел получить древком копья по рёбрам ради чужой беды.

Я успела увидеть седого мужчину с рассечённой бровью.

Томас.

Старый управляющий моего отца. Мне говорили, что он уехал из столицы после болезни. Потом – что умер. Потом я перестала спрашивать, потому что в доме Морвенов вопросы считались дурным тоном, особенно мои.

Томас стоял в толпе и смотрел на меня так, будто я всё ещё была дочерью его господина, а не осуждённой преступницей.

Глупо.

От одного взгляда захотелось заплакать сильнее, чем от приговора.

Меня не забыли. Меня просто отрезали от тех, кто мог бы вспомнить.

На помост поднялся верховный судья. Красная мантия тащилась по мокрым доскам. Накануне всю ночь шёл дождь, и площадь ещё не успела высохнуть. Хорошая погода для казни: грязь, серое небо и воздух, от которого кости сводило.

Судья развернул свиток.

Я знала текст почти наизусть. За последние дни его читали столько раз, будто повторение могло сделать ложь законной.

Меня обвиняли в измене короне, связи с северными мятежниками, передаче тайных дорог через перевал Мёрзлой реки и отравлении наследного принца.

Смешно.

Я даже дорогу к дворцовой кухне нашла бы не с первого раза, если бы меня попросили.

Но у суда были письма с моей печатью. Почерк почти мой. Слова, которых я никогда не писала. Обещания, которых никогда не давала.

Были свидетели. Двое слуг, которых я не помнила. Один конюх, якобы видевший меня у дворцовых ворот в ночь отравления. Горничная, уверявшая, что принесла мне флакон из тёмного стекла.

Флакон потом нашли в моей шкатулке.

Между письмами от отца и засохшей веткой северного терновника.

На пробке оставался слабый след родовой магии Вейр.

Самым страшным оказался бокал принца. На серебряном ободе маги суда нашли белого ворона – почти невидимого, но достаточного для приговора.

Родовая печать не лжёт, сказал судья.

Кровь всегда узнаёт руку хозяйки.

Я тогда чуть не рассмеялась прямо в зале. Моя магия едва отзывалась даже на кулон. Иногда я не могла зажечь родовую свечу без головокружения. Зато для яда, дворцового бокала и северного заговора силы у меня, оказывается, нашлись.

Удивительная болезнь. Вредила только мне, но помогала моим врагам.

– Элиана Селеста Вейр, – начал судья.

Я вздрогнула от второго имени.

Селеста.

Мать стояла под навесом для знати. Белое лицо, сжатые губы, пальцы на рукаве отчима. Рован Элсмер держал её под руку заботливо и красиво. Он всегда умел выглядеть достойно в чужой беде.

Наши взгляды встретились.

Рован едва заметно склонил голову.

Почти поклон.

Почти насмешка.

Я боялась его с четырнадцати лет. Не так, как боятся крика или удара. Рован не кричал. Не бил. Он был намного аккуратнее. Забирал право распоряжаться деньгами, читать письма, говорить с поверенными, видеться с дядей. Потом объяснял мягко:

«Твой отец оставил дела в беспорядке, дитя. Я лишь пытаюсь помочь».

Помощь Рована всегда начиналась с моего согласия и заканчивалась тем, что мне уже ничего не принадлежало.

Мать выбирала верить ему.

Сначала ради спокойствия. Потом по привычке. Потом, наверное, ради собственной красивой жизни, где не надо было слышать неудобную дочь.

– За преступления против короны, крови и закона, – голос судьи разнёсся над площадью, – вы лишаетесь имени, титула и права на погребение в родовой земле.

Толпа загудела.

Вот где стало больно.

Не цепи. Не холод. Не близкая смерть.

Родовая земля.

Северный обрыв. Каменная усыпальница Вейров. Белые вороны на крыше перед бурей. Отец, который однажды взял меня на руки и сказал, что дом держит даже тех, кто ушёл слишком далеко.

Меня лишали не жизни.

Меня вырывали из рода.

– Подождите!

Крик пришёл с дальнего конца улицы.

Сначала я решила, что кто-то из толпы снова не выдержал. Потом стражники у ворот дрогнули, и чёрный конь прорвался сквозь оцепление. Люди закричали, отхлынули к стенам. Конь встал на дыбы, всадник удержался чудом, а тени под арками потянулись за ним, будто живые.

Я узнала магию раньше, чем лицо.

Каэль Арден.

Командующий теневой гвардии короны. Человек, которого боялись за глаза и приглашали к столу с улыбкой, потому что боялись ещё сильнее. Человек, которому я когда-то отказала, не дав даже толком объясниться.

В моей памяти он был не таким, как в сплетнях.

Был вечер в королевской библиотеке, когда Кассиан ушёл говорить с послами и забыл, что привёл жену. Каэль молча подал мне плащ. Не спросил, почему я одна. Не предложил проводить так, чтобы потом весь двор шептался. Просто положил плащ рядом и ушёл.

Был зимний сад. Пьяный маркиз схватил меня за запястье, а Каэль появился за его спиной и сказал всего одно слово:

– Отпустите.

Маркиз отпустил.

Было письмо без подписи: «Не пейте настойку перед советом».

Я показала его Кассиану.

Он долго молчал, потом поцеловал меня в лоб и сказал, что у Арденов странное чувство заботы.

Настойку я выпила.

Каэль спрыгнул с коня, не дожидаясь полной остановки. Плащ был порван. На груди темнела кровь. Его кровь, не чужая. Он шёл к помосту так быстро, что стражники отступали раньше, чем успевали вспомнить о приказе.

– Приговор незаконен, – сказал он.

Голос сорвался. Ни дворцовой холодности, ни той тишины, за которую его ненавидели придворные. Только злость. Живая, страшная, настоящая.

Судья побледнел.

Кассиан шагнул вперёд.

– Лорд Арден, вы нарушаете приказ короны.

Каэль посмотрел на него.

Я никогда не видела, чтобы на человека смотрели так. Без крика. Без угроз. Словно решение уже принято, осталось только выбрать способ исполнения.

– Я видел письма, Морвен. Настоящие.

Ливия застыла.

Рован Элсмер впервые за утро перестал выглядеть спокойным.

Поздно, подумала я.

Самое обидное слово в мире.

Поздно.

Каэль поднялся на первую ступень помоста. Стражники окружили его, но никто не решался коснуться. Он был не просто воином. Он был тенью короля, человеком, которому доверяли грязные тайны трона. Такие люди редко приходят на площадь без причины.

– Элиана, – произнёс он.

Не леди Вейр. Не герцогиня Морвен. Только имя.

В прошлом меня раздражало, как он произносил его: тихо, ровно, будто бережно. Я считала такую манеру опасной. Рядом с Кассианом всё было понятнее. Там были правила, улыбки, гостиные, письма, семейные договорённости.

И палач в белых перчатках в конце.

– Зачем вы пришли? – спросила я.

Каэль остановился передо мной. Вблизи стало видно, как тяжело ему стоять. Правая рука прижата к боку. Между пальцами проступала кровь.

– Не надо, – сказала я. – Уже поздно.

Он покачал головой.

– Нет.

Я почти разозлилась.

– Посмотрите на меня.

Он посмотрел.

И я не увидела жалости.

За одну только такую малость можно было простить многое. Жалость унижает хуже грязи. Каэль смотрел так, будто я всё ещё человек. Всё ещё могу злиться. Всё ещё могу ненавидеть. Всё ещё могу выбирать, пусть даже выбор сократился до последнего вдоха.

– Я должен был вмешаться раньше, – сказал он. – Восемь лет назад. В день, когда ты выбрала его.

Кассиан резко выдохнул.

– Уведите его.

Тени у ног Каэля поднялись. На миг площадь потемнела, будто небо провалилось ниже крыш. Стражники отступили. Кто-то закричал. Ливия спряталась за Кассиана, но он не сразу положил руку ей на плечо.

Я вдруг поняла простую вещь.

Мой муж боялся.

Не меня. Не суда. Не скандала.

Каэля.

– Я не просила спасать меня, – сказала я.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Каэль усмехнулся. Улыбка вышла плохая. Горькая. Почти злая.

– Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни.

Мне нечего было ответить.

Потому что правда всегда звучит грубо, когда приходит без приглашения.

Судья поднял руку.

На башне ударил колокол.

Раз.

Толпа затихла сразу. Даже ветер, кажется, притворился воспитанным.

Два.

Каэль шагнул ко мне, но цепи на моих запястьях вспыхнули серебром. Магия суда. Закон, вплетённый в металл. Такие цепи нельзя было разорвать простой силой, даже теневой.

Три.

Я повернулась к матери.

Селеста плакала. Красиво, беззвучно. Рован держал её под руку.

– Мама, – сказала я.

Она зажмурилась.

Ни слова.

Вот и всё.

Иногда человек умирает не от клинка. Иногда достаточно, чтобы мать закрыла глаза.

Четыре.

Ливия что-то прошептала Кассиану. Он не ответил. Смотрел только на Каэля. На тени. На письма, о которых тот сказал. Их план не предусматривал свидетеля с кровью на мундире и правдой в руках.

Жаль, что я поняла схему за несколько ударов до конца.

Пять.

Палач подошёл ближе.

На руках у него были белые перчатки. Не грубые, не кожаные, не рабочие. Белые. Чистые. В королевстве считали, что кровь знати не должна пачкать исполнителя приговора. Какая забота. Какая тонкая мерзость.

Простолюдина могли бросить на плаху в грязной рубахе. Женщину древнего рода казнили торжественно: с вымытым клинком, зачитанным приговором и приличными перчатками.

Я вдруг подумала, что надо было испачкать их нарочно.

Шесть.

Каэль бросился вперёд.

Серебряные копья ударили в тень. Тень дёрнулась, словно живая, и он упал на одно колено. Кровь капнула на доски помоста. Стражники кричали. Судья отступил. Кассиан побледнел.

– Элиана!

Семь.

Я улыбнулась Каэлю.

Не потому, что стало легче. Ничего уже не могло стать легче.

Просто среди всей этой красивой лжи нашёлся один человек, который пришёл. Поздно, раненый, почти без шансов – но пришёл.

Восемь.

Палач поднял клинок.

Я закрыла глаза.

В темноте вспыхнул родовой знак: белый ворон, терновый круг, капля крови на серебряном клюве.

Отец говорил мне старую фразу. Я тогда была маленькой, сидела у него на коленях и пыталась понять, почему взрослые так серьёзно относятся к словам.

«Если кровь рода предана клятвой, клятва расторгается смертью».

Я вспомнила голос отца так ясно, будто он стоял рядом.

– Кровь Вейр не прощает, – прошептала я.

Девять.

Где-то рядом Каэль зарычал от боли.

Десять.

Клинок опустился.

Я думала, смерть будет тишиной.

Не угадала.

Сначала был крик. Мужской. Сорванный. Такой страшный, что толпа замолчала даже во сне, если кто-то там потом смог спать.

Потом площадь перевернулась.

Серое небо стало чёрным. Чёрное – белым. Белый ворон расправил крылья над моим лицом.

Я падала не вниз.

Назад.

Сквозь холод. Сквозь боль. Сквозь голоса, которые уже не имели власти.

Я должна была понять раньше.

Я должна была читать письма сама.

Я должна была верить не ласковым словам, а тем, кто приходил без выгоды.

Последней мыслью стало не имя Кассиана. Не лицо Ливии. Не слёзы матери.

Каэль.

Я открыла глаза.

Надо мной висел шёлковый балдахин цвета утреннего жемчуга.

Я лежала в своей старой спальне в доме Элсмеров.

Не в тюрьме.

Не на площади.

На запястьях не было цепей. Я резко подняла руки к лицу и едва не рассмеялась. Кожа целая. Ни ожогов, ни следов серебра. Шея тоже не болела. Сердце билось так громко, будто кто-то запер в груди испуганную птицу.

Я села слишком быстро. Перед глазами потемнело.

Комната была прежней.

Белые занавеси. Узкий письменный стол у окна. Фарфоровая ваза с розами. Розы – любимые цветы матери. Я всегда ненавидела их запах и никогда не говорила вслух. В доме Элсмеров не любили лишней честности.

На туалетном столике лежала щётка с перламутровой ручкой. Рядом – раскрытая книга с закладкой. Моя книга. Та самая, которую я читала в девятнадцать лет и бросила на середине, потому что Кассиан прислал первое приглашение на прогулку.

Кассиан.

Я посмотрела на левую руку.

Безымянный палец был пуст.

Без кольца Морвенов.

Дверь распахнулась.

– Леди Элиана, вы проснулись?

В комнату вбежала служанка с подносом. Совсем юная. Рыжеватые волосы выбились из-под чепца, на рукаве пятно от чая.

Нелли.

Я помнила её старше, бледнее, с испуганными глазами. Через три года её обвинят в краже броши Селесты. Через неделю после позорного увольнения она исчезнет. Мне скажут, что девушка сама уехала к родственникам.

У нас в доме все неудобные люди почему-то сами куда-то уезжали.

Я вцепилась пальцами в край одеяла.

– Какой сегодня день?

Нелли моргнула.

– Двадцать седьмой день месяца ворона, миледи.

– Год.

– Семьсот двенадцатый от коронации Аларда.

Воздух будто кончился.

Семьсот двенадцатый.

Восемь лет.

До казни – восемь лет.

До брака с Кассианом – три года.

До возвращения Ливии в мою жизнь – четыре дня.

До письма дяди Адриана, которое я в прошлой жизни сожгла, – один день.

Я закрыла глаза.

Потом открыла.

Комната никуда не исчезла.

Нелли стояла у двери и смотрела на меня так, будто ждала приказа позвать лекаря, священника или сразу гробовщика.

– Миледи? Вам дурно?

Я посмотрела в зеркало напротив кровати.

Из отражения на меня смотрела девятнадцатилетняя девушка. Бледная, слишком тонкая, с длинными серебристо-русыми волосами и глазами цвета зимнего моря. Ещё без тюремной худобы. Ещё без пустоты во взгляде. Ещё без привычки ждать разрешения на вдох.

Живая.

Я медленно коснулась шеи.

Кожа тёплая.

Целая.

Губы дрогнули.

Не улыбка.

Оскал.

Нелли попятилась.

– Позови камеристку, – сказала я.

– Да, миледи. Какое платье приготовить?

Я откинула одеяло и опустила ноги на пол. Пол оказался холодным. Приятно холодным. Настоящим.

– Чёрное.

Нелли застыла.

– Чёрное? Но сегодня завтрак с госпожой графиней и графом Элсмером.

– Знаю.

– Граф не любит…

– Графу придётся привыкнуть.

Глава 2. Восемь лет назад

Глава 2. Восемь лет назад

Я осталась одна.

За окном сад Элсмеров сиял утренней росой. Белые розы качались на ветру, аккуратные, ухоженные, посаженные вместо северного терновника. Рован приказал выкорчевать старые кусты через месяц после свадьбы с моей матерью. Сказал, что они портят вид.

Терновник жгли во дворе до вечера.

Я тогда плакала в спальне и думала, что плачу из-за цветов.

Нет.

Даже в четырнадцать я понимала, что с корнями вырывают не кусты.

На туалетном столике блеснуло серебро.

Кулон.

Белый ворон в терновом круге.

Я подошла к столику, взяла украшение и сжала в ладони так крепко, что края впились в кожу. Маленькая боль вернула голову на место.

В первой жизни я потеряла кулон за неделю до ареста.

Во второй – не сниму даже во сне.

Я застегнула цепочку на шее.

Серебро легло у сердца холодным обещанием.

В дверь осторожно постучали.

– Миледи? – голос камеристки дрожал. – Можно?

– Входи, Марта.

Девушка вошла с чёрным платьем на руках. Она выглядела моложе, чем я помнила. В двадцать два человека ещё верит, что аккуратность и честная служба способны защитить от чужой власти.

Марта не знала, что через год Рован отправит её в прачечную за «дерзость». Не знала, что через два года пропадёт из дома. Не знала, что прежняя я спросит о ней слишком поздно.

Я знала.

И мне очень не нравилось, сколько людей вокруг меня ещё не знали своего будущего.

– Может, голубое? – осторожно предложила Марта. – Госпожа графиня велела…

– Чёрное.

– Граф сочтёт наряд вызывающим.

– Граф много чего считает своим делом.

Марта замолчала.

Я смотрела на себя в зеркало, пока она застёгивала платье. Ткань была плотной, строгой, без жемчуга у горла. В первой жизни я не любила его. Мать однажды сказала, что в чёрном я становлюсь похожа на отца.

Тогда я сняла платье.

Сейчас поняла: лучшего комплимента она мне не говорила.

– Волосы ниже, – сказала я. – Без жемчуга.

– Но госпожа графиня…

– Передай госпоже графине, что у меня проснулся вкус.

Марта замерла с лентой в руках.

Я почти усмехнулась. В доме Элсмеров даже вкус принадлежал не мне.

Пока она заплетала волосы, я рассматривала комнату внимательнее. Письменный стол. Шкатулка. Ключи. Маленький кинжал для вскрытия писем с белым вороном на рукояти. Отец подарил его вместе с кулоном.

– Кто сегодня подаёт завтрак? – спросила я.

– Томас и Нелли, миледи.

Томас.

Значит, он ещё в доме.

– После завтрака пришли ко мне Томаса. Одного.

Марта подняла глаза в зеркале.

– Да, миледи.

– И ещё. С сегодняшнего дня все письма на моё имя несут сначала мне. Не графине. Не графу. Мне.

– Но распоряжение по дому…

Я повернулась.

– Я – Элиана Вейр. Запомни сама и скажи тем, кто забыл слишком быстро.

Марта присела в реверансе.

Испуганно. Но всё же присела.

Для утра после смерти неплохое начало.

Коридоры дома Элсмеров пахли воском, лилиями и чужим порядком. В первой жизни я считала дом красивым. Светлый камень, высокие окна, зеркала в золочёных рамах. Позже поняла: красота здесь работала как предупреждение. Гость видел дорогие ковры, ровные букеты, слуг с опущенными глазами – и сразу верил хозяину.

Кому поверят раньше: безупречному графу или девушке, у которой, как все говорят, нервы?

У лестницы стояли две горничные. Увидев чёрное платье и кулон Вейров, обе опустили головы.

Слуги видят всё.

Жаль, я поняла слишком поздно.

Теперь – вовремя.

В малой солнечной гостиной уже сидела мать.

Селеста Вейр, ставшая графиней Элсмер, выглядела так, словно утро придумали ради неё. Светлые волосы уложены мягкими волнами. Платье цвета сливок. На лице привычная нежная усталость женщины, которую все обязаны беречь.

Рован стоял у окна с чашкой кофе.

Высокий, сухой, красивый неприятной красотой тонкого ножа. Ни одной лишней складки на одежде, ни одного резкого движения. Он умел входить в комнату так, что остальные невольно начинали говорить тише.

Он повернулся первым.

Взгляд скользнул по платью, по кулону, по лицу.

На кулоне задержался дольше.

– Доброе утро, дитя, – сказал он.

Дитя.

Одно слово, которым меня годами ставили ниже стола.

Не наследница. Не леди Вейр. Не дочь своего отца.

Дитя, которому нужен взрослый мужчина с ключами от всех дверей.

Я подошла к столу.

– Доброе утро, граф Элсмер.

Чашка застыла у его губ.

Мать подняла глаза.

– Элиана.

В её голосе уже звучало предупреждение. Мягкое. Почти ласковое. Прежняя я сразу бы села, извинилась за платье и постаралась больше не тревожить утро.

Я спокойно разложила салфетку на коленях.

– Ты плохо выглядишь, – сказала Селеста. – Тебе снились кошмары?

Кошмар длился восемь лет.

– Да.

Мать вздохнула с облегчением. Объяснение нашлось. Удобное, приличное, без нужды слушать меня по-настоящему.

– Вот почему ты выбрала такой наряд. После смерти отца прошло пять лет, милая. Траур не должен возвращаться всякий раз, когда тебе тяжело.

Я налила чай.

Рука не дрогнула.

– Я не в трауре по отцу.

Рован улыбнулся.

– Рад слышать. Прошлое полезно помнить, пока оно не начинает управлять живыми.

– Я надела чёрное по будущему.

Селеста нахмурилась.

– Что за странные слова?

– Дурной сон, мама.

Слово «мама» раньше само просилось на язык. Во время грозы. Болезни. Ожидания отца с северной дороги. Потом стало тяжелее. После площади – почти чужим.

Но для завтрака в доме Элсмеров подходило.

Рован сел напротив.

Томас подал ему тарелку, затем отступил к стене. Седые виски. Рассечённой брови ещё нет. Через восемь лет на площади я увижу кровь на том же месте.

Я встретилась с ним взглядом.

Томас едва заметно опустил подбородок.

Он помнил моего отца.

Хорошо.

Память тоже оружие. Только её надо вынуть из ножен.

– Я слышал, вчера ты снова отказалась смотреть бумаги управляющего, – сказал Рован. – Молодой наследнице полезно понимать счета своего рода.

– Полностью согласна.

Он чуть приподнял бровь.

В первой жизни я ответила иначе: сказала, что не разбираюсь в цифрах. Он улыбнулся и произнёс: «И не должна, пока рядом есть семья».

Через два месяца мать подпишет доверенность на временное управление частью активов Вейр. Через год временное станет почти полным. Мне оставят деньги на платья и право благодарить.

– Значит, после обеда мы займёмся бумагами вместе, – продолжил Рован. – Я объясню основные положения.

– Не нужно.

Селеста положила вилку на тарелку.

– Элиана.

– Я приглашу независимого поверенного дома Вейр. Пусть подготовит свод по счетам, землям, долгам и переводам за последние пять лет.

Тишина упала быстро.

Даже розы за окном будто перестали шевелиться.

Рован смотрел на меня внимательно. Почти ласково. Врач так смотрит на больного, который назвал неправильный день недели.

– Боюсь, поверенный твоего отца давно отошёл от дел.

Ложь.

Мастер Грейвс не отошёл. Его отстранили. Письма возвращали нераспечатанными. Позже он умрёт от лихорадки в маленьком доме у городской стены, а в доме Элсмеров никто даже не наденет тёмную ленту.

– Я решу, к кому обратиться.

Рован улыбнулся уже тоньше.

– Кто посоветовал тебе такие меры?

– Отец.

– Твой отец умер, когда ты была ребёнком.

– Но успел научить меня читать.

Селеста резко встала.

– Хватит. Я не понимаю, откуда такая жестокость.

Жестокость.

Я повернула голову.

Мать прижимала пальцы к груди. В глазах уже блестели слёзы. Красиво. Безупречно. Почти как в день казни.

– Я говорю о своих правах.

– Ты говоришь так, будто мы враги.

Я посмотрела на неё долго.

– А разве нет?

Она отшатнулась.

Рован поднялся. Без спешки. С выражением мужчины, которому приходится защищать слабую жену от неблагодарной дочери.

– Элиана, извинись перед матерью.

В первой жизни я извинилась бы уже трижды.

Теперь положила ладонь на кулон.

Серебро потеплело под пальцами.

– За вопрос не извиняются.

– За неблагодарность – да.

Он подошёл ближе. От него пахло кофе, дорогим мылом и мятными пастилками. Я помнила тот же запах в день, когда он убеждал меня согласиться на брак с Кассианом.

«Герцог Морвен даст тебе защиту, дитя».

Защита ждала меня на чёрном помосте.

– Ты плохо спала, – сказал Рован мягко. – Тебя тревожит приближающийся сезон. Юным девушкам свойственны резкие страхи.

– Вы так часто называете мои мысли страхами, граф, что однажды сами поверите.

Его глаза потемнели.

На миг маска треснула. Совсем чуть-чуть. Но я прожила рядом достаточно долго, чтобы узнать настоящий гнев под вежливостью.

– Я забочусь о тебе.

– Нет. Вы управляете тем, что вам не принадлежит.

Селеста резко вдохнула.

– Элиана!

Рован поднял руку, останавливая её.

– Пусть говорит. После дурного сна человеку нужно выплеснуть яд.

Яд.

Как удачно.

Я улыбнулась.

– Согласна. Яд нельзя держать внутри.

Он понял не всё. Но почувствовал край.

– Томас, – сказала я, не отводя взгляда от отчима.

Старый лакей шагнул вперёд.

– Да, миледи.

– После завтрака принесите в мой кабинет журнал входящей корреспонденции за последний месяц. И ключ от нижнего почтового шкафа.

Рован повернулся к нему.

– Томас, распоряжения по почте проходят через моего управляющего.

– Больше нет, – сказала я.

Лакей застыл между нами.

Я не ждала мгновенной верности. Люди, которых годами приучали бояться, не бросаются в бой после первой красивой фразы. Им нужно доказательство, что новый хозяин выдержит удар.

– Томас, – повторила я. – Вы служили моему отцу?

– Да, миледи.

– Присягали дому Вейр?

Он выпрямился.

– Да, миледи.

– Тогда я жду журнал через полчаса.

Томас поклонился.

– Будет исполнено.

Рован не остановил его.

Умный враг не начинает войну при свидетелях, пока не знает, сколько свидетелей уже потерял.

Селеста снова села. Пальцы дрожали над салфеткой.

– Ты стала чужой за одну ночь.

Я почувствовала усталость.

Не жалость. До жалости мне ещё далеко.

Передо мной сидела женщина, которая через восемь лет отвернётся на площади. Женщина, чьё имя дали мне вторым, словно имя могло заменить материнство.

– Нет, мама. Я просто перестала быть удобной.

Она закрыла лицо рукой.

Рован склонился к ней.

– Не тревожься. Я поговорю с Элианой позже.

– Нет, – сказала я.

Он медленно повернул голову.

– Прости?

– Наедине мы больше не разговариваем. Все беседы – при свидетелях.

Селеста прошептала молитву.

Рован тихо рассмеялся.

– Дитя, ты выставляешь меня чудовищем.

Я поднялась.

– Чудовищам часто мешает зеркало.

Разрешения выйти я не стала ждать.

В коридоре воздух показался холоднее. Или кровь наконец перестала кипеть.

Марта стояла у стены с таким видом, будто молилась сразу всем богам. Увидев меня, отступила.

– Миледи…

– В мой кабинет.

Мы пошли молча.

У поворота я остановилась. В конце коридора, рядом с высокой вазой, стоял мальчик-паж лет четырнадцати. Бледный. Слишком неподвижный. В первой жизни он потом станет человеком управляющего Рована. Или уже был им.

– Как тебя зовут?

Мальчик вздрогнул.

– Финн, миледи.

– Финн, передай управляющему: все ключи от комнат, где хранятся бумаги Вейр, должны лежать у меня до полудня.

– Но господин Берн…

– Если господин Берн захочет возразить, пусть придёт лично. И захватит документы, на основании которых удерживает ключи.

Финн сглотнул.

– Да, миледи.

Он побежал так быстро, словно за ним пустили собак.

Марта шла рядом, не поднимая глаз.

– Вы правда хотите смотреть бумаги сами?

– Да.

– Там много печатей, счетов, старых договоров…

– Значит, начнём с тех, которые кто-то очень не хочет показывать.

Мой кабинет находился в восточном крыле. В первой жизни я почти им не пользовалась. Комната казалась скучной: дубовый стол, книжные шкафы, карта северных земель на стене. После свадьбы Кассиан сказал, что молодой герцогине ни к чему девичьи бумаги, и кабинет закрыли.

Теперь я открыла дверь и замерла.

Карта всё ещё висела на стене.

Северный обрыв. Чёрный лес. Перевал Мёрзлой реки. Родовой замок, отмеченный серебряной точкой.

Дом.

Не дом Элсмеров, где розы душили свет.

Настоящий дом.

Я подошла к карте и коснулась пальцами северной границы.

– Марта, мне нужен список всех людей отца, которых уволили за последние пять лет.

– Не знаю, есть ли такой список.

– Тогда составим. Начни с тех, кого помнишь. И никому не говори.

– Даже госпоже графине?

Я обернулась.

– Особенно ей.

Марта побледнела, но кивнула.

Через полчаса Томас принёс журнал.

Не один.

За ним шёл худой мужчина с острым носом и связкой ключей на поясе. Управляющий Берн. Верный пёс Рована. В первой жизни он улыбался мне, пока уносил письма дяди.

– Леди Элиана, – сказал Берн. – Возникло недоразумение. Почтовый шкаф относится к общему управлению домом.

– Положите ключи на стол.

– Боюсь, без распоряжения графа…

– Вы получаете жалованье из средств Элсмеров или из счетов Вейр?

Он моргнул.