Текст книги "Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)"

Автор книги: Марика Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА 12

Громов

Проснулся резко. Не от будильника, не от звонка. От собственного тела.

Стояк. Как у подростка.

Бля.

Сон был – как наркотик.

Надя – в этом сне была не в кресле, не в бинтах. А в пламени. Шальная, хищная, босая, смеющаяся в голос, с растрёпанными волосами и тем самым, взглядом на изломе – когда ты не знаешь, укусит она тебя или поцелует.

На ней ничего.

На мне – только руки, которыми я держал её за талию, будто боялся, что уйдет.

И её ноги – черт бы их побрал, её ноги, как крылья обвили мои бёдра.

И в этом сне она стонала – не как испуганная, а как женщина, которая наконец нашла, с кем можно сгореть.

Я вскочил, будто ошпаренный. Сон улетучился – осталась больная, острая нехватка. Возбуждение. Не просто физическое. Как будто её след под кожей остался. И не выцарапать.

Поплелся в душ. Лёд бы сейчас. Но включил кипяток. Пусть жжёт. Может, поможет. Но мысли всё равно там.

У неё между ног. На коже. Тону в запахе, который уже знаю. Уже различаю, как животное по следу.

Я схожу с ума.

Не так – не в том смысле, как мальчишки, что тащатся от фотки с Инстаграма. Нет. Я помещан. Глубоко. До кости.

Откинул голову, и ладонь пошла вниз. Да. С этим не поспоришь. Тело требует. Голова – бесится. Пальцы сжимаются. И я думаю о ней. Только о ней.

Да, Надежда.

Ты как яд.

Тот, что медленно убивает, но ты пьёшь – и кайфуешь.

Ты – как песок под кожей.

Ты – как кровь на языке.

Горько. Вкусно. И не выплюнешь.

А ещё ты – единственная сука, которую не купишь.

Вот что бесит. Вот что заводит.

Выключаю воду, в душе пар – как в бане. Зеркало запотело, я смотрю в мутное отражение и понимаю:

Ты меня сломала.

Мне не нужна была её сделка. Этот суд я бы размазал одной правовой петлёй.

У меня в кармане судья, страховая, её бывший адвокат – тоже мой клиент, но просто она об этом не знала. Я мог раздавить её – играючи. Но не захотел. Наоборот – дал ей фору. Посмотрел, как она взбрыкнёт. Как упрётся. Как зарычит.

И всё – к чёрту пошло.

Теперь хочу не победы. Хочу её рядом. Каждый вечер. Каждое утро. Смотреть, как она задирает подбородок, когда злится. Как губы кривит, когда терпит боль, но молчит. Как смотрит, будто выстрелит. Как держится на колёсах, а я знаю – встанет. Я заставлю.

Мне плевать, что она сказала. Что предложила. Что взамен. Ничего не надо. Мне достаточно, что она тянет. Что делает шаги, будто я – не дьявол, а шанс.

Но Надя… Ты не догадываешься, насколько всё глубже. Я не могу тебя отпустить. И даже если решу отпустить – уже не смогу. Ты у меня под кожей. В крови. В ночах. В утрах. В ладонях. Ты во мне. И выхода нет.

Чёрт, Надежда. Сама не знаешь, какую игру начала. А я – не отпущу. Никогда.

* * *

Заварил кофе. Черный. Горький. Как нужно. На этом этапе – без сахара. Сахар пойдет потом, когда вся эта история с Надей перестанет быть чёртовым минным полем.

Пиджак – «Brioni», часы – те, что отец дарил на 30-летие. Надеваю. Не потому что память, не потому что сентиментальность – просто удобные. Их он дарил как сигнал: ты теперь мужчина, не мальчик. Убеждай. Дави. Побеждай.

На подземке завожу «Майбах». Двигатель урчит, как хорошо натренированная собака. Офис не в центре, но рядом. Башня, последний этаж – мой. И все здесь об этом знают.

Лифт поднимает быстро.

У двери уже маячит мой помощник. Костя. Тридцать один, лысеет, вечно в очках и с айпадом, как с иконой.

– Доброе утро, Алексей Александрович, – кивает, как будто я его благословить должен.

– Хватит ритуалов. Работа есть.

– Слушаю.

Захожу в кабинет. Бросаю телефон на стол, расстёгиваю манжеты. Пальцы дрожат – не от нервов, от предвкушения.

Теперь я точно знаю, откуда этот гнилой ветер, что дует рядом с Надей.

Попов. Фамилия старая, с привкусом власти. Валентин Михайлович.

Тесть её бывшего. Семья, где деньги идут впереди законов, где угрозы – стиль общения.

Он решил запугать Надю. Её мать.

А это – не проходит мимо. Не у меня.

– Найди мне Попова Валентина Михайловича.

Говорю спокойно. Даже чересчур. Костя замирает на секунду. Значит, имя не новое.

– В каком контексте искать?

– В самом цивилизованном. Пока что. Сделай так, чтобы он получил приглашение на встречу. Персонально. От меня.

Хочу глядя в глаза услышать, что он сказал той женщине. И услышать, как он это будет оправдывать.

Костя кивает. Понимает, когда я говорю «пока цивилизованно», значит – уже на грани.

– Организую. В течение дня – сведения и контакты на столе.

– И ещё, – бросаю через плечо. – Проследи, чтобы никто из нашего офиса не отвечал на запросы со стороны Коршунова. Особенно по медицине, финансам и контактам. Утечка – сожру.

– Принято.

Закрываю дверь, опуская жалюзи. Сажусь. Открываю ноутбук. На экране – камера из её реабилитационной комнаты. Скрытая, естественно. Показывает только тот угол, где занимается. Я поставил, чтобы знать – встаёт или сдается. Сейчас – занимается. Потная, злая, живая. Смотрю, как она сжимает поручни. Как падает. Как встаёт снова.

Ты будешь ходить. Даже если через боль. Через слёзы. Через страх.

А Попов… Пока я играю в белые перчатки. Но если он ещё раз дотронется до неё – хоть словом – перчатки сниму. И тогда всё будет по-другому.

Ты полез в не тот дом, старик.

А теперь я сам лично приглашу тебя в гости.

ГЛАВА 13

Громов

Еду.

Машина скользит по вечерней Москве, как по плёнке с жиром. Все эти блестящие витрины, пешеходы с носами в экранах, таксисты на спор с жизнью...

А я еду – навстречу к грязи, что слишком уверовала в собственную неприкосновенность.

Попов Валентин Михайлович. Старый хрен с амбициями крестного от двух кланов. Занимался строительством, потом – поставками, потом залез в нефть. Где-то на полпути потерял мораль, если когда-то и имел. Тесть Коршунова. Отец той самой Кристины, беременной жены Димы, чьё лицо говорит «губы – не свои, нос – не свой, жизнь – чужая».

Интересная деталь – у него была девка, которую он возил на Мальдивы. Ей – двадцать. То ли спасал, то ли воспитывал, то ли использовал по назначению – хрен знает. Но человек, который так рьяно охраняет семью, а потом сливает своей «дочурке» кучу бабок и прикрывает её загулявшую репутацию – вызывает у меня аллергию.

И ещё – интерес. Потому что, если он тронул Надю или её мать – неважно словами или руками – это уже мой личный вопрос. И ему стоило бы быть к нему не готовым.

Телефон в кармане завибрировал. Вытащил. Илья. Брат.

– Слушаю.

– Ты у меня что, в роуминге по аду? – его голос с прищуром. – Чую, где-то шкварчит.

– У тебя радар на неприятности даже если они мои?

Он смеётся. Так, как будто снова в спортзале, в детстве, когда я ему разбивал губу и говорил, чтобы не ныл.

– Включи геолокацию, если чё. Я недалеко буду.

– Спасибо. Но пока не время кулаками махать.

– А ты прям уверен?

– Нет. Но пробую дать человеку шанс сдохнуть от слов, а не от перелома шейных позвонков.

– Ладно, командир. Буду на связи. Только, если что – не тяни. Ты же меня знаешь.

– Знаю. Поэтому и не зову.

Сбросил вызов. Положил телефон в карман.

В ресторане, где назначена встреча, бокалы стоят дороже, чем средняя пенсия по стране.

Интерьеры в стиле «я забыл, что мне сорок, и хочу казаться моложе».

Попов уже должен быть там. Если не будет – будет глупо. Если будет – будет жаль.

Потому что он ещё не знает, что его фамилия теперь появилась в моем личном блокноте.

Стеклянные двери ресторана мягко распахнулись.

Меня провели к столику у окна. Вид с тринадцатого этажа – как на тарелке: Москва во всей своей бронзово-гнилой красоте. Попов уже сидит. Костюм за пару миллионов, морда надменно расслаблена. Говорит с официантом, как с мусором.

Понятно.

Типаж: «я привык, что мне кланяются, и не перевариваю, когда кто-то смотрит сверху».

А я именно так и смотрю.

– Алексей Александрович, – вскакивает, протягивает руку. Я не жму.

– Наслышан ты хотел поговорить, как и я. Говори, Попов.

Он моргнул. Минус очко. Не ждал, что игра без масок.

– Не думал, что вы так быстро… Что ж. Тогда к делу.

– К нему. Только сразу. Обтекаемо говорить не люблю. Говори как есть – и без лирики. Лирика – в могилу.

Попов не улыбнулся. Хорошо. Понял тон. Сел обратно. Сложил руки, как пастор перед исповедью.

– Мне доложили, что вы проявляете… ну, скажем, слишком настойчивый интерес к женщине, с которой мой зять… имел в прошлом связь.

Я не ответил. Он продолжил.

– Эта Зотова… Надежда. Она… не того уровня, Алексей Александрович. Даже не потому, что она… ну, инцидент, последствия. А в целом. Это второсортный материал. Грязный, простоватый. Родни никакой, амбиций – тем более. Женщина из пыли, понимаете? А вы – фамилия. Вы – имя. Вы – наследие. Как и я и моя семья. И вы всерьёз тратите своё внимание на мусор?

Смотрю на него.

И думаю – не в первый раз за вечер – как долго он ещё будет дышать.

Наклоняюсь чуть вперёд. Спокойно. Даже почти дружелюбно.

– Валентин Михайлович. Хочешь поиграть в социалку – тебе не по адресу. Я из таких, кто по ебалу судит, не по родословной. И знаешь, что вижу? Человека, у которого слишком много дешёвого вина в погребе, и ни одной стоящей идеи в голове.

Он задергался, но виду не подал. Скула повела – заметил. Нервничает.

– Алексей, – попытался смягчить, – я просто беспокоюсь. Такие женщины, как она, умеют цепляться. Выдать боль за глубину. Жалость за любовь. Слабые всегда так делают. Это их единственный рычаг. Вы же не позволите себе стать частью грязной мести бывшей жены моему зятю? Стать орудием в попытке вернуть Дмитрия.

Я смеюсь. В голос. Не громко. Но так, что в зале стынет воздух.

– Позволю, Валентин. Всё, что мне доставляет удовольствие – позволю. И даже сделаю это стильно, чтобы тебе пришлось приглашать священника, а не адвоката.

– Угрожаешь? – голос сел.

– Я? Нет. Я разговариваю. Пока ещё. Потому что, знаешь, Попов… Ты перешёл грань в тот момент, когда послал людей к её матери. Я не сразу понял, как ты связан с этим, но когда понял – перестал считать тебя человеком. А с мясом я не спорю. Отец учил…

Он теперь действительно побледнел. Глаза сбились с лица, пальцы сжались в кулак.

– Я думал, мы договоримся по-мужски… – выдохнул.

– Мы и договорились. Ты – отваливаешь от Зотовой. Твои «люди» – исчезают, как зубы у старика. Ещё раз – хоть косым взглядом – тень от тебя упадёт на её порог… …и я заставлю тебя молиться не за здоровье, а за скорую и безболезненную смерть.

Помолчали.

Он пытался выровнять дыхание. Я посмотрел на часы.

– Время ужина. Надеюсь, вы на диете, Валентин Михайлович. Потому что с сегодняшнего дня переваривается плохо всё, что связано со мной и с Зотовой.

Развернулся. Пошёл к выходу. На ходу набрал Илью.

– Ну чё там? – голос брата в ухмылке.

– Всё нормально. Но будь в готовности. Ублюдки старой школы – самые упорные. Отец таких учил давить напором и властью.

– Ха, а ты как будто не знал.

– Знал. Просто раньше на место ставил жестче и быстрее.

ГЛАВА 14

Надя

Прошло много времени. Я не считала дни – просто записывала на листке километры боли и миллиметры прогресса.

Теперь могу стоять. Пять, может, семь минут – опираясь на костыли.

Шагать – с усилием, будто ломаю землю под ногами, но шагаю. Порой думаю: может, в аду тоже так – по сантиметру обратно в тело, которое тебя предало.

Сегодня я выбралась в парк. Совсем рядом с домом – метров четыреста. Антон, мой реабилитолог, помог выйти, усадил на скамейку у дуба и сказал, что будет через полчаса.

Я кивнула. Ему тоже нужен отдых от меня. Я капризная, злая и упрямая. Как все, кто не готов сдаться.

Сижу. Смотрю, как дети визжат на горке, а мама одного из них ругается по телефону – голос в трещотку.

Никто не знает, что творится у меня внутри. А я давно никому не рассказываю.

– Простите, это место занято?

Голос мужской. Тёплый, с южной хрипотцой.

Поворачиваюсь – мужчина лет двадцати восьми, высокий, чуть растрёпанный, с улыбкой человека, который или добрый, или умеет притворяться.

– Нет, садитесь, – говорю.

Сел рядом, вытянул ноги.

– Хорошее место. Спокойное.

– Когда в теле война – любое место спокойное, – улыбаюсь я.

Он смотрит внимательно. Не так, как мужчины обычно. Будто сканирует.

– Я Илья.

– Надя.

Пауза. Смотрит на мои костыли.

– Сорри, если неловкий вопрос, но ты... восстанавливаешься после чего-то серьёзного?

Киваю.

– Авария. Водитель второй машины выжил. Я – тоже, но чуть позже.

Он кивнул, будто что-то понял. А мне показалось – уже знал. Знал больше, чем говорил. Но я молчала.

Зазвонил телефон. Дима. Смотрю на экран, сердце скручивает от злости и ненависти к нему. Только забыла о нем и всей его долбанутой семейке.

Нажимаю «отклонить».

Илья замечает, но не комментирует.

– Слушай, я, наверное, пойду. Попробую дойти сама до подъезда.

Он поднимается тоже.

– Я помогу.

– Нет-нет, спасибо.

– Надя. Я просто подстрахую. Не буду мешать твоему героизму. Потом просто пойду куда шел. Прошу просто не упрямься.

Улыбаюсь. Он рядом, но не лезет. Руку не предлагает – просто идёт сбоку, шаг в шаг.

И мы почти дошли до подъезда.

И вдруг... Дима. Стоит, как всегда, резко, будто из ниоткуда вынырнул.

– Ну конечно.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю.

– А ты что, уже с одного Громова на другого переключилась?

Голос – с ядом. Лицо – с насмешкой.

– Как быстро ты швы себе зашила. Может, у тебя ещё скидка на семейные связи?

Я вдыхаю, костыль дрожит в пальцах.

– Иди, Дима.

– А ты не забыла, что ещё месяц или два назад ползала, как тряпка, и я за тебя умирал? Я помогал и готов был все оставить ради тебя. Теперь вот – смотри, как удобно. Старший брат для серьёзных решений, младший – для развлечений.

– Рот закрой, – спокойно говорит Илья.

– О, щенок заговорил. Ты бы у брата спросил, прежде чем на мой хлам глаз положить. Или ты по подачкам? Использованное таскать привык?

Я уже открываю рот, но...

Удар.

Глухо, чётко, в нос. Дима отшатывается, кровь пошла сразу.

– Это тебе не ринг, урод. Но и здесь за язык прилетает, – Илья встряхивает кулак. – Про женщину говоришь, как про мясо – получай, как свинья.

Дима хватает нос, матерится. Я стою в шоке, тело дрожит, не понимаю – от страха или от облегчения.

Илья наклоняется ко мне:

– Пошли. Я тебя доведу. Этому тут делать больше нечего.

Он бережно, не касаясь, идёт рядом. Я хватаю костыли, голову высоко. Мне не стыдно. Мне впервые спокойно.

А позади – тишина.

И только хлюпанье крови у Димы под носом напоминает: иногда мужчина – это не тот, кто орёт, а тот, кто стоит рядом, когда ты почти падаешь.

А еще у меня небольшой шок…

У подъезда пахло сыростью и липами. Я дрожала. Не то от усталости, не то от злости. Вторая нога отозвалась тупой болью – с непривычки. Но я держалась. Рядом шагал Илья. Тихо. Спокойно. Без сочувствия в голосе. Просто рядом – и почему-то это бесило не меньше, чем облегчало.

Мы дошли до двери.

– Ты брат Алексея? – спрашиваю, не глядя.

Он усмехнулся.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что вы на удивление не похожи.

– В смысле – я симпатичнее?

Я хмыкнула, повернув голову. Он смотрел с полуухмылкой. Уверенно. Как человек, которому слишком многое сходит с рук. Похож на брата? Да, в этой наглости – один в один.

– Нет, – сказала я, – Алексей, когда смотрит, будто рентгеном сканирует. А у тебя... взгляд нормальный. Человеческий. Не тот, от которого хочется спрятать душу.

Он ухмыльнулся шире.

– Это ты ещё не знаешь, сколько у меня в голове дерьма.

– Не сомневаюсь. Но пока ты хотя бы не угрожал мне или не приказывал. Уже прогресс.

– Значит, брат вёл себя как обычно?

Я кивнула.

– Иногда кажется, что он родился с правом распоряжаться чужими решениями.

– Да. Он такой. Только знаешь что? – он наклоняется ближе, – если он решил кого-то защищать – никто не пройдёт. Ни один чёрт не сунется.

– Не факт, что я просила защиты, до определенного момента.

– Да. Но ты позвонила ему сама. Значит, всё не так просто, Надежда.

Он смотрит в глаза. Не давит. Просто… видит.

Я отстраняюсь. Смотрю на дверь.

– Спасибо за помощь. Дальше сама.

– Точно?

– Нет, конечно. Упаду через две ступени. Но если ты ещё пять минут будешь на меня так смотреть, как на инвалида с пожизненным приговором – я ударю тебя костылём.

Он смеётся. Открыто. Заливисто.

Брат Алексея, не камень, мать его.

– Ладно, девочка с железной волей и глазами волчицы. Я поеду. Но если ещё раз этот твой бывший урод к тебе подойдёт – зови.

– Зови? Это ты сейчас как кто предлагаешь?

Он поднимает руки, сдаваясь.

– Даже не начинай. Пока просто как тот, кто умеет бить в нос лучше, чем говорить «держись».

– О, ну спасибо. Надёжно.

– Я старался.

Он уходит. Лёгкой походкой. Спина прямая, на плече – солнечное пятно. А я стою у двери и не думаю о боли. Думаю, что у Алексея, оказывается, есть сердце. И человек которого он любит не меньше, чем Илья его.

А еще я уверена, что он появился в парке не случайно.

ГЛАВА 15

Громов

Офис. Переговорная.

Пятый час обсуждаем цифры, которые мне и во сне не снились, хотя мозг уже варится в собственном соку. Всё как обычно – вежливые минёры улыбаются, а между строк – мины, растяжки, подковерные ловушки. Всё как надо.

Сижу, слушаю какого-то надутого пингвина из финансового департамента. Он мне что-то про стабильность рынка лепит. Я уже начинаю думать, куда бы запихать ему этот график, как вдруг…

Краем глаза вижу за стеклом в коридоре Илью.

Мой братец. Кровь моя. Позор мой, чтоб его черти драли.

И что он делает?

Глазами жрёт мою секретаршу, которую нужно было давно уволить.

Ту самую, что ходит в юбке, которая ближе к поясу, чем к коленям.

Илья стоит, прислонился к стене, ухмыляется, как кот, которому вот-вот принесут сметану. Она хихикает, играет локоном.

Вот же малолетний козёл.

Я молча тянусь к пульту, опускаю жалюзи.

– Продолжим, – говорю собравшимся. А в голове уже крутится: "убью, потом воскрешу – и ещё раз убью."

Переговоры заканчиваю быстро. Механически. Подписи, рукопожатия – всё на автомате.

Выхожу.

Илья сидит в холле. Как ни в чём не бывало.

Качает ногой. Телефон в руке. Губы в улыбке. И видом своим говорит: "Да, я тут, и да, мне плевать".

– В кабинет, – рычу.

– А если не хочу?

– Тогда я тебя туда затяну. За ухо.

Он вскакивает, всё ещё ухмыляется. Пацан, бл*ть. Двадцать восемь, а ведёт себя, как в раздевалке перед боем.

В кабинете захлопываю дверь.

– Ты, что, совсем идиот? Или у тебя пубертат с опозданием начался?

– Успокойся, старший брат.

– Ты вылавливаешь мою секретаршу прямо под камерой, при этом делаешь глаза, будто сейчас на неё набросишься.

– Не надо драм. Я её знаю.

– В смысле?

Он опускается в кресло. Растянулся, ноги раскинул.

– Мы как-то… встретились. В клубе. После боя. Я был в адище, она – в мини. Сам понимаешь.

– А теперь она у меня работает, – я щёлкаю пальцами, подавляя злость. – И ты при ней как голодный кобель. Уволить ее давно хотел. Все повода не находил.

Он смеётся. Беззлобно.

– Забавно, что ты, человек, помешанный на одной бабе, вдруг после нее озаботился, как я смотрю на других.

– После кого? – сжимаю челюсть.

Он на секунду замирает.

– После Нади, конечно.

– Ого… – с сарказмом. – А ты, я смотрю, в курсе.

Илья встаёт, подходит ближе.

– А я вчера с ней виделся.

– Что?! – рычу. – С какого хрена ты к ней таскался?

– Просто… хотел посмотреть.

– Что посмотреть?

– Кто она такая. Почему ты в ней так утонул.

Тишина. Удар по самому центру. Ни звука, а в висках треск.

– Она… – он качает головой, – не такая, как ты привык. Ни фальши, ни игры. Ни понтов.

– Не для тебя это.

– Я и не претендую. Но знаешь… если бы не ты, я бы реально замутил.

– Осторожней, брат, – голос стал льдом. – Ты у неё был зачем?

– Случайно встретил. Поговорили. Потом этот клоун, её бывший, нарисовался.

– Коршунов?

– Он самый. Слово за слово – и я вмазал ему.

– Где?

– У подъезда.

– При ней?!

– А как иначе? Он её шлюхой назвал. Ты бы стерпел?

Я не ответил. В груди пульсировала злость. Странная. Жгучая. Не на него. На самого себя. На то, что дал ей зайти так глубоко. Что не имею на неё права, но рву всех, кто к ней тянется.

Илья смотрит искоса, понял всё.

– Ладно, старшенький. Расслабься. Я не враг. Просто… ты сам себе уже не веришь, что всё под контролем.

И уходит. Оставляя после себя тишину, пахнущую правдой.

Всё. Хватит. Хватает уже этой возни. Переходов на личности, грязи, срывов. Надя – не игрушка и не повод для разборок на районе. А если этот клоун решил, что может её задеть – значит, со мной он не договорил. И нужно досконально разложить все в его тупой башке.

По пути заехал в цветочный. Без цирков – лаконичный букет. Без этой всей сопливой ленты и блёсток. Белые пионы, пара эустом и зелень. Чисто. Приятно. Не по-бабски – по-живому. Пусть почувствует – я не просто настроен. Хочу сделать ей хорошо. Просто так.

Но перед этим...

Есть дело.

Адрес Коршунова – я знал. Когда надо, мои люди умеют находить даже тех, кто в бункере без связи.

Приезжаю. Коттедж в поселке, хренова готика. Звоню в домофон – тишина. Уже разворачивался, как открывает дверь жена его.

Кристина.

Живот – видно. Месяц седьмой, наверное, не меньше. На лице – тонна косметики, в глазах – пустота. Как быстро от испуга до флирта, как по щелчку.

– Ой… а вы, простите, к кому? – Голос с кислинкой, сразу глазками хлоп-хлоп.

Я смотрю на неё, как на грязное пятно.

– Муж дома?

– Э… да. А что…

За её спиной появляется Коршунов.

Смотрит на меня, и в глазах – уже страх. Он знает, зачем я пришёл. Я подхожу ближе, ни слова не говоря. Смотрю ему прямо в глаза.

– Касаемо Нади думаю ты все еще не полностью осознал мой настрой.

И – вмазал.

Снова. Точно. В нос. Хрустнуло. Он завыл. За нос схватился. Кровь – как из крана.

Кристина визжит:

– Да вы с ума сошли! Что вы творите! Уходите немедленно!

Я разворачиваюсь к ней.

– Следи за своим мужем, Кристина. У него, видишь ли, хер в штанах не помещается, всё на бывшую тянет.

– Да как вы смеете!

– Так же просто как дышу.

Оставляю её стоять посреди холла с распахнутым ртом, с окровавленным мужем на фоне.

Закрываю за собой дверь. Не хлопаю – спокойно. Пусть переварит.

Сажусь в машину. Цветы рядом.

Смотрю на них. И думаю, только об одном: надеюсь, она дома.

И надеюсь, не пошлёт к чёрту.

Хотя… я бы не удивился.

И всё равно поехал бы.