Текст книги "Онтологически человек"

Автор книги: Марина Аницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Обещаю, – так же серьезно сказал Мирддин.

Он бы что угодно пообещал, наверное.

Мирддин сгреб Нимуэ и прижал к себе. У нее всего одна мысль билась внутри. «Ты живой. Живой, живой, живой. Оставайся таким. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

– Эй, – шепнул он вслух. – Мы же дану. Мы не можем умереть.

Он ощутил, как она улыбается.

«Точно. Я забыла».

– Я... об тебя подышу немножко? – спросила Нимуэ вслух.

– Ага.

Он почувствовал, как она прижимается лбом к его плечу, обхватывает за шею, находя пульс, и прикусывает край воротника, сосредотачиваясь.

Он замедлил сердцебиение до шестидесяти, чтоб было удобней.

Прошло какое-то время. Мирддин все-таки решил спросить:

– А что тут делал Вран?

Нимуэ зевнула:

– Вран сделает все, что я попрошу. Если я попрошу.

– И часто ты у него просишь?

Ответа не последовало. Дану дышала ровно и беззвучно. Мирддин подумал и осторожно вывел сонный знак у нее на щеке.

Часа через два с северо-востока послышался залихватский свист, перемежаемый чертыханием, когда свистун спотыкался о кочку – Артур возвращался. У традиционного королевского марша официальных слов не было, а неофициальные, в основном, состояли из перечисления анатомических изъянов предполагаемого противника. Звучал он исключительно духоподъемно.

– Ну, как тут у вас? – спросил Артур, подходя. Стоянка теперь выглядела как «ведьмин круг» – земля внутри была сухой и теплой, по окружности трава заплеталась по часовой стрелке. В центре сидел Мерлин и жег костерок подозрительного синеватого цвета. Дану спала, положив голову ему на колени.

В стороне мирно похрапывали два десятка солдат, аккуратно уложенные в линию. Кажется, по росту. Артур понадеялся, что не по алфавиту – с Мерлина бы сталось.

– Все в порядке, – сказал Мерлин, подавая ему консерву из пайка.

– Идиллия, – пробормотал Артур, присаживаясь рядом. – Только зефирок не хватает.

Мерлин поднял брови.

– Ну, зефирок, – пояснил Артур. – Их на костре жарят. Они еще горят таким же, синим каким-то, если в огонь сунуть... у вас так не делают?

– Нет.

Артур доел бобы, облизал ложку, постучал черенком о колено, резким движением сложил и сказал:

– Мерлин, там... то есть, тут... я действовал так, будто вы – мои люди. Люди из моего отряда.

– Спасибо, – ответил Мерлин. – Ты нас вытащил.

Артур мотнул головой:

– Ты не понимаешь. Я был готов вами пожертвовать. Хотя вы не давали мне присяги.

Дану заворочалась во сне. Мерлин провел рукой ей по волосам.

– На Авалоне нет некомбатантов, – медленно сказал Мерлин. – Мы... отличаемся от Помоны и таких, как Помона, только выбором, который делаем. Это... не то противостояние, которое происходит только снаружи. И не то... противостояние, которого можно избежать. Мы не приносили и не принесем тебе клятвы, Артур, но пока мы с тобой – считай нас как тех, кто сражается.

– Ты говоришь за вас обоих? – уточнил Артур.

Мерлин кивнул:

– За нас обоих. Я – Предстоящий Нимуэ, и она – мой Предстоящий. Мы можем говорить друг за друга.

– Хорошо, – сказал Артур. Он встал, отряхнулся и протянул ладонь Мерлину. Они обменялись рукопожатием. Дану, разбуженная движением, села и начала протирать глаза. Мерлин аккуратно поддержал ее за плечи.

– Просыпайся, – сказал он. – Вон за нами уже едут.

Артур обернулся, увидел фары подъезжающей колонны и помахал ей рукой.

[1x10] яблоки: рыцарь

Темный костюм, белая рубашка, ботинки, галстук и индифферентное выражение лица моментально превратили Мирддина в кого-то из тех, кто носит за королем зонтик. «Вуаль», впрочем, тоже потребовалась, а то настоящая свита начинала коситься как-то странно, и Мирддин решил не рисковать.

Посмотреть на молодого короля с невестой собралась огромная толпа народу. Наскоро установленный заборчик от зрителей выглядел довольно хлипким. Мирддин прикинул, что будет, если они все вдруг решат налететь на величество с выражениями народной любви, и решил, что в случае чего надо будет дернуть Артура на пожарную лестницу ближайшего дома и сбегать по крышам.

Артур, впрочем, выглядел совершенно в своей тарелке и никуда сбегать не собирался. Они с Джиневрой разделили между собой стороны широкой пешеходной аллеи. Толпа, стекшаяся из переулков, махала флагами и бросала с балконов под ноги цветы. Крошечная старушка в шляпке-таблетке, пробившаяся в первый ряд, из всех сил протягивала вперед букетик фиалок. Артур заметил это, остановился и взял его.

– Ух ты! – восхитился Артур. – Это мне?

Старушка зарделась и пролепетала:

– Это ей. Передайте госпоже Джиневре, пожалуйста.

Кто-то из свиты за спиной Мирддина поперхнулся. Кажется, это было не очень вежливо.

Артур прижал букет к груди и заявил:

– Обязательно!

Прежде, чем кто-то успел что-нибудь понять, Артур вскочил на ограждение и завопил через толпу:

– Джин! Эй, Джин!

Джиневра обернулась, придерживая рукой широкополую шляпу.

Артур великолепным пасом послал букет на другую сторону улицы. Джиневра сделала пируэт, подхватила букет из воздуха (хорошая подготовка, отметил Мирддин), зарылась в цветы лицом и послала Артуру воздушный поцелуй. Толпа заулюлюкала.

Артур соскочил на землю и отвесил старушке галантный полупоклон.

Он очень напоминал жонглера в цирке и явно наслаждался происходящим. Мирддин не очень хорошо понимал, как он это делает.

Торжественный проход через толпу закончился – аллея уперлась в госпиталь Чарити, следующий пункт королевского расписания. Тот, который, собственно, Мирддина и интересовал.

Он заранее подготовился, закрывшись на максимум, но все равно чувствовал себя как между двумя поездами, несущимися в разные стороны. Слишком много людей здесь умирало, слишком много людей здесь рождалось. Мирддин даже не представлял себе, что плотность потока в обе стороны может быть настолько высокой. Непроизвольно хотелось задержать дыхание, как под водой. Воздух казался вязким, как кисель.

Люди, кажется, этого не ощущали. Или ощущали, но не так. Артур по-прежнему жал руки, Джиневра по-прежнему улыбалась. Но что-то все равно изменилось.

Мирддин постарался сконцентрироваться. Через некоторое время ему удалось вычленить паттерн.

Люди снаружи, на улицах, смотрели на Артура и Джиневру, как болельщики на футбольную команду. Или на всеобщих родственников. У зрителей были те же интонации, с какими обсуждали соседей в Кармартене – а наш-то... а наша-то... Отчасти в них звучала гордость, отчасти – снисходительность.

Люди внутри, в госпитале, смотрели на Артура и Джиневру умоляюще и требовательно.

Мирддин не знал, как к этому относиться. Где-то внутри надрывался тревожный зуммер.

По меркам Авалона это было... еще не преступление, нет, но вопиющее нарушение техники безопасности. Сама система вертикальных связей, построенная на неравенстве, на этих обожающих взглядах, на этих рассыпаемых в разные стороны королевственных улыбках.

Это было... это было противоестественно.

Джиневра присела рядом с очередной кроватью, расправила шуршащие юбки и завела разговор с очередным пациентом.

Мирддин проверил комм.

Там, где они прошли, наблюдалось оживление.

Люди болтали, смеялись, обсуждали происходящее. Им не становилось хуже.

Джиневра, шелестя шелковыми складками и скорчив старательную гримаску, давала автограф на гипсе. Человек, примостив руку на тумбочке среди всякой мелочи, следил за этим, стараясь не дышать.

Что-то я не учитываю, подумал Мирддин. Чего я не учитываю?

Артур проследил направление его взгляда, ухмыльнулся, и ткнул Мирддина локтем в бок:

– Богиня, а?

Картинка сложилась.

– Да, – максимально нейтральным тоном ответил Мирддин. – Очень подходящий термин.

Когда делегация завершила тур по этажу, наступил небольшой перерыв. Артур и Джиневра вышли на балкон над больничным садом, Мирддин скользнул за ними.

Джиневра, опираясь на Артура, стояла на одной ноге и, чуть покачиваясь, недовольно рассматривала пятку. Артур поддерживал ее под локоть и лучился сочувствием. Мирддин воспользовался паузой.

– Ты осознанно заставляешь людей себе поклоняться?

Джиневра вздрогнула и потеряла равновесие. Артуру пришлось ее подхватить. Некоторое время ушло на то, чтоб он поставил ее на место. Мирддин повторил фразу. Джиневра уставилась на Мирддина так, будто с ней заговорила вешалка.

Артур откровенно забавлялся ситуацией.

– Знакомься – Мерлин, – пояснил он. – С соблюдением человеческих обычаев у него по-прежнему не очень, но делать комплименты он уже наловчился.

– Это не комплимент, – ровно пояснил Мирддин. – Это вопрос. Да или нет?

Джиневра недоумевающе оглянулась на Артура. Артур нахмурился. Мирддин начал объяснять.

– Ты подходишь, садишься, следя за тем, чтобы твои глаза находились на одном уровне с собеседником. Расспрашиваешь. В ключевой момент разговора подаешься вперед и касаешься. Запечатлеваешь на себя. Ты специально это делаешь?

– Я разговариваю с людьми так, чтобы они поняли, что они важны! – Она помолчала, накручивая на палец белокурый локон. – Но да, меня так учили.

Она нашарила туфлю, наклонилась, поправляя задник, и бросила на Мирддина раздраженный взгляд исподлобья.

– Кто учил?

Джиневра выпрямилась и скрестила руки на груди.

– Мама. Она всегда так делала.

– Как ты выбираешь тех, к кому подходишь?

– Это что, допрос?

Артур погладил ее по плечу:

– Ответь, пожалуйста.

Джиневра потеребила нитку жемчуга на шее.

– Когда люди уязвимы, они... более открытые. Более настоящие. Это меня трогает.

Потрясающе, кисло подумал Мирддин. Он повернулся к Артуру.

– У всех, к кому она подходила сегодня, были атрибуты культа Помоны в личных вещах. Изображения, лампады. Символика. Это и есть наиболее целевой для таких культов сегмент – уязвимые люди, которым нужно утешение.

Артур подобрался.

– Стоит ждать Помону опять?

– Ее саму – нет, – сказал Мирддин. – Но кто-нибудь может попытаться занять ее место. – Он прикусил губу. Ему пришла в голову мысль. – Собственно, то, что вы делаете, может быть важнее, чем кажется. Нужно взять символику Помоны и наполнить ее новым содержанием. Это стандартный прием, который всегда использовался при борьбе за паству и при поглощении одного культа другим. Ключевой образ культа Помоны – женщина, которая является больным и приносит утешение. Если поставить ассоциацию с Джиневрой – этой лакуной больше не сможет никто воспользоваться. У образа появится реальное, а не иллюзорное содержание. Им нельзя будет злоупотребить.

Артур и Джиневра переглянулись.

– Тогда продолжаем по графику, – подытожил Артур. – Мерлин, еще предложения?

– В городе есть другие госпитали? В них, скорее всего, творится то же самое.

Артур чуть нахмурился:

– Есть хоспис. Мы туда не планировали, но... – он повернулся к Джиневре. – Ты как?

– Хоспис так хоспис, – сказала Джиневра. – Но, – она принялась поправлять платок, художественно торчащий у Артура из нагрудного кармана, – с тебя день. Полностью. Никакого Пеллинора, никаких военных, никакой прессы, никаких, – Джиневра слегка потрясла Артура за галстук, – выскакивающих из углов советников.

Артур ухмыльнулся:

– Только ты и я. Честное королевское!

Мирддин едва успел отдернуть ногу от артуровского ботинка. Определенно, в присутствии Джиневры у Артура с координацией творилось что-то странное.

В балконную дверь деликатно постучали. Артур оглянулся – за стеклом маячил адъютант, показывая на часы.

Артур одернул пиджак и расправил плечи.

– Труба зовет! – заявил он. Джиневра поправила ему лацкан.

– Погодите, – сказал Мирддин. – Какой-то маркер все-таки необходим.

Он перегнулся через перила и сорвал тонкую ветку. Яблони давно отцвели, но Мирддин сжал ее в кулаке – листья пожелтели – опали – появились почки – распустились – яблоня зацвела. По балкону разлился запах. Мирддин протянул Джиневре ветку:

– Для пущей божественности.

Джиневра двумя пальцами отщипнула яблоневый цветок, вставила в волосы и повернулась к Артуру:

– По-моему, он притворяется, что не понимает наших обычаев.

– По-моему, тоже, – Артур подмигнул Мирддину и распахнул перед Джиневрой дверь.

Мирддин проводил их взглядом. По всей видимости, у людей слово «бог» не находилось по своим коннотациям где-то между «ассенизатор» и «мошенник на доверии».

Он притворил дверь, подумал и наскоро очертил вокруг себя границу. Вокруг возник крохотный пузырь тишины, плывущий над городом людей, как батискаф под водой. В глубине, в темноте, среди неведомых тварей, привыкших жить под невыносимым давлением в тысячи атмосфер.

Он лег, вытянул ноги и запрокинул руки за голову. Яблоневые ветви почти смыкались над балконом. Не волшебные и не символические. Какими им здесь и следовало быть, по-хорошему.

Что-то царапало Мирддина в выбранной тактике. Если бы Джиневра была дану, использовать ее таким образом было бы однозначно неправильно и опасно для нее и окружающих. Но она была человек; то, что она делала, было, по ее словам, частью человеческой традиции; Артур не видел в происходящем ничего плохого; судя по данным с комма, пациентам после общения с ней не становилось хуже. Он сообщил ей и Артуру о том, что они собираются делать и к каким последствиям это может привести. Они, кажется, не очень хорошо поняли, но в любом случае, нельзя было сказать, что Мирддин использует их вслепую.

Тогда где ошибка?

Ошибка в том, что это разовая мера. Джиневра не может сидеть с этими людьми каждый день. И она не может утешить их раз и навсегда. Нужно сделать так, чтобы они перестали нуждаться в забытьи, устранить саму причину, по которой они были готовы взывать к Помоне или кому-нибудь еще. А как?

Он крутил в голове этот вопрос, когда сквозь границу пробился крик о помощи.

Звала Нимуэ.

Река была широкой, глубокой, судоходной. Течение шло ровно, спокойно и стремительно. Огромные тела кораблей проходили, то и дело заслоняя солнце. От реки исходило чувство спокойствия и мощи, как от всех рек. Но все-таки это была человеческая река, в ней было много лишнего. Ржавые детали на дне, резиновые покрышки, что-то еще, названия чему Нимуэ не знала. Ботинки и туфли. Под Золотым мостом их оказалось неожиданно много – наверное, потому, что тонущие пытались сбросить обувь.

Но это было не главное. Главное было то, что пространство под мостом опять стало цельным, «кротовая нора», ведущая в локус Помоны, исчезла. Такие искусственно созданные проходы требовали ухода. Их следовало поддерживать. Как только стало некому это делать – дыра сомкнулась. Нимуэ проверила еще раз. Да, все верно. Даже следа не осталось.

Она медленно пошла вверх со дна, вдоль бетонных и металлических опор моста, к поверхности. Коснулась ее – и тут же опять скользнула под воду, прячась. Над ней на мосту были люди, и напряжение от них стекало в реку, как электричество.

Их было двое. Один – за перилами, на металлическом парапете, и второй – с другой стороны. Небо над ними было серое, как одеяние одного и как лицо другого.

– Вернись, – говорил тот, кто был одет в серое. – Ты должен вернуться. Ты должен жить. Ты не можешь вот так выкинуть все, что тебе даровано. Не имеешь права. Потому что это черная неблагодарность. По отношению к Тому, Кто дал тебе жизнь. К тем, кто тебя вырастил. К тем, кому ты дорог. Ты подумал, каково будет им? Как эгоистично ты поступаешь? Дай мне руку. Позволь мне тебя спасти.

– А пошел ты, – сказал тот, кто стоял на парапете, и шагнул вниз.

Человек ударился о поверхность плашмя, со всей силы, и, оглушенный, пошел ко дну. Вода снаружи него, та, которая прозрачная, заливалась к нему внутрь – так, как не надо, и вода внутри него, та, которая красная, выливалась наружу, тоже, как не надо. Нимуэ выставила руки, выталкивая его на поверхность, выплескивая из человека наружу воду, которой было там не место. Он хотел жить, он пытался оставаться единым целым – но он был совсем не как дану, не отливался сразу же в единственно возможную форму, он напоминал головоломку из тысячи кусочков, которую с размаха бросили на пол. Нимуэ из всех сил пыталась сопоставить детали, но они расходились и расходились. Надо было позвать на помощь, но все внимание уходило только на то, чтобы пытаться удержать искру огня в ладонях.

Вдруг держать стало легче. Она ощутила присутствие Мирддина – как он оглядывается сразу во всех слоях, пытаясь понять, что происходит.

«Мост. Человек. Разбился».

«Не отпускай».

«Долго не удержу».

«Держи. Остальное на мне».

Человека подхватили и увезли другие люди – и только тогда она поняла, что на суше. В каком-то здании. Ноги горели. Шершавый воздух напирал углами, сквозь него приходилось протискиваться с усилием. Она беспомощно огляделась, зашарила вокруг себя и ухватилась за нить, ведущую из лабиринта. Вдоль стен текла вода – ее нельзя было вобрать, нельзя было коснуться, она была запаяна в металлическую скорлупу, но она была.

Она шла по коридору, держась рукой за трубу. Переступать было тяжело, но в узком металлическом русле текла вода, которая соединялась со всей остальной водой. Нужно было только выбраться наружу, а там позвать келпи.

Она свернула еще раз, еще и замерла. Нить свернула и ушла в потолок. Хода дальше не было. Нимуэ застыла, пытаясь понять, что дальше.

– Ааа, – раздался вдруг голос. – Ты пришла.

Нимуэ вздрогнула. Это был человек, лежавший на постели и пытавшийся поднять голову. Возглас исчерпал его силы, и он откинулся на подушку обратно.

– Я звал, и ты пришла, – повторил человек. – Я знаю, как звать. Праматерь сна, приди ко мне. Утешительница боли, приди ко мне. Дарительница яблок, приди ко мне.

Он перечислял и перечислял бессмысленные цветистые титулы. Слова наползали друг на друга, смешивались, сбивались. Человек запинался и начинал снова. Это было невыносимо. Он звал и звал Помону, но той Помоны, которую он звал, не было. Никогда не было.

– Ты поможешь мне? – наконец, спросил человек. – Поможешь мне уйти?

– Да, – сказала Нимуэ. – Помогу.

Он тоже был похож на головоломку изнутри. У которой не хватает трети деталей, и еще треть – от совсем другой. Разомкнуть его контур было нетрудно.

Рыжее, апельсиновое сияние пошло вверх. Человек не хотел не быть. Человек хотел сохранить себя. Убрать себя из того места, где от него постепенно становилось все меньше и меньше, которое уже почти поглотило его память о чем-то еще, кроме тяжести, тоски и четырех стен. Это тоже была воля к жизни; если ее собрать, можно было бы осветить город. Или привести лето в зиму. Или оживить пустошь. Вот как оно работало у Помоны. Надо было только протянуть руку.

Нимуэ этого не сделала. Просто сидела и смотрела, как сияние уходит вверх, верх, вверх, сквозь слои и перекрытия.

Такой ее нашел Мирддин – сжавшейся с подобранными ногами на батарее и глядящей в одну точку.

– Нимье!

Дану подняла голову. Глаза у нее были сухие и блестящие.

«Я не могла отказать ему. Не могла».

Губы у нее задрожали, и она уткнулась лбом в колени.

«Забери меня отсюда».

– Да. Да, конечно, – пробормотал Мирддин.

Когда он взял ее на руки, она заплакала.

Шел уже второй час кивания, улыбок и очень вежливого армрестлинга по поводу распределения фондов, когда из больничного сада раздался визг и топот. Артур рванул к окну, и увидел во дворе страшно недовольный гибрид коня с ящерицей. Из ноздрей у него шел пар.

Артур немедленно сиганул через подоконник в сад. Ящерконь недовольно заржал. Артур примерился и вскочил к нему на спину. Ящерконь встал на дыбы и забил по воздуху четырьмя копытами из шести. Артур покрепче стиснул колени и ухватил зверюгу за шею.

Из дверей выбежал Мерлин и что-то гаркнул. Ящерконь упал на колени, Артур едва не потерял равновесие и вдруг обнаружил, что сидит за рулем какой-то машины вроде «Ланции». Мерлин кинулся к машине. Был он какой-то зеленый. Дану у него на руках, и так обычно бледная, была как студень. Мерлин стремительно нырнул на заднее сиденье, хлопнул дверцей и бросил «Давай к реке, быстро!» таким тоном, что Артур даже не стал спрашивать, почему вид у них такой, будто они уносят ноги из горящего дома, а не из больницы.

Но встревожило Артура не это, а реплики с заднего сиденья, пока они неслись по городу. Мерлин говорил, очень четко артикулируя:

– Посмотри на меня. Нет, глазами. Глазами посмотри. Как тебя зовут? Скажи. Скажи голосом. Что это? Да, рука, верно. Моя или твоя?..

Все-таки это ненормально, подумал Артур, выворачивая руль и вдавливая педаль в пол.

Он затормозил у «Неустрашимого», и тут дану впервые стало слышно.

– Вво. Да.

– Нет-нет-нет, – заторопился Мерлин. – Не сейчас.

«Ланция» вдруг начала оплывать, растекаться – и Артур обнаружил, что сидит прямо на земле в большой луже. Рядом сидел Мерлин в обнимку с дану. Дану слабо трепыхалась.

Артур выругался сквозь зубы, поднялся и начал отряхиваться.

Мерлин поднялся сам, поднял дану, огляделся, топнул, обдав всех брызгами, и цыкнул:

– Кыш отсюда!

Лужа подобралась и скользнула в реку. Артур был готов поклясться, что она одарила всех презрительным взглядом напоследок.

Дану извернулась так, будто в ней совсем нет костей, и потянулась следом. Мерлин сгреб ее в охапку, прижимая к себе:

– Нет-нет-нет, оставайся тут, пожалуйста!

Артур вдруг вспомнил, как в детстве ловил медуз на пляже купальной шапочкой. Ничем хорошим это не заканчивалось.

– Э... аквариум? – неуверенно предложил он.

Мерлин недобро зыркнул исподлобья, но, убедившись, что Артур не издевается, пропыхтел:

– Давай на корабль, там посмотрим.

Часовой на «Неустрашимом» отсалютовал, не дрогнув мускулом. (Пункт первый Устава: если вокруг короля творится черт знает что – это штатная ситуация. Пункт второй: если происходит нештатная ситуация – смотри пункт первый). Артур сделал мысленную пометку вынести Пелли благодарность за правильное понимание дисциплины.

В каюте Мерлин сгрузил дану на диван и начал лихорадочно озираться.

– Материя, – бормотал он, оглядываясь. – Материя – это важно. А!

Он наткнулся взглядом на вазу с фруктами, схватил первый попавшийся и сел рядом с дану.

– Нимье. Нинева. Ты меня слышишь?

Дану медленно кивнула.

– Ты понимаешь, что тебе надо сейчас закрепиться? В человеческой форме?

– В чело... веческой. Быть. Да.

– Самый простой способ – это съесть или выпить что-нибудь. Ты понимаешь?

Она опять медленно кивнула.

Мерлин протянул ей яблоко из вазы.

Дану рассеянно сжала его. Под тонкими пальцами плод мгновенно пожух и сжался, будто его сунули в печку. Щеки у дану чуть порозовели.

– Нет, – взмолился Мерлин. – Не так. Еда. Еду едят ртом, помнишь?

Дану наморщила лоб с добросовестным выражением глухого, который пытается читать по губам.

Мерлин зажмурился и несколько раз глубоко вздохнул. Коснулся ее виска и еще раз протянул ей фрукт.

Лицо у дану посветлело. Она задумчиво откусила кусочек и проглотила.

Будто на фотографию брызнули проявителем – Артур не успел заметить, что произошло, но дану стала выглядеть по-человечески. Девица и девица, только бледная. А не что-то непонятно-студенистое, так что руки-ноги от платья не отличишь. Артур мысленно поежился.

Дану моргнула. Взгляд ее стал осмысленным.

– Вовремя, – сказала она. – Спасибо.

Мерлин выдохнул и наконец-то перестал выглядеть как язвенник, которого скрутило приступом.

– Я уж испугался. Не самое лучшее место для развоплощения.

Дану, опустив глаза, покатала яблоко между ладонями.

– Очень большое искушение взять... что тебе не принадлежит, – она подняла взгляд на Артура. – Поэтому очень важно сохранять... человеческую форму. У человека всегда есть разница между «подумал», «пожелал», «решил», «сказал» и «сделал». Лаг на борьбу с искушением. И еще человек всегда может передумать. У духов такой разницы нет. – Она безрадостно посмотрела на яблоко в руке, откусила и принялась пережевывать -тщательно, как лекарство.

Артур пропустил мимо ушей длинное ничего не объясняющее объяснение.

– Что вообще случилось? – Он пододвинул стул, сел на него верхом и сложил локти на спинку.

– Я проверяла, закрылся ли проход под мостом, – сказала дану. – В это время человек прыгнул вниз. Он разбился о воду. Очень сильно. Я попыталась его удержать. Мирддин нас выловил и доставил в это место...

– Госпиталь, – пояснил Мирддин. – Нам как раз битый час объясняли, как хорошо у них работает экстренная реанимация. Вот и выпал шанс проверить.

– И как? – поинтересовался Артур.

– Вполне, – ответил Мирддин.

– А что за зверюга была в саду? – Артур потер плечо и обнаружил, что пиджак джигитовки не выдержал и треснул прямо по шву. А еще фирма.

Мирддин поморщился:

– Это келпи. Озверел без присмотра. Извини, пожалуйста, он обычно держит заданную форму, но тут нам было не до него.

– На кой вы вообще его приволокли?

– Это был самый быстрый способ передвижения.

С этим трудно было спорить. Машинка из водяного коня вышла отличная. Жалко, что ненадолго. Артур подавил вздох.

– Артур, – сказала дану. – тебе надо что-то делать с этим местом.

– С каким? С больницей? – удивился он. – Чего вас, кстати, оттуда вынесло как ошпаренных?

Дану вздохнула:

– Жизнь, смерть... в такой концентрации. Я не думала, что так вообще бывает. Артур, там всегда так?

Артур пожал плечами.

– Ну да... это же госпиталь. Он для этого и построен. Эй, у вас что, вообще больниц нет?

– Есть. Но не такие. У нас очень редко кто-то рождается. И еще реже кто-то умирает. Это как... как босиком среди гейзеров.

– Не знаешь, откуда рванет, и дурно пахнет, – расшифровал Мерлин. Самообладание к нему уже вернулось. – Там столько ненаправленной энергии крутится, что это просто магнит для всякой шушеры.

– А что я сделаю? Люди рождаются, люди умирают.

– Те, кто просто приходит и уходит – это одно. Я говорю о тех, кто хочет жить, но умирает. И тех, кто хочет умереть, но живет. – Дану покрутила в руках надкушенное яблоко. – У нас... на Авалоне не принято в таком отказывать.

– Кстати, ты не думаешь, что тебе лучше сейчас вернуться на Авалон? – вклинился Мерлин.

Дану покачала головой:

– Я думаю, мне лучше сейчас из человеческой формы не выходить. Некоторое время.

– Можно через менгиры.

– Менгиры все равно только в полнолуние откроются, это еще две недели. Неважно. – Она перевела взгляд на Артура. – Проблема в том, что там популярен культ Помоны. И, боюсь... я невольно усугубила проблему. Меня видели и... и приняли именно за нее. Слух пойдет быстро, и с ним надо что-то делать, и чем быстрее – тем лучше. Люди, которым нужно утешение, вцепятся в... во что угодно.

Артур кивнул.

– Мы над этим работаем.

Выйдя на палубу, он первым делом сел прямо на пол и сделал то, что так давно хотелось – вылил воду из ботинок. Потом подвернул брючины и зашлепал босиком к себе. Надо было еще поймать Пеллинора – пусть выяснит, что за паренька они выловили под мостом и как он там оказался. И перекусить чего-нибудь. И найти Джин и объяснить ей, куда они делись и чем все закончилось.

И, кстати, можно ли что-нибудь сделать с «Ланцией», чтобы она и вправду так быстро ездила?

Парадная зала «Неустрашимого» сияла и переливалась, как шкатулка с драгоценностями. Две с половиной сотни гостей пересыпались по ней, как стеклышки в калейдоскопе, складываясь из одного узора в другой.

Артур восседал на возвышении в окружении гостей и азартно любезничал с Джиневрой. Время от времени к ним подходил кто-нибудь засвидетельствовать свое почтение. Судя по жестикуляции, эпизод с укрощением келпи Артур успел изложить восторженной публике раз семь, не меньше. Самым поразительным было то, что, если судить по мимике, заинтересованность Джиневры возрастала с каждой итерацией. Возможно, Артур поспорил, что не будет повторяться в описаниях, и ей было интересно, как он выкрутится.

Мирддин и Нимуэ сидели за столиком в углу, поодаль, откуда можно было видеть весь зал, не попадаясь никому на глаза.

«Тебе не тяжело? Ты уверена, что хочешь быть среди людей? Без „вуали", без ограждения?»

«Да. Я хочу понять, какие они, когда не сломаны. Когда у них все хорошо».

Дану замерла, всматриваясь. По ее серьезному, сосредоточенному лицу бежала едва заметная рябь выражений – так на белое ложится отсвет оттенка, если что-то яркое уронить в снег. Человеческий наряд скрывал ее почти полностью, только глаза блестели над высоким воротником и кончики пальцев с белыми лунками выступали из широких рукавов. Она очень старательно держала антропоморфную форму, очень тщательно повторяла образец, увиденный в витрине, и именно безупречность ее выдавала.

Тонкий профиль, точный, как формула или аккорд, выступая из жестких складок, походил на начатую скульптуру. Чтобы создавать впечатление человека, следовало бы добавлять неровностей, шероховатостей, ошибок. Крошек на скатерти, следов от помады на бокале. Всей мелкой энтропийной пены, которая возникает от столкновения человека с миром и которую так сложно имитировать.

Сообщать Нимуэ об этом Мирддин решительно не собирался.

Во-первых, для целей дану прекрасно подходил и этот вариант. Чистый вариант кода, нагружать его деталями было совершенно излишне. Бессмысленно и утомительно.

Во-вторых, Мирддин надеялся, что эффект «зловещей долины» снизит вероятность того, что, если он отвлечется, кто-нибудь успеет подойти к Нимуэ и еще чего-нибудь... попросить.

Кажется, последнюю мысль он подумал слишком громко. У Нимуэ чуть дрогнула рука под его ладонью.

«В госпитале было так страшно. Но там все было... настоящее. А тут все... как танец однодневок над водой. Такой изящный. Такой безмысленный. Я... я хочу понять. Как они заставляют себя обо всем забыть?»

«Мне кажется, это человеческие тела заставляют их забыть. В госпитале было очень видно, что в одном человеке всегда несколько векторов стремления. Даже по каким-то совсем простым вещам. Как „жить" или „умереть". И нельзя предсказать, как они суммируются. Даже люди сами этого не знают. Мы можем копировать их облик, но люди живут в своих телах по другим законам».

Подошел слуга с серебряным подносом.

На подносе была записка от Артура.

«Вы там шевелитесь иногда. Джин уже спрашивают, где она восковые манекены для интерьера подбирала».

Мирддин фыркнул и показал записку Нимуэ. Нимуэ подняла брови. Мирддин обернулся к Артуру и отсалютовал двумя пальцами. Потом попробовал отыскать в толпе гостей, кто задал вопрос, но не нашел.

«Вот так мы себя и выдаем. – Мирддин скорчил трагическую гримаску. – Забывая моргать и ставить на лицо выражение лица».

– Ладно, – сказал он вслух. – Надо следовать королевским указаниям.

Он прислушался к оркестру. Оркестр играл вальс.

– А вот еще одно человеческое изобретение, – сказал он Нимуэ. – Не самое плохое.

«И во время него можно продолжать обсуждать окружающих, не привлекая внимания. Вот, теперь у тебя выражение ммм... есть».

«Что-я-тут-делаю-и-как-не-наступить-на-этот-дурацкий-шлейф?»

«Скорее «Я-ощущаю-настолько-глубокое-внутреннее-превосходство-над-окружающими-что-так-и-быть-сыграю-по-их-правилам».