Текст книги "Онтологически человек"

Автор книги: Марина Аницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

 – Мы его забираем. Оформи все, пожалуйста.

Нимуэ он нашел у фонтана в холле – она, мрачно прикусив ноготь, смотрела на танцующую воду. Под ее взглядом струи изгибались и дрожали, как линии кардиограммы.

 – Что это было? – спросил Мирддин.

Нимуэ вскинула голову. Ноздри у нее трепетали.

 – Рассуждения Помоны о «жить и мучиться» я уже слушала. И мне не понравилось.

Мирддин присел на бортик фонтана рядом:

 – И что ты предлагаешь?

 – Раскупорить его и спросить словами. Если он не захочет жить – пусть кончает с собой сам. Если захочет – отправишь его обратно к диким племенам, или откуда ты там его вытащил.

Мирддин подумал, что ни Гвальхмаи, ни остатки выживших не будут от этого сильно счастливы, но альтернативы он тоже не видел.

 – А Помоне, – закончила Нимуэ. – я вот такой камышинки не доверю, – она продемонстрировала Мирддину мизинец.

Мирддин не выдержал и засмеялся. Потом поймал ее за руку и притянул на бортик рядом с собой:

 – Садись. Сейчас нам отгрузят этот гроб хрустальный и посмотрим, что мы сможем сделать.

На то, чтоб доставить капсулу на озеро и установить ее в свободном домике ушло оставшиеся полдня. Остальным решили заняться с утра.

Заснуть ему так и не удалось. В конце концов, он аккуратно высвободил плечо из-под щеки Нимуэ, поднялся и вышел к озеру.

В темной антрацитовой воде отражались звезды. Где-то вдали ухала ночная птица. Между созвездий, подмигнув, прошел зеленый огонек – спутник.

Мирддин поколебался и все-таки набрал на комме Эльфина.

Через некоторое время включилось видео и показался отец. Эльфин был сонный и кутался в халат.

 – Как определить присутствие Единого в ситуации? – спросил Мирддин.

Эльфин зевнул.

 – Технически, Единый присутствует вообще в любой ситуации, поскольку придает бытие всему происходящему.

 – Нет, я про вмешательство. Ну, там... чудеса, все такое...

Эльфин аж проснулся:

 – Чудо – это ненаучное понятие. Есть события с крайне малой вероятностью, но у любого такого события есть объяснение, основанное на мировых законах.

 – Я не об этом. Как определить, что Единый от тебя чего-то хочет?

Эльфин фыркнул.

 – Если тебе кажется, что Единый от тебя лично что-то хочет, значит, у тебя мания величия.

 – У меня не мания величия, – грустно сообщил Мирддин. – У меня паранойя.

Эльфин чуть улыбнулся:

 – То, что ты в принципе способен задаться таким вопросом, как раз твою свободу воли и доказывает. Так что, когда ты проклинаешь какой-нибудь народ – будь уверен, что ты это делаешь по собственной инициативе и это целиком на твоей совести.

 – Ну спасибо, папа, – с чувством сказал Мирддин.

Эльфин опять зевнул:

 – Пожалуйста. Еще какие-нибудь экстренные философские вопросы?

Мирддин ощутил укол совести.

 – Пока нет. Извини, что так поздно.

 – Ничего.

 – Привет маме.

 – Обязательно, – Эльфин поскреб щеку и стрельнул глазами куда-то за пределы видимости. – Кстати, ты к имени Гвенддид как относишься?

 – Имя как имя, а что?

 – Да так, – Эльфин мечтательно улыбнулся и отключился.

Мирддин отчетливо понял, что все проблемы, которые у него могут возникнуть с Гвальхмаи, решать придется самостоятельно.

Капсула, собственно, изначально не была рассчитана на человека. Изначально капсулы создавались для того, чтобы удерживать дану от развоплощения, привязав дух к телу. Сейчас ими пользовались, в основном, целители, но сама технология брала начало из каких-то военных разработок незапамятных времен и заточения врагов в какой-то определенной форме. Поговаривали, что Круг держит в тайных подземельях легионы заточенных демонов, а Вран – так вообще на каминной полке. Мирддин в этом сомневался – Вран производил на него впечатление того, кто будет держать врага в кабинете исключительно в виде чучела. Впрочем, у Нимуэ он не уточнял.

Некоторое время ушло на то, чтобы навести порядок в стандартном домике, в котором когда-то останавливался Энгус.

Мирддин настоял, чтобы убрать все мелкое, хрупкое и бьющееся, и извел стопку листков с клейким краем, развешивая инструкции и указатели с надписями типа «жать сюда – будет свет» и поясняющими картинками.

 – Ты уверен, что это не слишком? – спросила Нимуэ, рассматривая налепленный на кувшин листок с надписью «питье» и налепленный на тарелку с бутербродами листок с надписью «еда».

 – Щеночек у нас в доме все-таки был, – сказал Мирддин. – Я, конечно, сомневаюсь, что человек начнет жевать тапки, но хочу минимизировать ущерб. И потом, не забывай, он из каменного века. Я не хочу ему лично объяснять, что такое ионный душ.

 – Но ты уверен, что читать он умеет.

 – Да, Мэлгон отдельно хвастался всеобщей грамотностью... там все стены были в наглядных пособиях. Как ты думаешь, если на стенке начертить теорему Пифагора, это будет воспринято как знак доброй воли?

 – Скорее, как изощренное издевательство.

Мирддин покачался с пятки на носок и гордо обвел взглядом достигнутое.

 – Как мне первое время в Срединных землях такого не хватало, кто бы знал!

 – Например? – заинтересовалась Нимуэ.

 – Например, «Мерлин, принеси копарульку, там, в сарае за тяпками». А когда ты пытаешься уточнить, что это такое, они пытаются изобразить это... сельскохозяйственное оборудование с помощью мимики и жестов. Незабываемое зрелище.

 – Если он будет с нами так изъясняться, у нас будут проблемы, – заключила Нимуэ.

 – Проблемы будут в любом случае, – вздохнул Мирддин. – Ну что, начинаем?

 – Знаешь, мне кажется, что ему лучше по пробуждении первым увидеть не тебя. Исходя из предыстории, – задумчиво произнесла Нимуэ.

 – Пожалуй, – подумав, согласился Мирддин. – Но мне нужно знать, что происходит, – Он огляделся. – Если вон в тот угол воткнуть камеру, будет как раз обзор на всю комнату.

 – Нет, – решительно сказала Нимуэ. – Я оставлю комм включенным, и ты увидишь весь разговор. А следить за ним постоянно – это точно слишком.

 – В Каэр-Динен следят.

 – Тут не Каэр-Динен! Мирддин, кто бы ни был этот человек – он не больной, не младенец и не домашнее животное. За ним не нужен круглосуточный присмотр.

Мирддин покачал головой:

 – Ты не видела, откуда он родом. Помесь дурдома с зоопарком – это еще мягко сказано.

 – Вот и не будем уподобляться.

 – Уж прости, но представления о людях у тебя самые идеализированные.

Нимуэ подняла брови:

 – И на кого ж я, интересно, в своих представлениях ориентируюсь?

Мирддин мысленно извлек кубический корень из 317, выдохнул и махнул рукой:

 – Убедись сама.

Он набрал код открытия на капсуле и вышел.

Капсула чуть слышно зажужжала, провода и трубки, оплетавшие человека, пришли в движение, расплетаясь и скрываясь в гладких стенках, разомкнулись контакты, присоединенные к его нервной системе, скользнули прочь ленты, удерживавшие в одном положении тело. Последними раскрылись, на миг сделавшись видимыми, печати. Судя по почерку, накладывала их сама Эурон.

Стенки капсулы скользнули вниз и в стороны, находя себе опору. Антиграв отключился, капсула окончательно сменила конфигурацию, превратившись в подобие низкой кушетки.

Человек открыл глаза.

 – Я умер? – спросил он в воздух.

 – Нет, – ответила Нимуэ.

 – Жаль, – сказал он и опустил веки.

Нимуэ подождала. И еще подождала. И еще подождала. Потом бесшумно встала и вышла.

Мирддин сидел на пирсе, свесив ноги в воду, и строгал ножиком яблоко. Перед ним в воздухе парила голограмма с комма.

Нимуэ подошла и села рядом.

Мирддин молча протянул ей дольку.

 – Починили его хорошо. Тело, во всяком случае, – задумчиво произнес он. – Значит, проблема не аппаратная, а программная. Мда, задачка...

 – И что теперь? – спросила Нимуэ.

Мирддин поднялся.

 – Очевидно, угрозы, интриги и шантаж.

[1x14] озеро: нож

Человек так и лежал по стойке смирно и очень старательно дышал носом. Видимо, он надеялся, что если еще немного полежит, то все как-нибудь рассосется само собой. Зря.

 – Ты, говорят, жизни не рад, – сказал Мирддин вслух. От звука его голоса Гвальхмаи как подбросило. Он сел.

 – Ты, – выдохнул он с отвращением.

 – Я, – согласился Мирддин.

 – Ты не дал мне умереть, – сказал человек. – Зачем?

 – Сам поражаюсь, – сказал Мирддин. – Но, если хочешь, я могу добить тебя обратно, только скажи. Правда, – он сунул в рот кусочек яблока, – не гарантирую, что на этом для тебя все закончится. Человеческий дух, видишь ли, бессмертен. Так что единственный, кому твоя смерть точно облегчит ситуацию – это я, – он дожевал и добавил. – Кстати, проклятие уже рассосалось, так что если хочешь выразить свое мнение во всей полноте – не стесняйся.

Гвальхмаи был уже весь багровый.

Мирддин просто видел, как весь небогатый словарный запас рвется из человека наружу, сталкивается на языке и закупоривает легкие. Он понадеялся, что Помона свою работу знает, не хватало еще, чтоб его тут удар хватил.

Мирддин перестал подпирать стенку.

 – Думай. Надумаешь – скажешь ветру.

Он вышел, нарочито громко хлопнув дверью.

 – Ну вот, – с мрачным удовлетворением сказал он Нимуэ, ждавшей снаружи. – Если я его раздражаю хоть вполовину так, как он меня – со скалы он теперь не бросится хотя бы из вредности. – Он подумал и добавил. – По крайней мере, первое время.

 – В общем-то, это его право, – задумчиво сказала Нимуэ.

Мирддин пожал плечами:

 – Как человек он все равно помрет лет через семьдесят. Не вижу смысла эту дату как-то приближать.

Это было ни на что не похоже. Ни на солнечный рай, страну, куда уходят Дети Солнца, чтобы сражаться и охотиться бок о бок во имя своего Отца. Ни на ледяной ад, куда отправляются грешники, чтобы вечно блуждать во тьме.

Он очнулся в огромной комнате и понял, что остался один. Совсем один. И что все еще не закончилось. Он надеялся, что это пройдет, но оно не прошло. Потом явился колдун и стал насмехаться.

Он решил, что колдун не увидит его слабости.

Он нашел еду (сыр, мясо, какие-то фрукты), одежду – не хитон, а штаны и рубаху вроде тех, что носят варвары, но ничего, похожего на оружие. У штанов не было пояса, чтобы сделать из него пращу. Отломать ножку от стула не удалось. Наконец, он вспомнил про тарелку, на которой была еда – такую тонкую и прозрачную, что страшно смотреть. Разбить ее удалось не с первой попытки, но в итоге он получил несколько осколков с достаточно длинным и острым краем. Это было, конечно, немного, но лучше, чем ничего. Смешно было надеяться, что удастся раздобыть настоящий нож.

Он еще раз обошел помещения – огромную комнату, которую чуть не всю занимала низкая площадка, застеленная какими-то тканями, и гигантскую комнату со столом, стульями и койкой, почему-то стоящей посередине, и комнату, в которой из стен и потолка била вода. В комнатах были окна – чуть не во всю стену. За окнами была тьма. Может быть, там вообще ничего не было.

Тем лучше, подумал он. Тем лучше.

Но оказалось, что в них невозможно вылезти, на пути возникала невидимая преграда. Ее не удалось разбить кулаком, и не удалось выломать стулом. Выплеснутая вода стекала по преграде вниз, не оставляя следа.

Он еще раз обошел здание, в этот раз внимательно осматривая двери, и на одной из них заметил тонкий листок из чего-то похожего на папирус с надписью «выход».

Он решительно толкнул дверь плечом – и с размаха вылетел наружу, в синие сумерки. Она была незаперта.

Воздух был как влажная простыня и пробирал до самых костей. Вокруг склонялись деревья. Он никогда не видел столько деревьев сразу. Они были кудлатые, неровные, и обступали дом, как охотники – зверя.

Между деревьев была тропа. Он зажал осколок в кулаке и пошел по ней, стараясь двигаться как можно беззвучней.

Тропа свернула несколько раз, и он вышел к озеру.

Она сидела у воды. Кожа у нее была белая, почти светящаяся, серое платье почти сливалось с сумерками, в воздухе будто отдельно парили лицо, открытые плечи и кисти рук.

Он замешкался. Он ожидал встретить колдуна или диких зверей, а не деву из лунного света.

Дева обернулась, поднялась одним гибким движением и склонила голову на бок.

 – А зачем тебе кусок тарелки? – спросила она.

Он глянул на сжатый в кулаке осколок, немедленно показавшийся нелепым.

 – Вместо ножа, – сказал он.

Дева вскинула темные брови. На белом лице они выглядели как прорези в папирусной маске. Зрачки у нее светились опаловым.

 – Тебе нужен нож? Пойдем, – она сделала приглашающий жест и скользнула мимо него по тропе.

Она была совсем тонкая и невысокая. Он подумал, что очень странно, что женщинам и детям здесь позволяют в одиночку ходить по ночам, а потом, с запозданием – что она, наверное, фея, а у них свои законы.

Фея привела его обратно к сооружению и завела внутрь. Подошла к шершавому, молочно-белому квадрату на стене.

Фея приложила к стене ладонь, и та вспыхнула изнутри, как зарево за облаками. Фея обернулась и протянула к нему руку, он отшатнулся.

 – Тсс, – сказала она. – Не бойся.

Он заставил себя оставаться на месте. Фея коснулась его виска, прикосновение было легким, почти невесомым.

 – Закрой глаза, – сказала она.

Он закрыл.

 – Представь себе нож.

Он представил. Самого лучшего железа, длиной две пяди, с костяной рукоятью, отполированной прикосновениями. На два пальца от рукояти засечка на лезвии – ему так и не удалось зашлифовать ее до конца. Нож, дарованный при наречении имени, когда мальчик становится мужчиной, так хорошо, так ловко ложащийся в ладонь. Если бы он ударил... как бы оно все повернулось тогда... но колдун слишком походил на человека, и он не успел ударить, а потом стало уже поздно. Слишком поздно...

Что-то тоненько звякнуло. Он открыл глаза. Фея смотрела на него, склонив голову к плечу. По ее лицу ничего невозможно было прочитать.

В стене открылась ниша. Фея вынула из нее пояс с ножнами и протянула ему. Они были совсем такие, как он помнил.

 – Ты читаешь мысли? – спросил он.

Она покачала головой и улыбнулась:

 – Не все. Только некоторые.

 – Спасибо... госпожа.

 – Я тебе не госпожа. Меня зовут Нимуэ и ты мой гость. Как тебя зовут?

Он хотел ответить ей и не смог. Он вынул нож и посмотрел на него – но это не успокаивало, как раньше.

Гвальхмаи, Гвальхмаи – имя осыпалось, как шелуха. Не было уже того, кому вручали этот клинок. Да и сам он был фальшивый.

 – Никак, – сказал он.

 – У тебя нет имени?

 – Было. Больше нет.

 – Тогда как мне тебя называть?

Он пожал плечами.

По ее лицу прошла мимолетная рябь, она нахмурилась и тут же ее просияла снова:

 – Я буду звать тебя Ланс, хорошо? Это от слова «копье». Ты так держишься, – фея засмеялась. – Но если хочешь другое имя – только скажи.

Он попробовал имя на вкус. Ланс. Не лучше и не хуже любого другого.

 – Хорошо, – сказал он.

 – Ты уже обустроился? – спросила она. – Если тебе что-то нужно – приложи сюда ладонь и представь. А если не получится – скажи мне, я тебе помогу.

Ланс помедлил и спросил:

 – А когда придут остальные?

 – Кто остальные?

 – Кто здесь живет.

Она улыбнулась:

 – Это домик на одного. Здесь живешь только ты.

Такой большой...

 – А где живут другие?

 – Другие кто?

 – Другие люди.

 – Здесь нет и не было других людей. В твоем смысле, – у нее заискрились глаза, будто он удачно пошутил.

Она танцующим шагом обошла комнату – переступила через осколки на полу, присела на стул, валяющийся боком, качнула босой стопой. От этих движений рябило в глазах, как от солнца на воде.

Ланс зажмурился, чтобы унять головокружение.

 – Госпожа... зачем я здесь?

Она пожала плечами. Ткань тоже рябила, как струи фонтана.

 – Зачем озеро? Зачем лес? Они просто есть. И ты просто есть. Этого достаточно.

 – Что мне делать?

 – А что ты хочешь делать?

 – А что надо?

Фея засмеялась:

 – Ничего не надо.

 – А что можно?

Она опять засмеялась:

 – Все можно. Можешь жить. Можешь умереть. Можешь остаться здесь. Можешь вернуться к людям. Только реши, что именно.

Прежде, чем он нашелся, что ответить, она исчезла.

 – Как прошло? – спросил Мирддин.

 – Неплохо, – сказала Нимуэ. – Сняла кое-какие данные.

Она сделала неуловимый жест. «Сибилла» выпустила длинное синее полотнище, скользнувшее вокруг Нимуэ спиралью и ушедшее в потолок.

Мирддин уставился в планшет, на котором замельтешили строки.

Нимуэ присела на стол рядом.

 – Почему ты не сказал, что он на тебя кидался? – спросила она.

Мирддин поднял голову:

 – Ну, кидался. Обстановка располагала, – рассеянно ответил он. – А что?

 – Вы с ним похожи, – задумчиво сказала Нимуэ.

 – Ну спасибо, – оскорбился Мирддин.

Нимуэ тихо засмеялась.

 – Знаешь, какая между вами главная разница?

 – Просвети меня.

Глаза ее оказались близко-близко.

«Ты умеешь радоваться».

Это чувство было как голод, только от него не помогала еда. И питье не помогало.

Ланс не понимал, почему ему так плохо. У него всего было вдоволь, и, наверное, надо было за это быть благодарным, но он не мог. Он будто падал куда-то в пустоту, только эта пустота была не снаружи, а внутри.

Один мучительно долгий день тянулся за другим, не принося облегчения.

«Ты можешь все, что угодно», – сказала фея. – «Только реши».

Но он не мог решить.

Умереть? Но колдун сказал, что этим ничто не кончится.

Вернуться назад? Он вспомнил тошнотворный вкус лжи на своих губах. Слова, которые застревают в горле, превращаются в хрип и бульканье. Лицо, которое превращается в маску мумии.

Нет, нет, нет. Он бы вернулся назад, только чтоб засыпать руины солью.

Ложь, ложь, ложь. Все ложь.

Остаться здесь? Он представил, как год за годом бессмысленно бродит вокруг волшебного дома. Один, совсем один. Ему захотелось завыть.

Когда стало совсем невмоготу, он вышел на берег озера.

 – Приди, – прошептал он. – Приди, пожалуйста.

Волна чуть слышно плеснула в ответ. Ланс стал ждать, считая про себя удары сердца. У времени появился смысл.

Он досчитал до тысячи, когда она появилась, ступая по поверхности озера, как по земле. Казалось, будто она опирается на свое отражение.

 – Здравствуй, – сказала фея. – Ты решил?

Ланс преклонил колено.

 – Госпожа. Позволь мне служить тебе.

 – Мне не нужны слуги, – чуть удивленно ответила она.

 – Я могу защищать тебя!

 – Мне никто не угрожает.

 – И сражаться ради тебя!

Она покачала головой.

 – Я ни с кем не воюю.

 – Тогда скажи, что мне делать? – взмолился он. – Что мне делать со своей жизнью?

 – Ты человек, – сказала фея. – Решай сам.

Он попытался ухватить ее за подол.

 – Скажи! Ты должна сказать мне!

Она гневно отпрянула.

 – Я ничего не должна тебе, человек!

Ланс вскочил на ноги.

 – Ты не можешь так со мной!

Из тучи прямо в озеро ударила молния – и фея исчезла во вспышке.

 – Ты не можешь так со мной, – прошептал Ланс. – Ты не можешь...

 – Я не могу, – Нимуэ уткнулась Мирддину в плечо. – Он ищет себе нового Солнцеликого. И у него такие голодные глаза. И каждый раз, когда я ему говорю, чтобы он думал сам, у меня такое чувство, будто я щенка пинаю.

 – Добро пожаловать в клуб, – мрачно сказал Мирддин.

 – Ему тут плохо, – сказала Нимуэ. – И с каждым днем все хуже. А когда я его спрашиваю, что он сам хочет – он каменеет или злится. – Она помолчала. – Он меня пугает. Он совсем не слышит, что ему говорят. Смотрит и видит что-то свое. И он хочет, чтобы кто-то думал за него. Если бы он не был человеком, он был бы из фир болг. С такой пустотой внутри.

 – Но он человек. Его просто не научили ничему. Сколько в нас это вдалбливали – смотри, кто перед тобой, спрашивай, выслушивай ответы, потом действуй. А его всю жизнь дрессировали на обратное. У него даже родителей не было, один этот их... вождь ободранный. – Мирддин помолчал. – Извини. Не стоило его сюда тащить.

Нимуэ отвела взгляд.

 – Это было мое решение. И это было... самонадеянно. – Она вдруг сморщилась, зашипела, как от боли и уткнулась головой в колени.

 – Что такое? – встревожился Мирддин.

 – Он ищет, – сквозь зубы выдавила дану.

Мирддин подошел к окну и раздвинул пальцами бамбуковые планки шторы. По стеклам колотил град. У черты невидимого круга топтался Ланс и напряженно вглядывался в темноту. У ног его метались палые листья. Рябины за спиной склонялись чуть не до земли под ветром. Он не мог видеть дом, обведенный защитным кольцом, но что-то привело человека к нему.

 – Пугнуть его? – спросил Мирддин.

Нимуэ выпрямилась, потерла висок, вздохнула и покачала головой.

 – Не надо. Я отдохну и попробую снова.

 – Не сегодня, – сказал Мирддин. Он выписал в воздухе знак, усиливая защиту. Ланс развернулся и, сгорбившись, побрел куда-то прочь. Мирддин проводил его взглядом, сходил на кухню и принес Нимуэ имбирного чаю.

Нимуэ прижалась лбом к кружке и закрыла глаза.

 – Ты думаешь, Помона была права? – спросил Мирддин.

 – Да, – ответила она, не открывая глаз. – Но это не значит, что я не собираюсь попробовать как минимум еще раз.

Постель была каких-то невероятных размеров, и такая мягкая, будто не лежишь, а плывешь. Он не мог в ней заснуть, стоило задремать – и начинало казаться, что он тонет. В итоге он стянул тонкое одеяло, завернулся в него и устроился на полу между постелью и стеной, подложив под голову сандалии. От пола пахло деревом.

Тишина давила на уши. Он привык к спальням, наполненным множеством звуков – храпу, сопению, скрипу половиц, переругиванию шепотом, хриплым «раз! два! три!», когда кто-то вопреки правилам играл в «камень-нож-колодец» после отбоя. Он привык к постоянному чужому присутствию вокруг. А теперь он был один. Совсем один.

Он, конечно, оставался один раньше, но тогда у этого была цель, это было одно из испытаний, которое нужно было пройти, чтобы стать Сыном Солнца.

Сыном Солнца...

Он вцепился зубами в одеяло, чтобы не закричать, замер и стал дышать ровно-ровно, как всегда делал. Так надо было, чтобы никто не подошел и не стал спрашивать, что не так.

Праведные дети Солнца всегда счастливы. Праведные дети Солнца выполняют правила и служат Солнцу. Солнце дарует их своим благословением...

Он вспомнил истлевший череп перед собой и глаза безумца. Горло перехватило, будто его опять сжали мертвые пальцы.

Как так можно? Как?

Зачем мир, если в нем можно так?

Зачем колдун не явился раньше, не стер город с лица земли, пока он еще не родился?

Зачем?

Зачем?

Вдруг его будто кто-то толкнул изнутри головы. Он услышал голос – так, как это бывает во сне, только у него никогда не было таких снов.

Я смотрю, как художник рисует,

Все как всегда, сменяются свет и тень,

Все это время он от холста не отходит,

Ах, несчастный случай!

А он так рад,

Он не мог ошибиться удачней,

Это мой любимый шедевр, лучше нет.

Пел женский голос из ниоткуда. Ланс мог слышать скрип сверчка в щели, плеск воды, он кинул наугад сандалией в угол и услышал стук – все звуки слышались ясно, просто не могли заглушить голоса. Он натянул одеяло на голову и заткнул уши, но это не помогало.

След кисти, скользнувшей вниз —

Так встреча влюбленных начинается

С поцелуя,

Всего лишь клякса,

О, чем же ей еще предстоит стать

В его руках!

Он не знал, как это называется, то, чем лилась мелодия, знал только, что это нельзя принимать, нельзя слушать, нельзя впускать в себя. Так не может быть, не должно быть, так не бывает. Нельзя верить, что так бывает, потому что как тогда он был всю жизнь без этого? И как он будет без этого потом?

Пятна и полосы, взлеты, паденья,

Я могу ощутить то же, что и он —

О линиях этих, должно быть,

Мечтал создатель.

Голос пел о мире, в котором все хорошо, все имеет смысл, в котором невозможно ошибиться, и песня об этом немыслимом, непредставимом погнала его из-под крыши в ночь.

Он бежал, не разбирая дороги, пока не начал задыхаться и перед глазами не поплыли цветные пятна – но шум крови в ушах тоже не мог заглушить голоса.

Он споткнулся, упал, и из него хлынули слезы, как идет кровь или рвота. Это было недостойно, он не понимал, что с ним – будто все внутри вдруг превратилось в один сплошной кровоподтек. Это была слабость, и с этой проклятой слабостью ничего нельзя было поделать.

Все как всегда.

Когда он рисует на мостовой,

Начинается дождь,

Сменяются свет и тень...

«Хватит! – мысленно взмолился он. – Прекрати!»

Голос затих.

Дождь и правда пошел. Медленные редкие капли падали, ударяя по листьям. Можно было сделать вид, будто то, что на лице – это тоже дождь, а больше ничего не было, не было, не было.

 – Что я ни делаю – становится только хуже, – устало заключила Нимуэ. Она сидела на полу, скрестив ноги и обняв подушку. Вокруг затейливым лабиринтом до самого потолка вилась «Сибилла». Полотнища переливались, как северное сияние от прохладно-синего до мучительно-багрового. Желтого и зеленого почти не было, и то и дело рисунок пересекали черные полосы – там, где восприятие утыкалось в незаполненную или выгоревшую зону. Структура занимала все имеющееся пространство и выглядела довольно зловеще даже в записи.

Мирддин, сидевший на подоконнике, еще раз вгляделся.

 – У него немножко отошла заморозка, резко заболело все, о существовании чего он даже не подозревал, он испугался и быстренько запихнул все обратно под ковер. Тупик, однако.

Нимуэ потерла переносицу.

 – Это самая база. По ней отстраивается все остальное. Но у него самого внутри этого аккорда нет, а, когда я пытаюсь дать его снаружи, он закрывается.

Она со вздохом поднялась и взмахом погасила проекцию.

 – Мирддин, нам нужно отпустить его. Мы не можем ему помочь. Оставлять его так... будет жестоко. Я думала, что смогу включить его в экосистему, но... – она зябко повела плечами.

Прямого запрета проводить людей на Авалон не существовало. Но этим не злоупотребляли, и теперь было ясно, почему.

 – Да, – тяжело сказал Мирддин. – Ты права.

Ланс зашел в здание – сам собой зажегся свет – и вздрогнул. В углу комнаты, вытянув длинные ноги, сидел колдун. Ланс непроизвольно сжал рукоять ножа. Колдун не обратил на это никакого внимания.

 – От твоей унылой физиономии уже деревья вянут, – сообщил колдун. – Так что хватит тянуть кота за хвост. Напоминаю варианты – я могу вернуть тебя к твоим дорогим соплеменникам. Полагаю, они сейчас открывают для себя все прелести общинноплеменного строя. Пение хором у костра и жареную мамонтятину. Или я могу позаимствовать у тебя зубочистку и быстренько отправить тебя путями Единого, или куда там люди отправляются. Правда, это надо будет наружу выйти. А то кровищи будет, прибирайся тут потом... Так что давай решай. И быстро.

Как сговорились они, что ли...

 – Делай, что хочешь, – сказал Ланс. – Мне все равно.

Колдун побарабанил пальцами по подлокотнику. На лице его отразилось отвращение. Он поднялся, повернулся к окну и покачался с пятки на носок.

Ланс сидел, сгорбившись, и молча ждал, когда он уйдет.

 – Хорошо, – наконец, сказал колдун. – Я сегодня добрый. Вот тебе третий вариант.

Ланс поднял голову.

 – Я могу сделать так, что ты уснешь. Без памяти. Без сновидений. Без ничего. И будешь спать, покуда стоит Авалон.

 – И все пройдет?.. – медленно спросил Ланс.

 – Не навсегда. Но надолго. – Колдун ощерился. Зубы у него были белые и ровные. – Три дня тебе на размышление. Думай.

Ланс бесцельно брел среди бесконечных деревьев.

Ничего не видеть. Не слышать. Не видеть. Не чувствовать.

Это было бы почти хорошо. Почти.

Лучше всего остального.

Зачем быть, если ты ничего не можешь? Если ты никому не нужен?

Он вяло подумал, что надо так и сказать. Раньше он счел бы это позором, но теперь это было уже неважно. В этом выморочном мире невозможно было проиграть и невозможно выиграть. Не существовало ни позора, ни чести. Только глухая тоска, бессмысленная и беспросветная.

Он начал пробираться назад по распадку, но, наверное, свернул куда-то не туда.

Посреди леса открылся просвет, заросший травой. По нему, друг против друга, соблюдая расстояние, как поединщики, медленно кружили колдун и фея.

 – Я не поручусь, что у меня получится тебя остановить, – сказала фея. Рукава за ее спиной трепетали крыльями. – Но можешь быть уверен, что я постараюсь.

Колдун усмехнулся.

 – Постарайся. Постарайся-постарайся.

В один миг фея вскинула вверх руку, колдун кинулся вперед, как ныряльщик, фея стала падать назад и рассыпалась стаей птиц, не коснувшись земли, птицы метнулись вверх и в стороны, за ними ринулся черный вихрь, ломая на ходу ветви.

Ланс сжал копье и бросился за ним, перепрыгивая через коряги и пригибаясь от летящих сверху сучьев.

Он резко вернул раз, и еще раз, и еще раз, и увидел зверя. Зверь был огромный, бурый, косматый, с вытянутой вперед мордой, горбатым загривком. Зверь встал на дыбы, оскалил белые зубы и заревел. На передних лапах болтались, ударяясь друг о друга, огромные кривые когти. Они стучали. Ланс никогда такого не слышал. Он выронил копье.

Огромная туша придавила его к земле, выбив дыхание.

Ланс очнулся. Схватил зверя левой за ухо, изо всех сил мотнул его в сторону, ударяя под ногу. Зверь сел на зад, отряхнулся, заревел и опять встал на дыбы. Ланс, не отпуская уха, рванул правой нож и ткнул вперед, пропарывая зверю брюхо. Хлынула кровь. Зверь забился в судорогах. Защелкала страшная пасть. Они повалились на землю.

Наконец, зверь дернулся в последний раз и издох.

Ланс спихнул с себя тушу, вытер лицо рукавом и засмеялся, глядя в синее небо.

 – Так. Напомни мне, ради чего это затевалось.

 – Посмотреть, смогу ли я тебя остановить, если у тебя опять случится состояние аффекта и ты попытаешься сделать что-нибудь, о чем потом пожалеешь. Ответ – вероятно, да, но для боевой обстановки этот способ вряд ли подходит.

 – Да уж. Десятый день рождения... я такого не ожидал.

 – Эльфин сдернул тебя в человека через детство. Я подумала, что это может сработать.

 – Один и тот же трюк два раза не проходит.

 – Да. Пришлось импровизировать.

 – Ммм... мощно вышло. Впечатляюще. Эффектно. Или эффективно?..

 – Не отвлекайся. У тебя случается гиперфокус. Ты видишь только что-то одно и перестаешь реагировать на все остальное.

 – А ты рассыпаешься по всей биосфере.

И забываю, что вообще хотела делать. Да. Все целеполагание идет через человеческую часть.

 – Это теперь так называется? Я запомню. Слушай, сколько нас тут мариновали? Почему все это шло с припевом «не будешь человеком – превратишься в нечисть и будешь долго мучиться»? Почему никто не говорил «будь человеком, это приятно»?

Чертовски приятно, кстати говоря.

Нимуэ перевернулась на живот, положив подбородок на скрещенные ладони. От близкого мха глаза у нее отливали зеленью.

 – Человеком, который умеет превращаться в ветер, неуязвим, бессмертен и никогда в жизни не встречал ни в чем отказа? Определенно!

Мирддин приподнялся на локте.

 – Ни в чем, ни в чем?

 – А вот не надо было пытаться запрудить русло! – Нимуэ села и потянулась, подставляясь свету.

 – Погорячился, был неправ, – Мирддин ухмыльнулся и забросил руки за голову, устраиваясь удобней. – Что, много разрушений?

Нимуэ замерла, прислушиваясь к чему-то незримому.

 – Ммм... камнепад на западном склоне... ветровал на северном... да, еще молния попала в сосну, но огонь сразу же потушило. Ничего серьезного. Нет, погоди... – лицо ее сделалось озадаченным.