Текст книги "Прямо в сердце (СИ)"
Автор книги: Марина Дианова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 5
– Кто же тебя в путь собирал, девочка моя? – всплеснула я руками, глядя, во что оделась моя подруга для выхода в город.
Все ткани, из которых сшита одежда Ланат, были слишком лёгкими и деликатными, подходящими лишь для жаркого сухого климата. Даже в Южно-Русских землях пригодны они разве что на пару-тройку летних месяцев. Обувь из тонкой кожи, которая толком не убережёт ни от холода, ни от сырости. Роль тёплой одежды исполняла когда-то белая, но посеревшая от дорожной пыли просторная накидка с глубоким капюшоном.
– Никто, – девушка излишне безмятежно грациозно пожала плечами. – Что не так в моей одежде?
Пришлось объяснять, что чем дальше на север будет лежать их путь, тем холоднее будет погода.
– Там даже летом может выпасть снег. А жары, к которой ты привыкла на родине, не бывает никогда. В такой одежде ты там просто погибнешь, как нежный оранжерейный цветок, пересаженный в огород селянина.
– Другой у меня нет, – последовал равнодушный ответ.
Ох, как же мне хотелось пожелать хозяину Ланат чего-то прочищающего мозги, но хватит мне одной загубленной жизни на совести. О том, как господин Дамир ин Куфа неправ, можно было бы заявить и напрямую, но на востоке так дела не делают. Да и невместно молодой женщине указывать вою на ошибки его. Ерофей в это тоже вмешиваться не станет. Значит, буду действовать мирными методами. Хитростью и обходными манёврами.
Первым делом я отменила прогулку по городу, сославшись на срочные дела. Затем, попросила Анну о встрече, на которой изложила свой план и привлекла её в союзники.
Царица откровенно скучала. Иван вырос и не позволял матери нянчиться с собой, целыми днями пропадая в Академии. Здислава Красимировна – жена мадьярского посла, с которой они неплохо ладили, – с головой погрузилась в воспитание внука, а больше подруг у Анны не было. Как и родни, оставшейся на далёких берегах холодного Варяжского моря.
Предложению пригласить сарацина с его прекрасной спутницей на чай, обрадовалась, как ребёнок Рождеству.
– Вы, главное, не забудьте о погоде родного края рассказать и о том, как там одеваться следует, – в который раз напомнила я потенциальной свекрови.
– Не забуду, Даша. Лучше скажи, сладости османские подать или пирожков с разными вареньями? – с энтузиазмом планировала чаепитие Анна.
– Ватрушек и пирожков подать прикажите. Сласти эти они и дома ели, а наше печево им в диковинку будет, – посоветовала я, а потом вспомнила, что гостят сарацины во дворце не первый день. Наверное, и ватрушкам уже не удивятся.
Пока царица готовилась к приёму, я написала и отправила записку деду. Много писать не стала, просто спросила, когда и где могу с ним увидеться. Всей душой люблю Мирославу, благодарна ей за помощь, но княгинюшка дама эгоистичная. Если зайду в её дом, то с дедом только переглядываться сможем. А мне есть что ему рассказать и о многом спросить хочется.
– Что ж вы ничего не едите, гости дорогие? – преувеличенно заботливо спрашивала Анна сидящих за столом.
Не было в ней сейчас ничего величественно-царского. Гостеприимная хозяйка, рада, что её почтили визитом, с интересом слушает о странах дальних, о диковинках заморских. Да и самой есть что рассказать.
– Путь вам предстоит долгий и трудный, – тоном заправской сказительницы начала она. – Я молода тогда… вот как… Ланат? Как Ланат молода была. Плыли мы на лучших драккарах отца почти три месяца. И вам такое же предстоит. Путь по суше? Должно быть, есть, но он длиннее и опаснее водного. Да и сколько с собой на лошадках увезёшь? Что значит, вам много не требуется? Припасы, одежда теплая… Всё с собой везти придётся. Края там суровые, море холодное. А солнце хоть и светит летом круглые сутки, но не особо греет. Ты, девочка, у Даши спроси, как одеться в дорогу. Она у нас и мастерица знатная, и в путешествиях опыт имеет.
Общаться было непросто. Анна держала один из кристаллов артефакта в руке, второй был у Ланат. Склонясь к уху господина, девушка переводила слова царицы. «Рисковые ребята», – подумала я о сарацинах. Не зная языка, без охраны, проводника и переводчика пуститься в продолжительное и опасное странствие. Или действительно необходимость такая у Дамира? И девочку зачем-то за собой тащит.
Вопросов много, ответов нет. Ланат не склонна откровенничать, а с Дамиром Ерофей общается. Правда, больше в зале, где вои тренируются. Сарацин учит царевича каким-то приёмам сабельного боя и выматывает его так, что вчера вечером, провожая меня на женскую половину, муж даже на словах не посетовал о том, что ночью ему будет одиноко. Едва глаза открытыми держал.
Что удивило больше всего, так это то, что и подруга моя с ними железкой машет. Заглянула утром любопытство потешить и обмерла. Ланат с Ерофеем вдвоём наступали на Дамира, а тот с видимой лёгкостью отбивался от обоих разом. Да так быстро и ловко, что казалось, тенью скользит, а не в теле человеческом.
– Ты тоже так сможешь, лапушка? – спросила я у мужа, подавая ковш с терпким квасом, кивнув в сторону гостей.
– Никогда не смогу даже приблизиться к такому мастерству, – спокойно, без толики зависти ответил царевич. – Этому с четырёх-пяти лет учат. С утра до ночи каждый день натаскивают лет до двадцати. Даже если я магией увеличу скорость и усилю мышцы и связки, всё равно так не получится.
– Тогда зачем тебе это?
– Интересно, – обнял меня муж и легко чмокнул в губы. – Как же я соскучился, стрекозка!
Погрузившись в воспоминания, немного отвлеклась от рассказа Анны и когда царица меня позвала, даже вздрогнула.
– Ты же поможешь нашим гостям, Дарья?
Ответить я не успела. Дамир с поклоном и почтением попросил кристалл у хозяйки, протянул его мне, а второй забрал у Ланат.
– Досточтимая госпожа, – обратился сарацин ко мне, приложив руку к груди и почтительно склонив голову. – Я счастлив лицезреть твою небесную красоту и прикоснуться к твоей удивительной мудрости. Поистине счастлив будет царевич Ерофей, введя в свой дом такое редкое сокровище.
Мёд и патока восточных комплиментов… Бр-р-р-р… Вот что он сказать хочет? Попробуй пойми смысл в этой велеречивости. А ведь ему же ответить ещё надо, и с неменьшей цветистостью, иначе в глазах его выглядеть буду грубиянкой. Спас ситуацию Ерофей.
– Даша, что он говорит? – негромко спросил муж, хмуря брови. Уверена, что не понравилось ему, как Дамир на меня смотрит. Взыграло ретивое – ревнует лапушка. Но пока я собиралась с мыслями, как бы озвучить вступительную часть речи гостя, царевич протянул мне открытую ладонь, в которую я с радостью вложила кристалл.
Баба с возу – кобыле легче. В смысле, пусть мальчики сами разбираются, а я тем временем ещё один пирожок съем.
Разобрались и достаточно быстро.
– Досточтимый Дамир просит тебя помочь его… кхм… спутнице одежду для путешествия подобрать, – перевёл мне просьбу сарацина Ерофей.
Так я и думала. А чего там муж навоображал, пока пусть останется на его совести. Поговорим с ним об этом позже. Я не поклонница версии «Ревнует – значит любит». Ревнует, значит не уверен в себе. Ревнует, значит не верит человеку, который рядом. А без доверия какая любовь? Мука смертная для обоих.
– Помогу. Конечно, помогу. Завтра же поедем в «Стрекозку». Заодно и платье свадебное себе придумаю.
– Девочки, я с вами! – подхватилась Анна. – Даша, мне тоже нужно новое платье. Негоже посажёной матери в обносках на свадьбе быть.
Увидев, как мы с Ерофеем переглянулись, царица шутливо погрозила нам пальчиком:
– Забыли! Ещё когда я вам обещалась… Вспомнили?
Вспомнила! Вечер встречи Новолетья, нарядная Анна со свежим безупречным макияжем едет на бал в посольство, и мой страх, что заметит она невероятное сходство безродного студиозуса с Василием. Тогда-то и пообещала царица стать на нашей свадьбе посажёной матерью.
– У вас будет самое лучшее платье, матушка! – вырвалось у меня. Не думала, что так быстро смогу назвать свекровь “матушкой”, но случилось. Легко и естественно.
Приятно было, что царица помнит о слове, данном двум безродным сиротам несколько лет тому назад. И тут же закружились в голове идеи фасонов свадебных и нарядных платьев, разнообразие тканей и варианты отделки.
Вот! Знакомо, привычно и интересно. Степь – это тоже неплохо, но мой дом здесь. В Светлобожске.
Следующие две декады пролетели как один день.
Оказалось, я даже не осознавала, что в степи, при всей моей загруженности и частых поездках по стойбищам, жизнь была спокойной и размеренной. Всё же статус Хранительницы, дочери кагана, и десятка моей охраны давали некий буфер в общении с кочевниками. Никто не мог ввалиться ко мне в юрту в любое удобное для себя время, схватить за подол кафтана, привлекая внимание, или как-то ещё нарушить личное пространство.
А после очень эмоционального стихийного митинга в «Стрекозке» по случаю моего возвращения в мастерскую началось настоящее паломничество.
Вспомнив, как меня встретили, я тепло улыбнулась.
Царский выезд в столице знали, протокол посещения общественных мест венценосными особами тоже был известен. Поэтому в мастерскую Анна вошла только после того, как охранники из службы Грега шустро осмотрели помещения и с должным уважением, но настойчиво выпроводили лишних людей.
Мезислав Жданович, залихватски подкрутив ус, вытянулся во фрунт, Ружена и выскочившие в салон визажистки присели в глубоких реверансах. Остальные работницы под присмотром Сияны Всеградовны остались на своих местах.
Забавно было наблюдать из-за спины царицы приветственный ритуал. Обычно я в этом участие принимала с другой стороны.
– Вольно, – шутливо скомандовала венценосная гостья бывшему сотнику, но расслабились все.
Ружена, выпрямив колени и спину, подняла голову и встретилась со мной взглядом. Не веря своим глазам, она, забыв о правилах этикета, всплеснула руками:
– Даша?
Даже удивительно, что за те два дня, что прошли с нашего возвращения в столицу, слухи об этом из дворца не распространились по городу. Поэтому моё неожиданное появление вызвало такую реакцию.
Я умоляюще посмотрела на Анну, и она с доброй улыбкой кивнула: можно.
Ружена и Жданович обнимали меня в четыре руки. Людмила и Белослава с объятиями не лезли, но, томимые любопытством, топтались рядом. Экономка не скрываясь хлюпала носом и вытирала слёзы кружевным платочком, ветеран усиленно моргал, стараясь изгнать лишнюю влагу из глаз.
Со второго этажа из-за плеча охранника на шум осторожно выглянула Сияна. Охнув, она чуть было не уронила мужчину и бросилась к нам тискать и спрашивать.
– Как ты? Надолго? Дуньку околотную* привезла? Замуж не вышла? Тебя совсем из степи отпустили? – вопросы сыпались со всех сторон. Ответа не ждали, должно быть, не знали, что я уже не немая, просто спрашивали, показывая свой интерес ко мне.
*Околотень – неслух, дурень (древнерусское).
– Осторожно, не задушите мне сноху, – осадила встречающих царица, самостоятельно устроившаяся в удобном креслице у столика, на котором уже стояло угощение. Уверена, что это Крук – домовёнок наш – расстарался.
Объятия распались, и люди, что мгновение назад крепко обнимали меня, с поклоном отступили. Одно дело радоваться возвращению хозяйки мастерской, приятельницы давнишней, и совсем другое – общаться с членом царской семьи.
– Матушка, не пугайте друзей моих, – попросила я Анну с улыбкой. – Они пока не знают, что мы с Ерофеем недавно поженились.
– Говорит! – хором ахнули обитатели мастерской, и меня накрыло новой волной вопросов.
Как бы ни хотелось мне рассказать о себе, расспросить о них – вон у Руженки животик явственно округлился, – но дело прежде всего.
Попросила Сияну взять Ланат под свою опеку и продумать ей полный гардероб для путешествия на далёкий север. Вручив Анне альбом с образцами тканей, чтобы та сама выбрала для наряда желаемое, быстро набросала угольком на большом листе бумаги эскиз её будущего платья.
Погода в столице по-весеннему прохладная, значит, можно и бархат мехом оторочить, и многослойность, столь любимую боярами, использовать для создания незабываемого образа моей посажёной матери.
Как же приятно погрузиться в любимую работу!
Внезапно из памяти Алевтины выплыло, что всё детство и юность хотелось ей стать модельером. Девушка закончила художественную школу, курсы кройки и шитья, изучала историю костюма, рассматривала модели в заграничных, с трудом найденных, журналах, придумывала и рисовала для всех своих и маминых подруг фасоны нарядных и повседневных платьев и костюмов. Многие наряды сама для себя шила, вызывая зависть ровесниц.
Аля обожала моду до той поры, пока однажды не вызвали её на заседание комитета комсомола школы и в самых нелицеприятных выражениях не обвинили в недостойном поведении. За то, что лучшей подруге сшила платье на свадьбу брата. Да не просто так сшила, а деньги за это взяла. Спекулянтка, хапуга и стяжательница. Гнать из комсомола, ибо позорит она светлые ряды строителей коммунизма.
Но пожалели, не выгнали. Обругали по-всячески, объявили выговор и велели вернуть подруге те позорные три рубля, что явили миру её алчность. Три рубля, на которые юная швея купила пуговицы, нитки и тесьму на отделку платья.
Проревев всю ночь в подушку, Алевтина поклялась, что никогда у неё больше не будет подруг и что шить она никогда никому больше не станет.
После школы Аля поступила в строительный институт.
Яркой эмоциональной молнией пронеслось в сознании воспоминание из чужой жизни и сочувствие к несчастной женщине, память которой позволила мне выжить и устроиться. Не одним же днём стала она злобной мегерой, не терпящей людей. «Помогли» вот такие случаи, а сколько их в жизни было…
Вдох – выдох, и возвращаюсь к работе. Мне ещё себе свадебное платье раскроить надо и мастерицам в работу отдать. Придумала я подвенечный убор давно. Наверное, тогда, когда чётко осознала, что готова за Ерофея замуж выйти.
Вопреки местным традициям мой подвенечный наряд не будет красным сарафаном. Поверх лёгкого многослойного шифонового платья нежно-сиреневого цвета я надену кафтан, сшитый из изысканного кружева, украшенный множеством жемчужных пуговиц.
Получив разрешение свекрови остаться в мастерской, чтобы выпить чаю с единомышленниками, отпустила с ней Ланат. Не хочу, чтобы девочка чувствовала себя неуютно, как бывает почти всегда, когда не понимаешь, о чем говорят окружающие тебя люди.
Стол ломился от щедрого угощения. Мы прихлёбывали вкусный отвар, заедали его пирожками, ватрушками, пряниками, вареньем, мёдом. И говорили, говорили, говорили…
Ружена год назад вышла замуж за Мезислава Ждановича.
– Даша, ты даже не представляешь, какой он лихой кавалер! И совсем не старик. Ему всего-то сорок пять лет. Он в отставку по ранению ушёл, а выглядел так… Ты же должна понимать – мужчина без женской заботы что беспризорник. Да и горе какое пережил – жену схоронил… – рассказывала свою лавстори, не сводя счастливых глаз с мужа, женщина. – Ты не подумай, мы дом у Фомы забирать не станем. Нам и здесь хорошо. Ты же не против, что мы будем тут жить?
Я смотрела на эту странную на первый взгляд пару и видела, что двадцать лет разницы не такая уж большая помеха, если люди любят друг друга. Старый рубака помолодел, расправил плечи, даже хромать стал меньше. А Ружена, положив руку на заметный животик, смотрела на мужа с улыбкой счастливой женщины
Близняшки-визажистки пили чай молча, не дополняя рассказы ехидными замечаниями. То ли виноваты в чём, то ли повзрослели и поняли, что злословие добропорядочных женщин не украшает.
– Что молчите, красавицы? Расскажете, как жили это время? Дом деду не разнесли до фундамента? – спросила у Людмилы.
– Нормально всё с домом, – пожала плечами девушка. – И лаборатория целёхонька. Только… – сестрицы переглянулись, словно набирались решимости, и закончила фразу Белослава, – Дарья, продай нам права на притирания свои.
– И так вроде всё отдала, – удивилась я неожиданному предложению. – И рецептуру без утайки, и поставщиков составляющих, и упаковки. Ещё-то что?
– Мы хотим выйти из-под «Стрекозки». Свою школу открыть. Пусть у тебя только шитьё будет, без… – Людмила на секунду задумалась, вспоминая слово, которое я им писала на досочке, – визажа. За пятнадцать золотых уступишь?
Ого! Поднялись художницы неплохо. Могла бы и даром права отдать, но, оплатив передачу девушки будут намного больше гордиться своим делом.
– Можем завтра же оформить передачу прав. Приеду платья кроить, и сбегаем в ратушу, – пообещала я сестричкам и увидела, с каким облегчением выдохнули они, какой радостью засветились глаза у обеих.
Молодцы девчонки! Хоть и не стали мы подругами, но мне приятно, что я поспособствовала развитию их дела.
Глава 6
На другой день, когда я приехала в мастерскую, «Стрекозку» окружала толпа любопытных.
Нет здесь ни телефона, ни телеграфа, не говоря уже об интернете с его многочисленными соцсетями, а новости распространяются со скоростью звука – звука сплетни.
– Та точно, выгнали её из степи. Спуталась она с каганом, а жёны евонные взбунтовались, чуть зенки бесстыжие плехе* не выцарапали.
– Не говори глупости! Дарью в степи едва ли не богиней светлой почитают. Зачем грязь месишь да людей добрых порочишь?
– Та точно баю! Мне сосед говорил, а у него сын двоюродной тётки обозникам повозки чинит. Вот он слышал от них, что в степи такое гутарят.
– Белебеня* твой родич и коломес*, коли говорит такое!
– Вот верно баешь, кума! Неча рот открывать, коли не ведаешь. Дарью Милановну нашу царевич Ерофей из степи от жениха тамошнего покрал и оженились они вчерась. Сама в храме не была, но торговка сказывала…
*Плеха – женщина легкого поведения; белебеня – пустоплёт; коломес – вздор говорящий (древнерусский).
Это и много прочего разного услышала я, пытаясь пробраться к входу. Но толпа стояла плотно, и я, махнув рукой, пошла к чёрному входу.
Правда, «чёрным» называли его по привычке. Давно, когда ещё Екатерина с дочками жила здесь, второй выход обустроили резным крыльцом и окружили уютным двориком. Плотные побеги девичьего винограда оплели неприглядные высокие заборы соседей и решётку, которая разделила большой хозяйственный двор на две части. Там дальше мыльня, заброшенная конюшня, дровяной сарай. А здесь старые кадки, наполненные землёй, и в них яркие многолетники, что цвели попеременно, радуя глаз с первого весеннего тепла чуть ли не до самых заморозков. Деревянные дорожки приподняты над землёй, чтобы даже в самый сильный ливень ноги не промочить, выходя на улицу, а меж дорожками плотным ковром кучерявится клевер, качая на ветру розовыми головками.
Крепкую глухую калитку тщательно запирали изнутри на засов – за этим строго следил Мезислав Жданович. Будь его воля, он и охранника бы приставил, но у нас бюджет не бездонный и нет места для лишней штатной единицы.
Хотя сейчас я бы не отказалась от сторожа, который с поклоном отворил бы мне проход во двор. Можно и без поклона, но открыть всё равно некому…
Стоп! Я же чародейка теперь. Прабабка-шаманка обещала, что силы у меня будет немеряно. На калитку-то уж точно должно хватить.
Хватит-то хватит, но не вышибать же её. Чай, не чужое добро – своё, а своё беречь и приумножать надо.
Как там меня Ерофей учил смотреть сквозь предметы? Мгновенное лёгкое головокружение, и вижу зрением магическим, где засов с той стороны на дверце закрепили. Теперь надо его отодвинуть. Прикладываю ладонь и провожу по струганым доскам, представляя, как выезжает крепкая задвижка из паза. И ведь послушалась железяка – дверь беззвучно открылась на смазанных петлях.
Хорошо чародейкой быть. Правда, я постоянно забываю о том, что силой владею. И знаю мало. К силе знания нужны.
Калитку и щеколду за собой закрывала без магии. Так мне пока ловчее.
Только порог дома переступила, тут же у ног домовёнок котом закружил, докладывая:
– Гости у тебя, хозяюшка. Екатерина-свет-Желановна в трапезной чай пьёт и тебя дожидается.
Обнялись, насколько позволил большой живот Кати. Бебибум прям какой-то, как бы самой не «заразиться», – мелькнула шальная мысль, а магический взгляд увидел две ярких искорки в ауре подруги.
– Двойня? – вместо приветствия спросила я.
То, что я избавилась от проклятия немоты, подруга знала из писем, которые мы с Дуняшей регулярно писали в Светлобожск, поэтому и не удивилась, что говорить могу.
– Двойня, – тяжело опускаясь на лавку, подтвердила женщина. – Старшие подросли, вот и решили с Саввушкой совместного ребёночка народить. А оно вишь, как вышло. Двое. Повитуха говорит, что парни будут.
Я с улыбкой слушала воркование старшей подруги, что одной рукой оперлась на лавку, а второй живот поглаживала. Славная Катя, домашняя, теплая.
– Даша, ты что думаешь делать с той толпой? – кивнула куда-то за спину купчиха. И вспомнилось сразу, что у этой лапочки стержень внутри титановый, а в мозг калькулятор встроен.
– Да что с ними делать? Постоят, поговорят, сплетнями обменяются и разойдутся.
– Э, нет, подружка! – погрозила пальчиком Екатерина. – Учишь тебя, учишь… Скажи, остались ли у тебя ещё платочки?
– У Сияны Всеградовны спросить надо. Я же только вчера порог переступила. Не пока ведаю о делах текущих.
– Спрашивай, – согласилась подруга.
Оказывается, запас был. Простой белый квадрат с тонким простым кружевом по краю и белой же шёлком вышитой стрекозкой в уголке. Безделица, которая любой девчушке по силам смастерить, а поди ж ты, покупают.
– Отправь пару девчонок порасторопнее на улицу с корзинками, пусть у входа торгуют. Золотой не выручишь, но три-четыре серебрушки в кубышку положить сможешь, – настоятельно порекомендовала мне Катя.
Я посмотрела на Свияну, желая услышать и её мнение.
– Разумно, – певуче ответила мастерица, кивнула и вышла распорядиться.
– Слышала, что желающих много наряды к лету у тебя заказать, – как бы между прочим поделилась наблюдением гостья.
– Не до того мне пока. Надо Анне платье сшить, да и себе тоже. К свадьбе как-то подготовиться. Понять, где жить станем. Во дворце не хочу, здесь невместно. Деда ещё не видела… Не до заказов мне сейчас, – вздохнула я, печалясь объёму предстоящих хлопот.
– Так и не бери пока. Пусть Ружена очерёдность записывает. Как время и желание появится, так и пошлёшь приглашение. И цену не забудь повысить, – наставляла меня бывшая компаньонка.
– Да с чего бы? – приподняла я брови.
– С того, душа моя, что ты теперь не просто горожанка, а невестка царя-батюшки. А это, поверь мне, дорогого стоит.
Советы меня впечатлили. Поблагодарила от души. Только после того, как закончилась деловая часть нашего общения, Екатерина спросила:
– Как ты, Дашенька? Как Дуняша устроилась?
Отмахнуться односложным «нормально» от человека, искренне болеющего за тебя душой, сказать, что в письмах уже всё описали, невместно, поэтому разговор затянулся до обеда.
– Нет, Дашенька, не уговаривай. Домой пора. Деток няньки накормят, а вот Первушич без меня за стол не сядет. Поеду я… – оправдывалась Катя, выходя на улицу, где ждала её повозка.
Толпа любопытных стала значительно меньше, как и запасы платочков в корзинках девочек-учениц.
Подсадив подругу в возок, помахала ей вслед и отпустила девчонок обедать.
– Дарья, – налетели на меня два нетерпеливых вихря. – Пойдём в ратушу договор на передачу прав заверять?
Пошли, я же обещала. Должно быть, чиновники во всех мирах народ неторопливый. Пока очередь наша подошла, пока договор прописали, пока заверили да пошлины оплатили, прошло не менее трёх часов. Спасибо, что нет пока у них такого понятия, как обеденный перерыв или, того хуже, сиеста.
– И ещё мы хотим из вашего дома съехать, – отдавая мне кошель, объявила Людмила.
Так я и не против. Если дед возражать не будет, то я бы с радостью туда вернулась. Осталось узнать, что об этом думает Ерофей.
Дед не отрываясь смотрел на меня, то ли отмечая изменения, то ли ища знакомые черты.
– Я это. Я, – улыбаюсь и беру в руки сухую ладонь с набухшими венами. – Дарья Гри… уже, как ты и говорил, Найдёнова.
– Витославская, – поправил старик и на автомате продолжил менторским тоном. – Царский род Южно – Русского царства идёт от Витослава, и всех его потомков величают Витославичами. Но не отчество это, а имя родовое. Сиречь Витославские. Василий сына признал, в род ввёл. Не носит он больше уличное прозвище Найдёнов.
– Красивая фамилия, – прокомментировала я, не зная, что сказать.
– Царская.
Мы с Осеем сидели в гостиной нашего дома. Девчонки, получив полный расчет, съехали. И я могу теперь вернуться в моё самое любимое место во всём Светлобожске, а то и во всём Южно-Русском царстве. Место, где мне всегда тепло и покойно.
Комната немного изменилась. Нет книг и свитков – дед забрал их с собой. На стенах появилось несколько картин: пейзаж пустыря за забором, натюрморт с веткой сирени и эскиз к жанровой картине «Степняки на ратушной площади». Художницы на память оставили.
Рассматривая картины, пытаюсь справиться с эмоциями. С одной стороны, я рада встрече с дедом, а с другой…
Разговор не клеился настолько, что подумалось, отвык от меня дед.
– Повзрослела… – прервал молчание чародей. – А голос у тебя такой… – поиграл губами, слово подыскивая, пальцами мудру изобразил, – душевный у тебя голос, стрекозка.
– А ты совсем не изменился, – на голубом глазу соврала я.
Дед сильно постарел. Ну и выскажу я Мирославе за то, что «заездила» старика. Учителей беречь надо! Тем более таких, как мой дед.
– Мирослава ни при чём, – грустно усмехнулся Осей, с лёгкостью прочитавший мои мысли. – О тебе тревожусь.
Ох ты ж! Расставшись с немотой, я перестала пользоваться мысленной речью и забыла о том, что Дуня, Ерофей и дед легко меня читают.
– Не совсем легко, но когда ты так явно лжёшь, я слышу. Думаешь, не знаю, что постарел? Знаю. Страх не только счастья лишает, но и тело разрушает.
– Я спрашивала тебя, чего боишься, но ты отшутился. Теперь-то скажешь? – я постаралась заглянуть в глаза чародея.
– Зачем ты вернулась? – с болью в голосе воскликнул старик, закрыв лицо руками. Так делают дети, желая спрятаться от страшного. – Там, в степи, ему тебя было бы труднее достать!
Непонимающе хлопаю глазами. Бросаюсь к старику, обнимаю его ссутулившиеся плечи, глажу по спине.
– Дед? Деда, ну скажи, что происходит? От кого мне в степи прятаться надо?
– Да от проклятого дружка моего Горислава! – с болью в голосе выкрикнул чародей. – От злодейства его и помыслов чёрных.
Я облегчённо выдохнула.
– Так нет его больше, – утешала я Осея, – нет. Иссох от обезвоживания в луже собственного дерьма.
Василий, узнав о наших приключениях, послал на ту заимку лесную, где нас держали, отряд воев чародейских. Правильно Ерофей говорил: когда знаешь, что искать, то найти намного проще. Да и развеялись мороки, скрывавшие дорогу.
Только не застали там никого. Слуги, бросив труп Горислава, разбежались. Осмотрев и обыскав всё от застрех до подвалов, командир отправил к царю гонца с подробным отчётом и вопросом: «Дальше-то что делать?»
– Спалить всё дотла, чтоб и памяти о нём не осталось! – последовал гневный приказ.
Жгли огнём магическим, но со всей аккуратностью – лес же кругом. Пепел ливнем призванным смешали с землёй.
– И дорогу, ведущую к той заимке, закрыли магически. «Дабы и памяти о нём не осталось!» – процитировала я слова Василия.
– Почему я об этом не знаю? – потянулся за чаем дед, маскируя лёгкую обиду.
– Тайно всё делалось. Я знаю только лишь потому, что участником событий была. Хорошо, клятву о неразглашении с меня не додумались взять, а то бы ничего я тебе рассказать не смогла.
– Хорошо, – согласился Осей, мелко тряся головой.
Он как-то разом ещё сильнее осунулся.
– Дед, да скажи светлых богов ради, что тебя так гнетёт? – чуть не плача приставала я к чародею, не понимая причину его настроения.
– Предатель я, стрекозка… – едва слышно прошептал дед и повторил, чтобы не подумала, что ослышалась. – Предатель!
Оказывается, теша свою страсть к истории магии, дед в архивах Чародейской Академии случайно наткнулся на один документ. Настолько старый, что едва-едва читаем был. Но Осей Глебович человек упрямый. Разобрал. Где заклинание восстановления применил, где домыслил, но смысл понял. Удивился и стал дальше проводить исследования в том же направлении.
– Даша, они же несколько столетий род царский извести хотели, – лихорадочно шептал чародей. – Каких только гадостей не злоумышляли! Мне бы, дураку старому, сразу в сыск царский идти, но я же не мог за спиной друга такое сделать. Всё и рассказал Гориславу. Думал, наивный идиот, что не знает он о злодействах семьи своей. Бумаги собранные представил как доказательство. По одному его щелчку бумаги в пепел превратились. И он смеялся… Даша, он надо мной смеялся, называя старым негораздком*. А потом ругать начал, за то, что собрал это всё… схватил со стола горсть пепла и бросил мне в лицо. Знаешь, я никогда не был драчуном, задирой или скандалистом. Всегда терялся, когда кто-то мне хамить начинал. И тогда растерялся было и сник, так бы и оставил, если бы меня лично касалось. Но тут же на царство покушение. Вскочил и бросился к двери. Пусть нет у меня больше бумаг тех, но я же всё дословно помню. Каждую строчку в свитках тех. А он сказал… Знаешь, так спокойно, без эмоций… как о погоде говорил. «У тебя, Осей, выбор есть. Или правда о роде Святобожских, или жизнь твоей Дарьи». – Дед поднял на меня красные от сдерживаемых слёз глаза. – Знаешь, я поверил, что он не просто так угрожает. Он убил бы тебя, моя девочка. Вот тогда-то я и сделал выбор… и поклялся, что никому и никогда не расскажу, что было в тех документах. Вскоре степняки в столицу наехали и тебя с собой увезли. Из Академии я уволился. Не видя каждый день ухмылку бывшего друга, вздохнул было вольно, но совесть не обманешь… – чародей ссутулился ещё больше, казалось, что хочется ему стать меньше, незаметнее. – Не знаю, как теперь жить.
Мысли метались в поисках решения. Если плясать от буквы закона, то дедушка мой чуть ли не сообщник злодея, хоть и попал в переделку случайно. Но я никому не позволю обвинить Осея Грифина в предательстве.
– Дед, а ты помнишь, как звучала клятва? – осторожно спросила я.
– Так и звучала: никогда и никому не рассказывать о том, что было написано в документах, собранных мною против рода Светлобожских.
– А письменно восстановить можно? Это не будет нарушением клятвы?
Чародей менялся на глазах. Плечи расправились, в глазах блеск появился. Даже всклоченные волосы пригладились слегка.
– Даша, ты гений! – воскликнул дед. – Душан, быстро перо, чернила и бумагу. Всю, что в доме есть!
Не знаю, так ли нужны чиновникам царского сыска те документы, что сейчас Осей бросился восстанавливать. А вот ему это просто необходимо. Словно руны не чернилами выписывает, а той чернотой, что накопилась в нем с дня, когда он, спасая меня, дал клятву.
