Текст книги "Онтологически человек"

Автор книги: Марина Аницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Потом ты отказываешься от нее ради возможности делать выбор. Кружить. Плутать. Ошибаться. Ты обнаруживаешь, что существует бесконечное множество путей, ведущих из точки альфа в точку омега, и дело не столько в дороге, сколько в попутчиках, и открывающихся видах, и удовольствии от странствия во все стороны света.

А потом вдруг выясняется, что мир вопиюще моноцентричен. Что в конечном счете есть только два направления – к истине или прочь от нее, а прекратить движение невозможно.

Тогда ты что-то делаешь.

С формальной точки зрения это была, конечно, ошибка, и ошибка фатальная. Запереть себя в локусе, да еще в локусе Мэлгона, да еще дав слово ничего не портить.

Эльфин прикинул, что будет дальше.

«Златая цепь» не даст ему покинуть локус.

Старая клятва не даст им с Мэлгоном поубивать друг друга и тем самым разрешить ситуацию побыстрее. Клятва, данная над волнами, сокрывшими Атлантиду. Тогда еще казалось, что можно разойтись во мнениях о целях и средствах – и остаться друзьями.

Как мы были молоды.

Как мы были наивны.

Как все, кто живет во времени.

Оставалось ждать, кто кого пересидит. Мэлгон на своей территории, но в локусе; ритуал его сорвался, так что вскоре его одолеет Жажда и он будет вынужден искать жертву на стороне, а это тоже требует времени. А жизнь, вырванная силой, питает гораздо слабее, чем отданная добровольно – а у людей новый король, который отнюдь не дремлет.

У него самого в активе запас сил, скопленный на Авалоне (ах, нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и правильно, и нельзя жить разумно, хорошо и правильно, не живя сладко!).

С шансами семь к десяти Мэлгон с присными зачахнет быстрее, чем у него закончатся силы на блокировку. После этого начнется, конечно, самое тяжелое – Эльфин понимал, что после этого локус рухнет на его плечи. Истощение к тому времени станет значительным, и надо будет приложить большое усилие, чтобы не последовать по Мэлгоновым стопам и не превратиться в новый вариант Солнцеликого. Впрочем, Эльфин почти не сомневался, что у него хватит на это гордости. Ах, распря, старая распря, и от тебя может произойти какая-то польза.

Но по людским меркам, конечно, это все займет довольно долгое время. Возможно, за это время природа возьмет свое, и они научатся как-то жить сами. Им, конечно, не придется легко, но что поделать.

Жалко, конечно, было больше не увидеть Керидвен. Плохо, что не было возможности попрощаться, и очень нехорошо было оставлять ее вот так, в неизвестности. Он растягивал человеческие годы, как мог, но все равно у них было слишком мало времени. Не так уж мало по счету людей, но по почти ничего по счету дану. Сколько она продержится на Авалоне без него?

Но в глобальном смысле он был за нее спокоен. Керидвен – человек, а люди выкуплены. И если красоту, и мудрость, и силу Керидвен видит он, Эльфин, то уж Единый видит-то и подавно.

Жалко было, конечно, не увидеть и не узнать, что будет дальше с Мирддином. Объединит ли он Срединные земли? Останется ли жить среди людей или вернется на Авалон? Будут ли у него свои дети? Будет ли кто-то из них похож на Эльфина?

Думать об этом было тяжело, но и тяжесть эта была хороша – это означало, что он еще живет, и помнит, и чувствует. Когда последняя грань будет пройдена, когда он опять станет прядью великой реки, когда он вернется к тому, с чего начал, он уже не будет знать, что такое глупости, и ошибки, и сожаление, и боль, потому что именно это отличает неживое от живого, и орудие от орудующего, и непадших от фир болг, от дану и от людей.

Заклятие на площади маячило, как бельмо на глазу.

Мэлгон скрипнул зубами.

Он же знал, знал, знал, что нельзя связываться с Гаттой.

Он же знал, знал, знал, что оценить красоту конструкции он сможет не больше, чем свинья – бисер.

Он же знал, знал, знал, что проклятый Гаттамелата найдет способ вывернуться из любой клятвы, а хотя бы и со шкурой.

Вот тебе старая дружба. Вот тебе доверие.

Все придется зачищать до основания.

Они уже сомневаются. Они уже задают вопросы. О нет, не вслух, но скоро дойдет и до этого.

Ничего. Он начнет заново. Не в первый раз.

Но сперва...

Ах, Гатта, Гатта, Гатта.

Ты у меня узнаешь, как врываться в чужой дом.

Ты у меня поймешь, как портить чужое имущество.

Ты у меня увидишь, как играть в бульдозер в цветочной лавке.

Медовый рыцарь. Любитель истины.

Я ее вколочу тебе в глотку так, что мало не покажется.

– Гатта должен отказаться от своих слов, – сказал Мэлгон вслух. – Сам.

– Это будет трудно, – произнес Рин.

Мэлгон еще раз вгляделся в заклятие.

– Ступай на Авалон. Найди его жену.

– Принести ее голову? – спросил Рин.

– Нет. Смерть – это слишком... окончательный вариант. Он должен беспокоиться. Он должен осознать свое бессилие. И он должен понять, что это только начало.

Рин сбрызнул водой зеркало.

Ждать пришлось недолго. Металлическая гладь пошла рябью. В зеркале появилась женщина.

Ничего особенного в ней не было.

Собственно, это сильно упрощало дело, поскольку значило, что ключевые для заклятия «красота и мудрость» относятся не к сфере объективных фактов, а к сфере субъективной уверенности Гатты.

Ну что ж. Значит, следует поставить Гатту между его верой и фактами, а дальше он сам себя разорвет.

– Вы – супруга Эльфина? – спросил Рин.

Женщина пригладила волосы нервным жестом.

– О. Да, конечно. А кто вы?

Рин скупо улыбнулся.

– Скажем так – старый знакомый. Очень старый.

– Где он сейчас? С ним все в порядке?

– Я думаю, нам следует встретиться. Лично. И обсудить этот вопрос. И, как вы понимаете, этот разговор не стоит... афишировать.

Женщина обхватила себя за плечи.

– Если я... если я попробую воспользоваться порталом за пределы Авалона, вопросы обязательно возникнут.

Рин раздвинул губы в улыбке.

– А вы пригласите меня к себе. На правах хозяйки дома. И мы поговорим. Наедине.

Краска сбежала с ее щек.

– Когда? – спросила женщина.

– Когда захотите, – улыбнулся Рин. – И если захотите, конечно.

Теперь она покраснела.

С мудростью тоже не ахти, подумал Рин.

Женщина в зеркале выпрямилась, сжимая в руке цепочку на шее. Что у нее там, амулет?

– Будьте моим гостем. Чем скорей, тем лучше.

– Значит, сейчас, – сказал Рин и прошел сквозь раму.

Он оказался в довольно просторной комнате. Судя по запаху, в основном, она использовалась для приготовления пищи. Рин прислушался, готовый тут же отступить – но хозяйка действительно была одна.

Женщина суетливо собирала на стол. Руки у нее дрожали, вода расплескивалась.

– Присаживайтесь. Пожалуйста. Чаю? – жалко спросила она.

Рин сел, упер локти в стол и переплел пальцы.

– Вы же понимаете. Делить с вами трапезу – не в моих интересах. Это очень... наивная уловка.

Женщина отвела глаза.

Рин неторопливо продолжил.

– Столь дорогой вашему сердцу Эльфин сейчас находится у нас... скажем, в гостях.

– У вас – это где?

– У нас – это у нас, – Рин скупо улыбнулся. – Он несколько... злоупотребил нашим гостеприимством. И в наших общих интересах сделать так, чтобы он вернулся к вам как можно быстрее. Собственно, я здесь для того, чтобы понять, как лучше его... мотивировать. У вас есть какие-нибудь идеи?

– Я... я могла бы с ним поговорить, – неуверенно сказала женщина.

– Боюсь, это невозможно.

– Можно было бы что-нибудь передать... – она потеребила цепочку на шее. На пальце блеснуло кольцо.

– Передать... это мысль, – медленно кивнул Рин. – Он бросил взгляд на украшение. – Это Эльфин вам подарил?

– Да, – женщина покрутила металлически ободок на пальце. – Обручальное.

– Нет-нет, не снимайте, – Рин сделал отрицающий жест. – Позволите?

Женщина протянула вперед руку. Рин аккуратно притянул ее к себе через стол и чуть наклонился вперед, присматриваясь к безделушке. Да, сомнений не было – эта вещь когда-то принадлежала Эльфину. Побег папоротника, сорванный, обернутый вокруг пальца и обращенный в золото. Очень по-авалоновски.

Рин сделал быстрое движение. Лезвие сверкнуло и вонзилось в столешницу – нож отсек безымянный палец, не задев среднего и мизинца. Женщина дернулась, отшатываясь – разумеется, бесполезно. Свободной ладонью она зажимала рот, давясь криком, расширенные от ужаса глаза стремительно наполнялись слезами. Рин вынул из кармана иглу-анестетик и воткнул над костяшкой. Кровь перестала течь. Это было хорошо – Рин терпеть не мог неряшливости.

– Тшшш, – сказал он. – И совсем не больно.

Он выпустил женщину; она попятилась и вжалась в угол, мелко хватая воздух ртом, как делают собаки в жару.

Рин достал шкатулку, промокнул излишки крови и аккуратно вложил туда отрубленный палец. Активировал шкатулку, сунул ее во внутренний карман, огляделся и вытер со стола. Оставлять за собой беспорядок было бы просто невежливо.

Женщина не проронила ни слова, только следила за ним из угла. Веки у нее набрякли, лицо шло пятнами, из носа текло. Рин до последнего ждал, не попробует ли она что-нибудь выкинуть – но она даже не попыталась. Жаль.

Рин поднялся и склонил голову, прощаясь:

– Спасибо за идею. Я надеюсь, она поспособствует скорейшему достижению согласия между нами и Эльфином.

«Нет прекрасней и мудрее». Подумать только.

– У нас для тебя подарок, – сказал Мэлгон и уронил на стол перед Эльфином шкатулку.

Эльфин поднял брови.

– Открывай, не бойся, – поощрил его Мэлгон. – Не взорвется.

Эльфин нажал кнопку. Шкатулка открылась. По бесстрастному лицу Эльфина скользнула тень какого-то выражения – и исчезла.

– Ты, конечно, можешь сколько угодно спорить со мной, – произнес заранее заготовленную фразу Мэлгон. – Но факты ты отрицать не можешь.

– Факты... – Эльфин взял шкатулку, повернул к свету и начал комментировать содержимое. – Безымянный палец левой руки. Принадлежит женщине, смертной, в возрасте... ну, для людей бы я назвал это преклонным возрастом. Ноготь коротко острижен. Ах, нет, обкусан. Да, еще эта рука пару дней назад месила тесто. На пальце кольцо, которое я когда-то подарил своей жене.

Эльфин со стуком захлопнул шкатулку, сунул ее в рукав и откинулся на спинку кресла.

Глаза у него искрились.

– Ах, Мэлгон. Боюсь, тебя обвели вокруг пальца. В буквальном смысле.

[1x12] златая цепь: сын

– Почему ты не сказала раньше? – спросил Мирддин.

От слов «Приезжай срочно. Эльфин пропал» до его появления на пороге прошло не больше получаса – и от русалки в невестках бывает польза.

– Сказала, как смогла, – отрезала Керидвен. – Три дня назад я перестала его слышать. Я не заподозрила ничего необычного, ты же его знаешь. Наткнулся на какой-нибудь особо неповторимый экземпляр мятлика болотного, сел созерцнуть и отрешился от бренного мира. С ним такое бывает. Но вчера со мной связался хмырь из фир болг и заявил, что хочет сюда явиться.

Она вывела на зеркало изображение.

– Тебе не следовало звать его в дом, – слабо сказал Мирддин.

– Ты меня еще поучи детей рожать! – зыркнула на него Керидвен. – Конечно, я его позвала, мне надо было выяснить, в какую дыру провалился Эльфин, раз я его не могу отследить обычными методами. Ничего нового этот хмырь не сообщил – наш дорогой папенька опять сунул куда-то свой длинный нос... и застрял там у кого-то, как кость в горле. Зато теперь у нас есть возможность за это горло взяться и тряхануть как следует. Отследить положение по перемещениям мне не удалось. Но у нас есть маячок, который этот болван уже наверняка притащил Эльфину в зубах, виляя хвостиком. Вся эта нечисть одинакова.

Какой маячок, хотел было спросить Мирддин и осекся, заметив перевязанную руку.

– Где он, – бесцветно произнес Мирддин, даже интонацией не обозначая вопрос. – Неважно. Я найду.

Керидвен щелкнула у него перед глазами здоровой рукой. Мирддин моргнул.

– Соберись. В первую очередь тебе надо искать отца, а не мстить.

– Да, конечно, – прозрачным голосом отозвался Мирддин.

Керидвен хищно улыбнулась:

– Но если по дороге ты этому мерзавцу что-нибудь оторвешь – можешь ничего мне не дарить на Рождество.

Она встала на цыпочки и чмокнула сына в щеку.

Мирддин кивнул ей через плечо – и шагнул с порога дома прямо в Аннуин.

Ярость была ледяная, чистая, хрустальная. От нее становилось легко-легко, прозрачно, стремительно. Мирддин нырнул в нее, как в воду.

Чудовище без крови, без жил, без сухожилий, без кости и без мяса, без головы, без тела; не старше, не моложе, чем было изначально; нет у него желаний и плотских устремлений, как забушует море, когда его извергнет!

След из родной крови горел во тьме. Легкое серебристое сияние, четкий, безошибочный указатель. Не было ничего проще, чем следовать за ним. Ничего естественней.

Великие несчастья оно доставит с юга; туман великий сядет, когда оно явится; полями и лесами пройдет оно безногим, в дороге не устанет, хоть годы его старше пяти эпох великих.

Своей громадной тушей всю землю закрывает, не знавшее рожденья и смерть не испытает; несет оно несчастья на суше и на море, куда Господь укажет, не видит и невидно кружит, шагая к цели, является нежданным, а к ждущим не приходит. На суше и на море со всеми справедливо, всех пред собой равняет, во всех концах Вселенной не знает снисхожденья; со всех концов приходит, ни с кем не совещаясь, само не даст совета.

На пути возникали полотнища, как тучи, пытаясь заступить дорогу. Он проносился через них, не задерживаясь. Они рассеивались клочьями и оставались далеко позади.

Его ведет дорога от белых скал над морем; и немо, и шумливо, и грозно, и смиренно. Всевидяще и слепо; на землю выползая, оно несет молчанье, что громче и ужасней любого шума в мире. И зло и милосердно, всегда несправедливо, не прячется, поскольку никто его не видит, повсюду проникая, во всех вселяет ужас, но зла не причиняет и не несет ответа за все свои деянья.

Оно на землю сходит зимою и весною, при ярком свете солнца, под лунным бледным ликом, под звездными огням; из всех созданий мира его избрал Всевышний, чтоб принести возмездье за зло, что сделал Мэлгон!

Вдруг он уперся в золотую стену, как упираются ладонью в грудь.

«Нет мудрей и прекрасней моей жены и нет бардов, равных моему сыну».

Мирддин осознал смысл – и кубарем скатился из ветра в себя обратно.

Он стоял на какой-то площади, а прямо перед ним стоял Эльфин.

– Ты... ты... – Мирддин хлопнул глазами, как четырехлетний.

Конец фразы – «ты и правда так считаешь» – он проглотил как бессмысленный. Замковые заклинания из чего попало не делают.

Эльфин чуть развел руками – мол, как видишь.

– Мне надо было быстро чем-нибудь запечатать заклинание. А это самое прочное, что у меня есть, – чуть виновато сказал он.

Мирддин хотел ответить, но тут его сбили с ног и приставили нож к горлу.

Это был мальчишка, смертный, он не нанес удар сразу – и Мирддин понял, что напавший ни разу не убивал человека. Или того, кто выглядит, как человек.

Мирддин тоже. И не собирался начинать.

Эльфин прихватил паренька за шкирку и аккуратно снял с Мирддина.

– Это Гвальхмаи, – пояснил Эльфин. – Все надеется героически погибнуть за родину и сограждан.

Мирддин поднялся и потер шею:

– Почему героически?

Эльфин молча показал пальцем ему за спину. Мирддин обернулся.

По холму взбегала колея шириной в пару улиц – будто крейсер через город тормозил.

– Тебя пытались остановить, – сказал Эльфин. – Но не преуспели.

Мирддин потер лоб.

– Я... я не помню. Ну, то есть, я готов был драться, это точно. Но я не помню, чтоб это делал.

– А что ты помнишь? – мягко спросил Эльфин.

Мирддин наморщил лоб.

– Почти ничего... а кто такой Мэлгон?

– Солнцеликий Мэлгон, – промурлыкал Эльфин, – это тот, с кем у меня возникли небольшие разногласия по вопросам прикладной педагогики.

Мирддин включил комм на запястье – возникло изображение. «Скажем так – знакомец. Старый. Очень старый».

– Это он?

– Нет, – сказал Эльфин. – Это Рин, правая рука Мэлгона.

– Как его найти? Где он?

– Ммм... – Эльфин задумчиво поднял глаза к небу. – Полагаю, сейчас равномерно распределен по атому где-то между Сириусом и Бетельгейзе. Твоими стараниями. А что, он тебе зачем-то нужен одним куском?

– Нну... Керидвен просила его скальп. Так что я опять перед проблемой – что дарить маме на Рождество. – Мирддин нервно рассмеялся.

– Встань на табуретку и прочитай стишок, – посоветовал Эльфин. – Это ее всегда делало счастливой.

– Вариант.

Все бы проблемы так легко решались.

– Ты чудовище, – выдавил Гвальхмаи.

– Скорее, чудо, – спокойно сказал Эльфин. Он повернулся к пареньку. – Это Мирддин, мой сын, и он тебе не враг. Никто из нас не враг тебе.

Каким-то краем сознания Мирддин понимал, что мальчишка прав, но плевать он хотел на это с высокой колокольни.

– Не враг?! – задохнулся Гвальхмаи. Он махнул рукой в сторону развалин. – Пон, Мощь. Син, Мудрость. Мор, Любовь. Рин... – голос его сорвался. – Что ты с ними сделал?!

– Рин отрезал палец моей матери, чтобы запугать моего отца, – жестко сказал Мирддин. – А я позаботился о том, чтоб у него не было возможности сделать что-нибудь подобное еще раз. Ни по отношению к моим близким, ни по отношению к кому-либо вообще.

– Рин действовал по приказу Мэлгона, – сказал Эльфин. – Как и все остальные перечисленные.

– Это неправда! – запротестовал Гвальхмаи. – Этого не может быть! Солнцеликий милосерден! И милостив!

Вместо ответа Мирддин вдруг надул щеку, стукнул по ней кулаком, выбивая воздух, оттопырил губу и быстро провел по ней пальцами – «брлюм!»

Гвальхмаи осекся – так неожиданно это выглядело. Мирддин хищно ухмыльнулся.

– Знаешь, что самое главное в барде? Он не говорит неправды. Я так понимаю, вам всем тут это умение тоже не помешает.

Гвальхмаи попытался что-то сказать, но вместо слов у него вышло только невнятное бульканье – брлюм! брлюм! брлюм!

– Тты... ты меня заколдовал! – наконец, выдавил он.

Мирддин опять ухмыльнулся:

– И не только тебя.

У Эльфина блеснули глаза:

– Вавилонское проклятье?

– Ага. Местной... архитектурой навеяло.

Эльфин совершенно по-кошачьи прижмурился.

– Знаешь, сын, чувство юмора у тебя явно от мамы.

– И тут она непременно сказала бы – «а мозги явно от папы, потому что мои на месте». Где мы и как ты умудрился загнать себя в такую щель?

Эльфин вздохнул.

– Это так называемый Город Солнца. Проект Мэлгона Гвинедда, который пытался создать свой маленький идеальный мир. Мы в свое время сильно... разошлись во мнениях о том, как следует относиться к людям. Мэлгон придерживался так называемой теории «пастыря и стада». Состояла она в том, что люди, как существа-однодневки, падшие, несовершенные и не могущие понять, в чем состоит их благо, нуждаются в так называемой «твердой руке», которая бы о них заботилась, а также определяла пути развития. И заодно представляют собой идеальную кормовую базу, необходимую фир болг для существования. Жертвоприношения, молитвы – все способы передачи жизненной энергии, которой у людей так много, а у нас так мало. Стабильный запас еды. Мясники и овцы.

Мирддин скривился.

– В защиту Мэлгона стоит сказать, что пару-тройку тысяч лет назад этот город действительно бы мог показаться многим неплохим вариантом, – задумчиво произнес Эльфин. – Относительная безопасность, регулярное питание, какая-никакая медицина, какие-никакие науки... Мэлгон утверждал, что можно достигнуть равновесия. Что жертвоприношения можно ограничить птичками и бабочками. Мои расчеты показывали иное. – Эльфин помолчал. – И мне глубоко претила роль божка. К тому времени многие из нас уже пробовали этот вариант, и можно было видеть последствия. Я тогда заявил, что предпочту сдохнуть от Жажды сразу, чем выживать из ума столетиями. По крайней мере, это быстро. – Он поморщился. – Но, когда я случайно столкнулся с Мэлтоном, и тот предложил взглянуть на «свой проект», я не удержался. Любопытство кошку сгубило. Не знаю, на что я надеялся... Словом, я оказался здесь. И, как выяснилось, у меня не получается спокойно смотреть, как кто-то кого-то жрет, хотя бы и по обоюдному согласию.

– Не смей! Не смей так говорить! – выдавил Гвальхмаи. Голос у него сорвался. Он попытался что-то еще сказать, но у него опять получилось только «брлюм! брлюм! брлюм!»

– Что бы тебе ни говорил Солнцеликий и что бы ты ни думал, Сын Солнца, – мягко сказал Эльфин, – любящий родитель не выращивает ребенка, чтобы принести его в жертву самому себе.

Гвальхмаи отчаянно замотал головой. Он был весь багровый от сдерживаемых слез, его явно разрывало между желанием броситься на Эльфина или Мирддина с кулаками и желанием убежать, чтобы не видеть их и не слышать. Мирддин ощутил мимолетную жалость.

– Я думаю, самое время нанести визит Мэлгону, – сказал Мирддин.

– О, – прижмурился Эльфин. – Тут недалеко.

Акустика в храме была отличная. Хорошо поставленные, старательные голоса взлетали и переплетались. Воздух звенел благоговением.

Славься, славься, Солнцеликий,

Славься, славься, Справедливый,

Славься, славься, Милосердный...

Стройный хор вдруг рассыпался – певцы начали один за другим давиться словами и сбиваться. В рядах возникла паника. Кто-то самый находчивый плотно зажал себе рот и продолжил мычать одну мелодию, но звучало это довольно жалко.

Солнцеликий, недвижно сидевший на троне перед алтарем, медленно и грозно воздвигся со своего места. Выглядел он неважно, как человек на крайней степени истощения – кожа обтянула череп, глаза запали.

Он шагнул к дирижеру, тщетно пытавшемуся навести в своем строю порядок, и взял его за горло:

– Ты пьян, Хайнен?

Хайнен отчаянно замотал головой.

Мэлгон с досадой отшвырнул Хайнена прочь.

Мирддин, уже некоторое время не без злорадства наблюдавший за неразберихой, отлепился от колонны у входа и прошел вперед:

– Он не пьян, – подтвердил он и возвысил голос. – Я – Мирддин, бард, и это я наложил вавилонское заклятие. Под ним можно говорить только правду – и только то, что вы действительно хотите сказать. Хватит впустую молоть языками и повторять зазубренное. Учитесь называть вещи своими именами. Можете начать с того, является ли милосердным и справедливым тот, кто начинает душить певца, когда тот теряет голос.

Люди воззрились на него с ужасом. Мэлгон откинулся на спинку трона. Губы его искривились в презрительной усмешке, но руки, сжавшие подлокотники, выдавали волнение.

– Это и есть твой проект, Гатта? – спросил он. – То, что ты так хотел мне доказать?

Эльфин, стоявший за спиной Мирддина, покачал головой:

– Мои мотивы уже давно не сводятся к тому, чтобы тебе что-то доказывать, Мэлгон. Но бардов, равных Мирддину, действительно нет.

Мэлгон оскалил зубы:

– Тебе же хуже. Ты меня утопишь, но и сам пойдешь ко дну, Гатта. И не мне тебе рассказывать, что такое Жажда. Иди, поваляйся у Единого в ногах. Попроси тебя спасти. Ты еще все обо всем пожалеешь. Ты еще трижды проклянешь свое чистоплюйство, Гатта. А я постараюсь продержаться столько, сколько нужно, чтобы это увидеть.

Мирддин окончательно убедился, что разговаривать тут не с кем и не о чем. Не то, чтоб у него раньше были какие-то иллюзии, конечно.

– А если его прямо сейчас отправить по риновским следам? – деловито спросил он у отца.

Эльфин покачал головой:

– Не стоит. Он и двух шагов от своего капища сделать не сможет. Я наложил заклятие так, что он больше не может никем питаться. Еще немного – и он развоплотится сам. Об этом не стоит беспокоиться. Главное сейчас – дать людям как можно больше времени, а для этой цели воплощенный хозяин локуса лучше, чем развоплощенный, ты же знаешь. – Он повернулся к хору и обвел певцов глазами. Под его взглядом все замирали, как завороженные. – Вы – Предстоятели своего народа. Ступайте и скажите всем – если никто из людей не возьмет на себя ответственность за этот город, он рухнет. Идите.

Ослушаться никто не посмел. Жрецов как ветром сдуло.

Эльфин развернулся и медленно направился вглубь храма.

– Стой! Посмотри мне в глаза, трус! – прошипел ему вслед Мэлгон.

Эльфин не оглянулся.

Только когда за ним захлопнулась тяжелая дверь кельи, Эльфин опустился на узкое ложе и ссутулился, упершись лбом в сплетенные пальцы. Мирддин не знал, что сказать. Он неловко прислонился к стене, стараясь быть как можно бесшумней.

Наконец, Эльфин тяжело поднялся, шагнул к грубому столу у окна, вынул из рукава маленький блокнот и начал писать. В тишине резко заскрипел грифель. Эльфин вырвал листок, сложил его треугольником, прогладил ногтем сгибы и протянул Мирддину.

– Передай Блейзу, пожалуйста, когда увидишь.

– Хорошо, – сказал Мирддин.

На обратной стороне листка мелькнуло продавленное «ora pro». Мирддин торопливо отвел глаза и сунул письмо в карман куртки.

Эльфин поморщился.

– Это все, что я могу для него сделать. Немного, конечно.

– Вы были друзьями? – спросил Мирддин.

Эльфин кивнул.

– Были. А потом выяснилось, что у нас взаимоисключающие представления о гордости. И о многих других вещах тоже.

– Например?

– Например, существование в качестве божка кажется мне глубоко унизительным.

Эльфин вздохнул, взял со стола грубый глиняный кувшин, плеснул воды в одну кружку, в другую, и рассеянно поболтал пальцем сначала в одной, потом в другой. По комнате разлился густой медовый запах.

– Единственный полезный навык, который мне это принесло. – Эльфин придвинул одну из кружек сыну.

– Ты работал божеством? – поразился Мирддин.

Эльфин забрался на широкий подоконник, вытянул ноги и плотнее закутался в плащ.

– Божеством плодородия, да. И, поверь мне, это была не синекура, – он сделал глоток из своей кружки. Мирддин последовал его примеру. Напиток был сладкий и, кажется, очень крепкий. По пищеводу вниз как уголь прокатился.

– Это было популярным одно время, – произнес Эльфин. – Казалось идеальным вариантом симбиоза – у людей есть то, что нужно тебе, у тебя есть то, то нужно людям. Найди племя, покажи пару фокусов. Выйди вечерком из леса, сыграй на арфе, потом можешь делать с ними что угодно. Мне удалось соскочить. В отличие от многих. Хвала Единому, – Эльфин сделал еще один большой глоток и прикрыл веки.

– И как ты выбрался? – зачарованно спросил Мирддин. О таких подробностях отцовского прошлого он впервые слышал.

– У меня ушло три человеческих поколения. В первом перестаешь как-либо отзываться на просьбы. Во втором выращиваешь особо некомпетентных жрецов, озабоченных только сохранением власти и своего положения и злоупотребляющим им напропалую. В третьем вырастают дети, которые не верят ни во что, а в тебя особенно. Тогда можно сбежать.

Однако, ошарашенно подумал Мирддин.

Эльфин выпрямился и глянул на сына в упор. В незаметно подкравшихся сумерках зрачки полыхнули зеленым.

– Никогда нельзя недооценивать человеческую веру, – произнес он с нажимом. – Это сила, которая перекраивает мир под себя. – Он опять откинулся назад. Взгляд его затуманился. – Сначала все прекрасно, не жизнь, а сплошной праздник. Потом ты случайно замечаешь, что твои старые друзья и знакомые потихоньку начинают забывать свои имена. Путаются в памяти о прошлом. Искренне считают правдой то, что люди о них придумали... и мало-помалу превращаются в банду склочных инфантилов, озабоченных только властью и выяснением отношений.

Но ты-то, конечно, не такой, у тебя все под контролем. И только когда ты пытаешься шагнуть вправо или влево за пределы рамок – вот тогда-то ты и обнаруживаешь, как оно на самом деле. Внутри тесно и душно, снаружи голодно и холодно, а ты уже привык к комфорту, ты уже разъелся. Тебя уже почти устраивает участь кнопки «сделать хорошо». Почти. – Эльфин фыркнул. – Мирддин, никогда не позволяй людям себе поклоняться. Никогда.

– Я запомню, – пообещал Мирддин.

Он тоже сел на подоконник, свесил ноги и стал смотреть вниз, на город. Низко над развалинами взошла луна, круглая и желтая, как сыр. Между проулков метались факелы – мало кому спалось, на фоне событий-то.

– Ты что-нибудь помнишь о том, когда... когда был вестником? Ну, до всего? – спросил Мирддин.

Эльфин покачал головой. Он сидел, расслабленно прислонившись спиной к арке окна, и очень напоминал горгулью со стен собора.

– После того, как выбираешь, оно перестает быть вместимым. А вестником я не был. Слово появилось уже после Разделения. Когда появился Человек, и всем нам как-то пришлось определяться, как к этому относиться. Шуму было! – Эльфин поболтал кружкой и ухмыльнулся. – Знаешь, я никогда не мог бы себе этого представить.

– Чего именно? – спросил Мирддин.

Эльфин неопределенно повел кистью вокруг.

– Всего. Керидвен. Тебя. Мирддин, ты даже не представляешь, какой это потрясающий эксперимент – взять и вырастить человека с нуля! Своего собственного! – Эльфин блеснул глазами.

Мирддин засмеялся.

– И вот теперь я понимаю, на основе чего вы когда-то подружились с Мэлгоном.

Эльфин помрачнел.

– Да уж. – Он потер лоб. – Как представишь, конечно... и этот ублюдок несчастный. И этот... инкубатор, который он тут развел... так и думаешь – вот мерзость мирок, как можно было такое попускать? Не ради же того, чтоб некий Эльфин пил с сыном на развалинах... Я много болтаю сегодня, да?

– Очень, – согласился Мирддин. Он сделал глоток и прислушался, как огненный шарик катится вниз по горлу. – Знаешь, я вспомнил заклинание. Не все, последнюю фразу. И, если честно, мне страшно. – Он покрутил кружку в руках. – Когда я был ветром, это было так... будто существует ровно одно, единственно правильное и единственно возможное действие. Заданный параметр. Как скорость света. Ты не можешь совершить ошибки, потому что свет не может двигаться с неправильной скоростью. Вода не может кипеть не при той температуре. Понимаешь, то, что произошло... это какая-то очень большая правда обо мне. Я не могу ее отрицать. Я ни о чем не жалею. Я искренне намеревался снять с этого... Рина голову и принести Керидвен в мешке. И не то, чтоб я рвался помнить это все деталях. Но вышло так, будто это даже не мое действие. Как если б он просто, не знаю... Прыгнул с обрыва и размозжил себе череп. – Он помолчал. – Я как-то сказал Блейзу, что не против быть орудием... Замысла. И даже не могу сказать, что мне не понравилось. Все было... правильно. Я и сейчас так думаю. Но... – Он передернул плечами и поморщился.

– Я понимаю, – сказал Эльфин. – Там, где есть только одно решение, нет свободы воли. Там, где у тебя нет выбора, ничего тебе не принадлежит. Знаешь, именно от этого я и пытался убежать. Когда выбрал Падение.

– Получилось?

Эльфин усмехнулся:

– Как видишь, не очень.

Келья выходила на восток, так что проснулся Мирддин рано. Утро было чрезвычайно солнечное – городок оправдывал свое название.

Эльфин сидел на окне в той же самой позе, как Мирддин оставил его вчера, и, кажется, дремал. Или, может быть, медитировал.

Мирддин протер глаза и прикинул план действий. План был таков:

а) умыться,

б) найти в этом городишке хоть кого-нибудь вменяемого и заставить его взять на себя город. Тогда локус, как любое образование на человеческой земле, раскроется, и эльфиновская «златая цепь» перестанет приковывать его к локусу по причине отсутствия последнего,