Текст книги "Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)"

Автор книги: Марика Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА 16

Громов

Черт, кулак, конечно, разнесло к чертям. Там хрустнуло так, что до сих пор пульсирует. Не сломал, но мать его, теперь каждое движение – словно игла под ногтем. И ладно. Зато теперь он не полезет. Или полезет – тогда без зубов останется.

Заезжаю во двор. Выхожу. Смотрю на дом. Хочется – нет, нужно – просто увидеть её. Без слов. Без сцен.

Хочется посмотреть, как она смотрит на меня. Прямо, через злость. Её взгляд – как у зверя, раненого, но не сломанного. Убить может. Или – исцелить.

Нажимаю звонок. Внутри сердце, как у пацана на первом свидании. У Громова, сука. Тридцать восемь лет. А трясёт. Смешно.

Она открывает дверь. Босиком. В пижамной футболке. Лицо – растерянное. Опирается на костыли и вижу, что тяжело, но стоит.

– Привет, – говорю. Протягиваю букет. – Тебе.

Она смотрит. Потом – на мою руку. Видит. Ковыляет молча вглубь квартиры.

И я понимаю – она всё поняла. Каждой клеткой.

* * *

Надя

Я не слышала звонка. Просто почувствовала.

Эта тишина в квартире, когда вдруг что-то меняется. Воздух как будто становится плотнее. Сердце сделало два удара – и третий пропустило. Я медленно и через боль «дошла» до двери и открыла.

И не ошиблась. Алексей. Весь – как с экрана. В пальто, в тени от уличного света. С цветами. И… с разбитой рукой.

– Привет, – говорит.

Протягивает букет. Белые пионы. Мои любимые.

– Тебе, – добавляет, тихо, почти беззвучно.

Я смотрю. Потом – на его руку. Кулак распух, кожа содрана на костяшках, сукровица в трещинах.

Я поворачиваюсь и «иду» на кухню. Не потому что не хочу его видеть. Потому что не могу смотреть. Потому что если скажу хоть слово – сорвусь.

Через минуту он сам заходит.

– Ты… в порядке? – звучит его голос за спиной.

– А ты? – оборачиваюсь. Глаза в глаза. – Рука? Ты что малолетний пацан… Тоже решил Коршунова навестить?

Он кивает. Спокойно. Даже не скрывает.

– Ты не должен был.

– Должен. И ещё должен кое-что. Себе. И тебе.

Я выдыхаю. Медленно. Меня качает на ногах. Костыли оставила в углу, не хочется их брать – они как будто сразу делают меня менее сильной. Или и держусь за все, что по пути попадается. Он, как всегда, видит всё. Даже то, что я скрываю от самой себя.

– Ты всё равно пришёл, – говорю. – После того, как я послала тебя к чёрту. После того, как весь этот чёртов ад начался… ты всё равно пришёл. Почему?

Он смотрит долго. Прямо. Как будто взвешивает. А потом говорит:

– Потому что когда я тебя не вижу, у меня внутри пусто. Не как "грустно". А как... нет воздуха. И я не знаю, как с этим быть. Расскажешь? Потому что я такого еще не проходил, хоть и половину жизни прожил уже.

Я отворачиваюсь. Слёзы. Опять. Проклятые.

– Я сильная, Алексей. Я правда сильная. Но сейчас я... не знаю, как держаться. Потому что мне угрожают, моей матери угрожают. Потому что я не понимаю, кто вы все – враги или друзья. Потому что я устала.

Он подходит ближе. Почти вплотную. Не касается. Просто стоит рядом. И молчит.

Я поворачиваюсь снова. Смотрю на него. На эту чертову руку. На эту чертову щетину. И вдруг щемяще страшно.

– Не делай мне больно, – прошу. – Пожалуйста.

Он кивает.

– Только если сам себя по яйцам ударю, – усмехается.

Он улыбается. А у меня внутри – будто шарик воздуха. Чистого. Давно не было так.

И вдруг, тишина. Лёгкая. Не злая. Не напряжённая.

– Алексей, – говорю. – Останься.

Он кивает. Без слов.

Просто ставит цветы в воду. Снимает пальто. И остаётся.

И я чувствую себя в безопасности.

Громов ведёт себя у меня дома так, будто ключи у него в кармане были всю жизнь. Закатывает рукава белой рубашки – и без слов, без лишнего шума проходит мимо, будто не заметил, что я в полном офигении.

Он идёт к холодильнику. Смотрит внутрь. Закрывает.

– У тебя либо диета, либо ты не собиралась выживать, – бросает он, как диагноз, и достаёт телефон.

Я приподнимаю бровь.

– Ты хочешь заказать ужин? – спрашиваю.

Он даже не поворачивается. Просто что-то жмёт в телефоне.

– Уже заказал, – говорит.

И всё. Ни тебе «можно», ни «а ты что хочешь».

– О, отлично. Ужин по версии Алексея Громова. Премиум-диктатура вкуса?

Он только усмехается краем губ.

– Ага. Будешь есть – понравится. Я уверен.

Сажусь ровнее. Сердце почему-то стучит быстрее. В груди ощущение, будто сейчас что-то скажу – и всё изменится. Но говорить не хочется. Хочется просто смотреть, как он там ходит, чужой и свой. Как будто мы вообще близкие, не пытаемся друг друга победить в этой извращённой шахматной партии жизни.

Он оборачивается. Взгляд усталый, хищный. Но спокойный. Слишком спокойный, чтобы я в это поверила.

– Как ты решил вопрос с Валентином Михайловичем? – спрашиваю. Сама не понимаю, зачем. Просто хочу знать, что тот... не придёт больше. Хотя времени прошло не мало и его нет.

Лёша смотрит на меня, будто думает: говорить ли правду или отшутиться. Но отвечает:

– По своим связям. Не парься. Ни он, ни его «зятёк» к тебе больше не подойдут. Сегодняшнего дня второму точно хватит на всю оставшуюся жизнь. Я проследил.

– Так просто?

– Просто. Когда ты знаешь, куда нажимать.

Он садится рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах древесного одеколона, немного гари и… крови.

– У тебя… – я поднимаю его руку. Костяшки разбиты. – Больно?

Он молчит. А потом смотрит в глаза.

– Неважно. Главное – теперь тебя никто не тронет.

Я не знаю, что сказать. Сердце скачет, как загнанная лошадь. Я прикасаюсь к его руке – мягко, почти по-девичьи.

– Спасибо.

Он кивает. Тишина.

– Кстати, – говорю, внезапно вспоминая, – у тебя хороший брат. Мне понравился.

Я не специально. Но вижу, как на секунду в его глазах мелькает ревность. Настоящая. Острая. Прямая, как удар. Он тут же прячет её. Стирает с лица, как деловой костюм к вечеру. Но я-то увидела.

И это… чёрт. Это приятно. Эта искра. Я не мазохистка, но чертовски приятно знать, что не только он влияет на меня, но и я – на него.

– Почему без костылей часто, разве уже можно? – спрашивает вдруг.

Я вздыхаю.

– Учусь ходить. Учусь жить заново.

– Быстро ты.

– Возможно, слишком. Но если бы не ты, Лёш… – я смотрю в глаза, – может, я бы и не стала снова жить и бороться.

Он молчит. Но я вижу, как внутри него это что-то делает. Как шевелится. Он привык быть причиной боли, страха, побед. А тут он – причина чужой силы.

Он тянется к моей щеке. Просто прикосновение. Тепло. Ни к чему не обязывающее – но у меня сердце делает сальто.

– Значит, живи, Надя, – говорит он тихо, но с той самой его уверенностью, от которой мурашки по коже. – Живи – и не давай больше никому тебя ломать. Даже мне.

Я не знаю, плачу я или улыбаюсь. Возможно, и то, и другое.

А в дверь звонят. Привезли ужин.

Жизнь продолжается… наверное.

ГЛАВА 17

Надя

Я не знаю, в какой именно момент воздух в квартире стал другим.

Может, когда он взял мои руки.

Может, когда смотрел на меня слишком долго, не отводя глаз.

А может, когда я поняла, что если он сейчас уйдёт – я этого не переживу.

Он не прикасался ко мне, не торопил, не шёл в наступление.

Просто… был рядом. Говорил мало, но в каждом слове – вес, огонь, что обжигает через ткань.

А потом – просто лёг рядом. На этом диване, чертовски тесном для двоих. Я притворялась, что смотрю фильм. Но чувствовала, как его плечо рядом. Как его дыхание меняется.

Как напряжены мышцы. Как сдерживает себя.

– Алексей…

Он не ответил. Я повернулась. И встретила его взгляд.

– Я не игрушка.

– Знаю.

– Я не знаю, что ты со мной делаешь.

– Я тоже, Надя. Я тоже.

Я потянулась первой. Губы – вслепую, по инерции. Словно падала с высоты, но не было страха. Он поймал меня. Принял. Ответил.

Сильные руки, такие уверенные – и осторожные. Он будто боялся раздавить. А я боялась, что он вдруг остановится.

Когда мы были на пике, уже без слов, без одежд, без защиты – он шепнул на ухо:

– Я тебя хочу не на раз, Надя. Не на ночь. Понимаешь?

И я поняла. И не испугалась.

* * *

Я не хотел. Точнее, хотел – до потери рассудка. Но не планировал. Не так. Не сейчас.

И уж точно не в ту ночь, когда по-хорошему надо было просто оставить её – живой, сильной, в покое.

Но, чёрт… Я слишком долго жил в аду. А она – как кусок чистого неба. Надломленного, да. С чернотой. Но настоящего.

Когда она прижалась – я держался. Когда обняла – я вздохнул. Но когда поцеловала – сдался.

Это не про страсть. Не про желание. Это про неё.

Я входил в неё, как будто возвращался домой. Говорят, мужчины находят своё успокоение в коже женщин, которых любят.

Ложь. Я в ней нашёл огонь, который сжигает всё лишнее. Оставляет только правду.

Я не был нежным. Я был тем, кем она сделала меня – яростным, резким, настоящим. Она стонала тихо, но с каждым разом – будто признавалась в чём-то, о чём не говорила даже себе.

Я знал: это больше, чем просто ночь.

Когда всё закончилось, она лежала на мне. Тёплая. Уставшая. Настоящая. Я гладил её по спине. Долго. Молча. Как будто если перестану – исчезнет.

И только одно знал точно: я её не отпущу. Пусть потом будет ад. Пусть всё сгорит. Я всё равно выберу её.

* * *

Я проснулась от запаха кофе.

Он уже был одет, стоял у плиты. Чёртова картина мира: мужчина у моей плиты. Готовит. Молчит. Ждёт.

– Доброе утро, – сказала я.

Он не повернулся. Только хмыкнул.

– Проснулась. Значит, выжила.

Я подошла, пусть и сильно хромая.

– У тебя с рукой всё в порядке?

– Да. Придурок с кривым носом – не первый в списке, кто о нём теперь жалеет.

Я усмехнулась.

– Ты с ним ещё хочешь иметь что-то общеее?

– Нет.

– Тогда…

– Тогда что?

– Тогда вот это – было не случайно.

Он поставил чашку передо мной.

– Ты моя, Надя. Хоть ты и будешь пытаться это отрицать. Хоть через суд. Хоть через костыли. Хоть через слёзы. Я всё равно заберу тебя.

И ушёл – без поцелуя. Как молния, которая бьёт – и оставляет ожог.

Через день мне позвонили из прокуратуры. Заявление по аварии закрыто. Закрыто без объяснений.

Я вышла на улицу – и увидела у подъезда чёрный седан. В нём сидел Алексей. Кивнул мне. Просто так. Без улыбки. Без слов.

И я поняла – игра в кошки-мышки закончилась.

Теперь это – настоящее. И отступать поздно.

Он подал мне руку, чтобы помочь сесть в машину.

Как будто это было обычным жестом. Как будто он делал это не в сотый раз, а в первый – но уже знал, как правильно.

Подхватил под локоть, прикрыл дверцу аккуратно, как стекло в музее. Сел за руль. Молча. Двигатель завёлся, и внутри меня всё– тоже.

Я смотрела на него сбоку, на его профиль. Суровый. Сдержанный. Тот самый профиль, с которым можно идти в ад и знать, что вернёшься. И всё равно… сердце ныло.

– Алексей, – сказала я тихо. – Что ты сделал с делом по аварии?

Он не сразу ответил. Сначала перестроился. Потом убавил музыку. Потом просто кивнул, будто сам себе.

– Уладил.

– Что значит – уладил?

– Значит, что теперь это – не твоя и не моя проблема.

Я сжала руки в коленях, чтоб не сорваться.

– То есть ты просто… замял дело?

– Да. Своими силами. Законно, насколько это возможно. Быстро – насколько было нужно.

Он сунул руку в карман и достал плотный конверт. Положил его мне на колени.

– Вот.

– Что это?

– Карта. И документы на счет на твое имя.

– Алексей…

– Там – компенсация, Надя. За то, что я сделал. За то, что ты пережила. За то, что я не был рядом, когда должен был быть и подпустил к тебе твоего уродца бывшего.

– Ты… решил купить меня?

Он сжал руль так, что костяшки побелели.

– Нет. Не купить.

Он развернулся ко мне, взглянул прямо. Слишком открыто, слишком честно.

– Я просто даю тебе то, что должен. Как мужчина. Как виновник. Как человек, который, может, и не умеет жить по учебнику, но умеет отвечать за последствия.

– Это… это больше, чем компенсация, Лёша.

– Да.

– Это десять миллионов.

– Да, Надя.

– Ты с ума сошёл?

Он выдохнул. Глубоко. Медленно. Как будто этот разговор разрывал его изнутри.

– Я сошёл с ума, когда понял, что не могу без тебя.

– Алексей…

– Я не прошу простить.

– Тогда чего ты хочешь?

Он молчал. А потом сказал просто:

– Я готов сесть. За аварию. За то, что нервировал тебя и выводил. За все готов понести наказание. Я готов, если ты скажешь, что этого хочешь.

– Зачем ты это говоришь?

– Потому что мне плевать на приговор.

– Ты не шутишь?

– Ни на грамм.

Он положил руку на мою. Тяжёлую, сильную, как якорь.

– Я не двигаюсь с места без тебя, Надя. Я пытался. Но всё, что делаю – впустую. Знаешь, как это? Открывать глаза и чувствовать, что день не начался. Потому что ты не рядом. Потому что ты даже не смотришь в мою сторону.

Он сглотнул. Глаза вдруг стали старше, чем его возраст. Как будто сорок с лишним, не тридцать восемь. Как будто он устал. По-настоящему.

– Ты – моя остановка. Моя точка. Или конец. Я готов всё потерять. Но не тебя. Поняла?

Мне не нужно было спрашивать, блефует ли он. Он не блефовал. Это не был красивый жест.

Это был приговор, вынесенный себе – на всякий случай. Если я скажу: "Уходи". Если скажу: "Не интересно".

Я держала этот конверт в руках. Он был тёплым. Как будто внутри – не деньги, а сердце. Его.

Сердце человека, который впервые решил довериться. Который не умел любить по-правильному. Но любил – вразнос, до боли, до крайности. И выбрал меня. Без гарантий. Без обратного билета.

Я ничего не ответила. Просто положила ладонь на его руку.

Он понял. Не сразу. Но понял. По дыханию. По взгляду. По тому, как слёзы не потекли – но нависли.

Мы ехали молча. Но тишина в салоне больше не была давящей. Она была как перерыв после бури.

Перед тем, как снова вздохнуть. И жить. Сначала жить. Вместе. А дальше – как получится.

ГЛАВА 18

Громов

Я не привык предупреждать дважды.

Если человек не понял с первого – значит, дальше пусть не обижается. Я играю по правилам, пока понимаю, что это игра. Но когда кто-то переходит черту и касается моего – тут уже не про правила. Тут про инстинкты. Про кость, которую у тебя из пасти пытаются выдрать. Пусть глупое и животное сравнение, но какое есть.

А Надя – моя. Пусть эта фраза звучит как-то по-скотски или по-мужицки – плевать.

Моя. Женщина, за которую я поставлю под откос хоть дело, хоть судьбу.

После разговора в машине, когда она почти не сказала ничего, но ладонь свою положила – я понял. Это было больше, чем «да». Это было: я верю тебе. А такое доверие или защищаешь зубами, или теряешь навсегда.

Вот я и выбрал первое.

Весь следующий день я провёл не в офисе. Не в переговорах. А на связи. С нужными людьми.

Не спрашивайте, как. Просто позвонил тем, кто умеет слушать быстро, делать – молча.

Задал один простой вопрос:

– Кто из окружения Коршунова был в курсе всей возни вокруг Нади?

Список пришёл через полтора часа.

И всё, что мне надо было – поимённо.

Кто звонил матери, кто сливал адрес, кто пытался «по-свойски» повлиять.

Там были и адвокатские лица, и пара мелких чертей из городской управы, и один журналист, которому Кристина Коршунова, видимо, обещала эксклюзив.

У каждого нашлось что-то. А у некоторых – целые папки.

Я отправил каждому из них одно короткое сообщение:

«К женщине Громова даже мысленно – не прикасайтесь. Следующее предупреждение будет не словом. А действием»

Подпись: А.Г.

Я не испытывал ни ярости, ни желания навести шума. Это была... забота. Та, что без рюшечек и бантиков. Без «малышка» и «ты главное не бойся». Я просто выжег след. Чтобы каждый, кто решит сунуть нос, понимал – это территория под напряжением.

И если хочешь быть мёртвым – твой выбор.

Вечером мне позвонил один из старых «партнёров» Коршунова.

– Алексей Александрович, тут, эм... до нас дошла информация, что вы... э-э…

– Что я что?

– Что вы обозначили Зотову как... свою женщину.

– Я не обозначал. Я сказал.

– Понял. Просто… может, стоит как-то мягче, а? Всё-таки Дмитрий в сложной ситуации – развод, беременная жена, нервы. С бизнесом не все хорошо.

– Нервы? Это ты мне говоришь о нервах?

Я разозлился. Не всерьёз – а так, как волк щёлкает зубами перед прыжком.

Чтобы понял. Чтобы не лез.

– Знаешь, что, Сергей Алексеевич?

– Что?

Я подошёл к окну, смотрел, как на парковке медленно стекает конденсат по чёрной машине.

– Если я хоть раз узнаю, что кто-то из «нервных» снова сунется к Наде – неважно как, через кого, даже намёком, – я закрою не только рот, но и карьеру. И закрою навсегда.

Он молчал.

Я закончил:

– Она моя женщина. А значит, любое движение в её сторону – это уже в мою. А я, как ты знаешь, очень плохой человек, если надо.

Закончив разговор, я откинулся в кресле.

Пальцы болели. Кулак после встречи с Коршуновым всё ещё отдавал тупой пульсацией. Но было ощущение, что всё правильно.

Я редко чувствовал это – не когда выигрывал, не когда получал контракт.

А сейчас чувствовал. Спокойствие. Словно поставил крест на хаосе, который крутился вокруг неё.

На следующий день пришёл мой человек, Федя. Работает на меня лет семь. Умный, молчаливый, чёткий.

– Всё разлетелось. В нужные уши. Шёпотом, как ты просил.

– Реакция?

– Полное отступление. Те, кто сливал инфу – съехали. Попов – уехал за границу. Кристина – закрыла соцсети и, кажется, пошла на сохранение.

– Отлично.

– Что дальше?

Я вздохнул. Посмотрел на фото на столе. Неофициальное. С телефона. Она – в парке. Смешная. Упрямая. Смотрит мимо камеры, будто спорит. Надя. Чёртова Надя.

– Дальше?

– Угу.

Я усмехнулся.

– А дальше – живём.

– Мы?

– Я и она.

Федя кивнул и вышел.

А я взял ключи. И поехал – туда, где тёплый свет окон. Где запах трав, пледа и еды. Где, может, ещё не любят вслух, но уже не могут дышать без. Туда, где Надя.

Где всё, что мне нужно – не под контролем, не по графику. А просто – по сердцу.

И пусть кто-то думает, что это слабость.

Пусть.

Я – Алексей Громов.

И если уж я поставил свою «метку» – она навсегда.

Я вышел из здания, сжал ключи в ладони, шагнул к машине – и прищурился.

Сюрприз. Нежданный, нежеланный, и тем более неуместный.

– Здравствуйте, – раздалось передо мной.

Я остановился. У капота моей «лошадки» – будто статуэтка со скидкой из прошлых лет – стояла мать Надежды. Та самая. Слезливая, громкая, вечно оправдывающая своё бездействие чужими поступками. Таких знаю, про нее лично читал факты некоторые. Но сейчас – приодетая, со склеенными волосами, явно на духах и с чем-то вроде натянутой благодарности на лице.

– Алексей Александрович? Спасибо вам. За Наденьку. За всё, что вы для неё… – она чуть склонила голову. – Я правда, от всего сердца.

– Не стоит, – ответил я коротко. Открыл дверь машины, уже почти садился – и тут она шагнула ближе.

– Можно, я вас… кое о чём попрошу?

Вот оно началось.

Я взглянул на неё поверх очков. – Слушаю.

– Понимаете, я тут подумала… Может, вы бы помогли мне… с квартиркой? Ну, поближе к дочке. А то так тяжело ездить, вы же знаете – пробки, автобусы, здоровье уже не то…

Я медленно выпрямился. Закрыл дверь.

– С квартиркой? – переспросил, будто не расслышал. Хотя услышал всё, до интонации.

Она кивнула. – Ну да… Тут ведь всё дорого. А Наденьке одной нельзя быть. А я бы и за ней присматривала, и поддержкой бы была. Всё ж мама…

Я посмотрел на неё долго. Так, как смотрят на человека, который забыл, где его место. Спокойно. Слишком спокойно.

– Знаете, что? Поезжайте домой. Всё будет хорошо. – Ой, правда? – она оживилась, расправляя плечи. – Спасибо вам, Алексей Александрович…

– Я Надю к себе забираю, – перебил я. – Что?

Она заморгала, будто не сразу поняла, что слышит.

– К себе. Подальше от тех, с кем она жила. От гиен. От жалости. От всех, кто грыз её за спиной и пускал слюни на чужое горе, – я сделал шаг ближе. – В том числе – от вас.

Она отшатнулась.

– Я… Я не поняла… Я ж мать её…

– Вы такая же, как и он, – сказал я. – Коршунов. Только у него яйца были назвать своё поведение честно. А вы – прикрываетесь тем, что родили её, и теперь думаете, что этого достаточно, чтобы кормиться за её счёт.

– Да вы что… я ж… я ж квартиру просила, – бормотала она, начиная оправдываться. – Она ж маленькая совсем, в хрущёвке, вы ж были…

– Так и вам много не надо, – ответил я. – Уютненько, скромно, подушку к батарее – и жить можно. А не нравится – идите работать.

Я подошёл к двери и снова открыл её.

– Хочешь квартиру? Заработай. Хочешь рядом быть? Сначала разберись, что это вообще значит – быть рядом с дочерью. А Наде не нужна тащащая с неё по копейке мать. Ей нужен покой. И если ещё раз ты подойдёшь к ней со словами вроде сегодняшних – я тебе отвечу не словами.

Она стояла. Щёки пунцовые. Губы сжаты. Но ни слезы, ни крика. Только жалкая тень человека, который хотел сыграть роль, но текст забыл.

Я сел в машину и захлопнул дверь. Завёл двигатель.

Плевать, кто ты – бывший, мать, дальний родственник. Если хочешь ткнуть в Надю пальцем и спросить, что мне с неё будет – я отвечу. Жестко. Чётко. Один раз.

А дальше – действовать буду.

Потому что это моя женщина. Не потому что я так сказал. А потому что по-другому я уже не умею.