Текст книги "Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)"

Автор книги: Марика Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА 8

Надя

– Ещё раз. Медленно. Не заваливайся вправо, – голос Антона, моего реабилитолога, жёсткий, но справедливый. Он знает, что я упрямая. И что терпеть поражения я не умею.

Я сцепила зубы. Тело было чужим, как будто из ваты и бетона одновременно. Левое бедро почти не слушалось. Я пыталась удержать равновесие на металлических упорах – безуспешно.

Я рухнула.

С глухим звуком, без изящества. Ни злости на себя, ни жалости уже не оставалось. Было только дикое желание сломать всё вокруг.

– Спокойно, – Антон тут же подхватил, удержал. – Это нормально. Прогресс есть, Надь. Маленький, но есть.

– Прогресс? – прошипела я. – У меня ноги не слушаются, понимаешь? Я не иду – я играю в куклу с поломанными шарнирами.

Я задыхалась от бешенства. Пот катился по спине. Волосы прилипли к вискам. Лицо – мокрое, красное. Хотелось выть.

И в этот момент, конечно, он вошёл. Просто, без стука. Как будто этот дом – его. Как будто я – его.

– У тебя нет дверного звонка? – произнёс Громов, как будто врываться в чужую реальность – часть его рабочих будней.

Я сжалась. Антон замер.

– Вы кто? – удивлённо спросил он.

– Я – тот, кто оплатит тебе следующий месяц работы, – отрезал Громов. – Свободен.

– Алексей! – рявкнула я. – Ты совсем обнаглел?

– Не больше обычного, – спокойно ответил он и прошёл в комнату так, будто весь этот спектакль – для него.

Антон колебался, но ушёл, видимо, решив, что не в его правилах вмешиваться в драмы. А я осталась, с пульсирующими ногами и трясущимися руками.

– Что ты тут делаешь? – голос у меня хриплый. Злость тлеет в горле. – Не влезай в мою жизнь так, будто ты в ней что-то решаешь.

– А кто решает, Надя? – он подошёл ближе. – Ты? Ты, которая вот-вот сорвётся? Ты, которая в одиночку справляешься с угрозами, с болью, с этим проклятым равновесием? Ты, которая не просит помощи даже тогда, когда её тебе в глотку пихают?

– Уйди, – тихо, но с металлом.

– Нет.

Он приблизился.

– Ты бесишься не из-за боли. Ты бесишься, потому что не можешь себя контролировать. Потому что впервые в жизни вынуждена положиться на кого-то, а тебе тошно от самой этой мысли. Я прав?

Я молчала. Смотрела на него. И вдруг – его рука, наглая, быстрая, в пальцах – мой подбородок. Он наклонился. И, не спрашивая, просто коснулся моих губ.

Не мягко. Не поцелуем – вызовом.

Горячий, властный, как плевок в лицо гордости.

Я замерла. На секунду. Потом оттолкнула его, резко, так, как могла. Кресло дёрнулось назад.

– Ты с ума сошёл?! – рявкнула я. – Думаешь, что если я теперь не могу ходить, то меня можно хватать, как сумку из бутика? Думаешь, я сломана? Думаешь, я твоя вещь?

Я встала – насколько могла. Опора. Руки на подлокотниках. Смотрела на него, как волчица, у которой пытаются отнять последнего щенка.

– Надя... – он чуть отступил.

В глазах – азарт. Он не испугался. Он разгорелся.

– Ещё раз подойдёшь ко мне без разрешения – я в тебя чем-нибудь кину. И это будет не подушка.

Он усмехнулся.

– Вот за это я тебя и выбрал.

– Я не приз, Громов. И не вызов. Я – человек. Я – женщина, которая умеет ненавидеть сильнее, чем ты когда-либо любил.

Он посмотрел на меня – с интересом. С похотью. С уважением. И, может быть, со страхом.

– Тебе всё-таки стоит сменить замки, – сказал он, направляясь к двери.

– Обязательно, – ответила я. – А если ты ещё раз зайдёшь без стука – в следующий раз двери не откроются вообще.

Он ушёл.

А я осталась. Потная. Злая. Уставшая. С губами, на которых всё ещё горел его дерзкий поцелуй.

И с одной ужасной мыслью: он не отступит.

* * *

Я проснулась от запаха кофе.

Не от боли – впервые за долгое время – не от судорог, не от звука капельницы, не от навязчивых мыслей о том, как выжить и не скатиться в яму безысходности.

А от запаха кофе и... круассана?

Повернула голову – и чуть не упала с кровати, вернее, с подушек.

Он. Сидит в кресле у окна, развалившись, как у себя дома, с планшетом в руках и чашкой. На тумбочке – поднос. Сэндвичи. Яичница. И кофе с этикеткой, за которую в магазине надо паспорт показывать, чтобы удостовериться, что ты реально готов на такие расходы.

– ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! – в панике, шёпотом, но как в рупор.

Громов поднял голову, потянулся – томно, как будто только что проснулся на Бали.

– Доброе утро и тебе, Надя. Ты не поверишь, но твои слюни на подушке – это, наверное, самое милое, что я видел за последнюю неделю.

Я чуть не задохнулась.

– Ты что, псих? Маньяк? – прошипела я. – Как ты вообще сюда попал?! У тебя что, ключи?!

– Ты же не сменила замки, помнишь? И, честно говоря, – он встал, взял кофейный стакан, подошёл ко мне и протянул, – это был твой первый промах, Наденька.

Я даже не взяла кофе. Просто уставилась в него.

– У нас суд. Ты – ответчик. Я – пострадавшая. Ты врезался в мою машину, я едва выжила, не могу ходить, и ты прешься ко мне с круассанами, как будто мы на первом свидании?!

Он усмехнулся.

– Ну, если честно, мне кажется, это гораздо веселее, чем переписка через адвокатов.

Я закатила глаза:

– Ты реально не в себе. Что тебе надо? Или ты так нервничаешь перед заседанием, что решил меня задобрить яйцом пашот и карамельным латте?

Он поставил кофе рядом, сел на край кровати (на расстоянии, но всё равно НА МОЕЙ КРОВАТИ), и сказал спокойно:

– Я пришёл, потому что знаю, что ты ненавидишь жалость. Ты бы всё равно попала на процедуры сегодня сжата, как кулак, молча и одна. А я – всё равно здесь. Удобно, практично. И сытно.

Я замерла. И на какое-то мгновение мне стало страшно. Потому что его упорство начинало быть опасным. Не потому что он делал зло – а потому что пробирался туда, куда я никого не звала.

– Слушай, – я резко выдохнула. – Ты не можешь покупать моё доверие кофе, яичницей и харизмой уровня «уголовный соблазнитель». Ты же понимаешь, да?

Он кивнул.

– Абсолютно. Но я не покупаю. Я просто вторгаюсь. И, как показывает практика, у меня это неплохо получается.

Я медленно взяла кофе. Глотнула. Дерьмово, что было вкусно. Ещё хуже – что мне захотелось, чтобы он остался.

– Следующий раз я тебя засужу, Громов. И не в суде, а просто – по-человечески.

Он усмехнулся, поднялся и направился к двери:

– Слюни, Надя. Серьёзно. Крайне привлекательная деталь.

– УДАЛИСЬ!

– Уже. Но вернусь. С обедом.

Дверь закрылась.

А я осталась с кофе и одной дикой мыслью: боже, только не это…

ГЛАВА 9

Надя

– Отлично, Надежда. Вот так, ещё три раза. Нет, не наклоняйтесь – корпус ровно. Стопу тянем, тянем, не бросаем! – голос реабилитолога, как метроном, отстукивал каждую деталь движения.

Я взмокла. Тело горело, как после трёх кругов ада. Руки дрожали, а левая нога – та, что совсем не слушалась первые недели – вдруг дёрнулась. Сама. Без команды. Просто рефлекс. Но это был прорыв.

– Видели? – хрипло выдохнула я. – Она дёрнулась.

– Видел, – мой реабилитолог кивнул серьёзно. – Я бы сказал – сдвиг отличный. И знаешь почему?

Я уставилась на него, будто он сейчас озвучит какой-то космический секрет.

– Потому что ты взялась за это не с позиции «бедной пострадавшей», а с зубами. С характером. Ты не просишь помощи – ты её вгрызаешься. А таких я уважаю.

Я не ответила. Просто села. Медленно. Дыша шумно и тяжело, но без боли. Уже без той боли.

Прошло много, казалось вечность с того момента, как меня выписали. Дома был оборудован отдельный угол под занятия. Приезжали лучшие врачи, массажисты, диетолог.

И всё это было не «по страховке» – потому что даже с хорошим полисом такого не светит.

И я знала, чьих это рук дело. Алексей Громов. Не Дмитрий. Точно не он. Я даже спросила однажды. Просто – в лоб. Поздно вечером, когда он вдруг позвонил сам.

– Алло.

– Спишь?

– А ты не спишь я смотрю, Громов.

– Не передумала поужинать со мной?

– Я хотела спросить.

– Что.

– Зачем ты это делаешь? Клиника, врачи, массажи. Я что, у тебя на иждивении?

Он замолчал. Потом коротко выдохнул в трубку.

– Мне, Надя, скучно.

– Скучно?

– У меня много денег и мало совести.

– Великолепно.

– Я, скажем так, тот еще корыстный сукин сын. Хотя, что мне с тебя взять, Надь? Ты даже ходить не можешь.

– Не смешно, грубо, но правда.

– Именно поэтому, наверное, я рядом. Потому что вижу, как ты всё равно поднимаешься. А я таких не встречал.

– Это не ответ.

– Ну, хочешь – считай, что я тренируюсь быть человеком.

– Удачи. Пока.

Но я не положила тогда трубку сразу. Мы молчали. В эту странную, скребущую, но живую паузу, больше не было жалости – только что-то острое и непонятное.

Я вспомнила этот разговор, когда Антон вышел проветриться, а я осталась сидеть на ковре, облокотившись на диван.

Я не прощу ему того столкновения. Но без него, возможно, я бы всё равно продолжала жить как полурастение. До аварии я гнила изнутри. После неё я загорелась. От ненависти, от боли, от Громова.

И теперь, каждый раз, когда я с трудом встаю и делаю ещё один шаг с опорой – я слышу его наглый голос:

«Ты не слабая, Надя. Просто ленишься. Встань. У тебя есть повод.»

Я шепчу себе это каждый день. И каждый день встаю. Чуть выше, чуть крепче. Чуть ближе к себе настоящей.

* * *

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не выронила чашку.

"Мама" – было написано на экране.

Я морщусь. Звонит слишком рано, даже для неё.

– Надя… Надя, доченька…

Голос – не узнать. Надтреснутый, плачущий, будто кто-то вырвал у неё воздух и не отдал.

– Мам… Что случилось?

– Они приходили, Надя… ко мне… домой… – рыдания срывают слова, она словно задыхается. – Мужик какой-то… седой, гладкий весь такой… С ним еще пара. Он сказал, что если я тебя не отговорю от того, чтобы ты не лезла к Димке, то… то… – и снова рыдания.

У меня в висках застучало. Тупо. Глухо. Жестоко.

– Мам. Кто приходил? Кто?! Что он тебе сказал?!

– Он смотрел… таким взглядом… таким, как в кино, знаешь, перед тем как стреляют. Сказал, что и тебя, и меня – могут не досчитаться. Что жить я буду только если пойму, как убедить тебя оставить Дмитрия в покое.

– Что он ещё сказал?

– Что если ты хочешь жить, Надя, то должна ему ясно показать: ты Димке не нужна. Чтобы не мечтала, не влезала, не мешала его семье.

Я облокотилась о стол. Руки тряслись. Во рту – металлический привкус. Страх. Живой. Чёртов, пронзительный.

Но и ярость.

Та, что просыпается, когда тебя пытаются заткнуть.

– Мама, ты где сейчас?

– У себя… дверь закрыла… Надя, может, нам уехать куда-то, ты же встать не можешь ещё нормально, а он такой… он как будто… не боится никого. И таким закон не писан. Он сказал, что за свою дочь и ее счастье любого закопает и думаю это не метафора была.

Я буквально вижу её дрожащие руки, слышу, как заедает замок на входной...

Я закрываю глаза. Прощаюсь с мамой.

Прокручиваю в голове тот голос. Тот номер. Тот разговор.

Валентин Михайлович. Папаша Кристины.

Ищу в телефоне вызовы. Он. Скользкий, холодный, богатый и уверенный в безнаказанности ублюдок.

Я нажимаю "набрать".

Он отвечает сразу. Спокойно. С тем мерзким самодовольством, которое слышно даже через трубку.

– Надежда, как приятно. Вы всё же решили… —

– Заткнитесь. Кто вы такой, чтобы угрожать моей матери?!

Пауза. Длинная, вязкая, противная.

– Угрозы? Надо же… Мне показалось, мы с Галиной Васильевной просто поговорили по душам. Она, знаете, очень приятная женщина. И, к счастью, понимающая. Думаю, вы тоже понимаете, Надежда, что в чужие семьи лезть нехорошо. Особенно когда ваша – уже не существует.

– Если вы… если ещё раз подойдёте к моей матери, я…

– Что? – мягко перебивает он. – Позовёте на помощь полицию? Или, может, Дмитрия? Или приедете сами? На колёсиках?

Он смеётся. Не громко. Как будто он стоит прямо за моей спиной.

– Слушайте, Надя… У вас сейчас такая уязвимая позиция. Вы одна, на вас – внимание прессы, расследование, общественное мнение. А Дмитрий… он скоро станет отцом. И я, как любой отец, хочу, чтобы мой внук родился в спокойной обстановке. Без скандалов. Без… несчастных случаев.

– Вы… подонок.

– Нет. Я просто семьянин. И, к вашему сведению, у меня длинные руки и короткое терпение. Я не люблю, когда кто-то путается под ногами. Особенно, если он не может стоять.

Клик. Он отключился.

Я села.

Глаза жгло. Не от слёз – от ярости. От унижения. От ужаса, который не имел права во мне жить, но пророс.

Они думают, что я сломана. Думают, что меня можно убрать. Пусть хоть в ад отправить хотят, плевать. Не отступлю.

Мне нужна его помощь, больше обратиться не к кому…

Вот только уверена, что просто так от него помощи не получить.

ГЛАВА 10

Громов

У брата – как всегда, хаос с налётом гламурной нищеты.

Загородный дом, конечно, на десять из десяти: камень, стекло, лестница как в «особняке мечты» на задворках Рублёвки.

А внутри – двадцать восемь лет и, как следствие, пусто между ушей и громко в колонках.

На кухне кто-то льёт что-то с пузырьками в бокалы.

На диване две девицы в мини, одна ржёт как заведённая, вторая будто думает, что ей за это сразу предложат обручальное.

Ага, щас. Они тут не за романтикой. Бабы на вечер. Без завтрака.

– Ну ты вообще, брат, охренел, – Илюха заваливается в кресло, стягивает с себя футболку, под которой каждый кубик орёт «мне не больно», хотя башка у него, кажется, давно сотрясена жизнью. – Ты зачем мне адвоката этого своего заслал?

– Какого ещё моего? – фыркаю, вытаскивая сигару из резной коробки

– Не включай мудилу. Этот Клюев – вообще из другой лиги, не просто так приехал.

– Ну а ты хотел? Чтобы за тебя, великого Ильюху Громова, одиннадцатиклассник из юрфака работал?

– Не. Просто не пойму, чего ты тут так копаешься в столице. Обычно ты улетаешь через два дня после сделки. А тут – фирмы какие-то, влив бабла. Потом Надя эта, палата, адвокаты, больница, врачи. Ты же у нас не филантроп.

Я поднимаю бровь. Братец, хоть и с мозгами в яичницу, нюх всё-таки не потерял.

– Надя... – он смотрит исподлобья, с какой-то кривой ухмылкой и молчит, а потом усмехается. – Ты чё, реально в неё втюхался?

– Я? – смеюсь в голос. – Да ты башкой об грушу стукнулся в своём ринге, если думаешь, что я могу влюбиться. Не тот возраст у меня уже, чтобы хернёй этой страдать. Но девка... интересная. С характером.

– С характером? Она же тебя при первой встрече уложила.

– За дело. Мне такие нравятся. Не сдуваются, когда на них давят.

– Ты маньяк, брат.

– А ты – олень, – бросаю и делаю глоток виски. – Влюблённый в собственное отражение.

В этот момент мой телефон вибрирует.

"Надя Зотова" – светится на экране.

Вот это уже интересно. Я делаю последний глоток. Говорю брату:

– Заткнись на минуту, сейчас слушать буду музыку получше, чем ваши девки из тиктока.

– Говори.

– …Алексей?

– Ну да. Кто ж ещё, ты же звонишь мне.

– Я… Я хочу поговорить.

– Ничего себе. Признаться решила, что ты всё-таки не такая уж колючая?

Пауза.

Я слышу, как она дышит. Знаю этот ритм – взяла себя в руки и пошла в бой.

– Я звонила не за этим.

– Окей. Валяй.

– Скажи честно. Ты прислал мне деньги на карту? Сумма огромная и в банке ничего не ответили пока.

– А тебе не всё равно, кто?

– Алексей...

– Я просто корыстный сукин сын, Надя. Мне делать нечего – я деньги трачу на женщин, с которых мне нечего взять. Помнишь?

Молчание.

– Не ври. Ты не делаешь ничего просто так.

– Умная. И с каждым днём умнее. Может, всё-таки ты мне подойдёшь?

– Что?

Она аж споткнулась о свой собственный вопрос. Вот теперь мне весело. Я слышу, как она прячет злость за зубами. У неё всегда получается быть такой: гордой, яростной, сжимающей боль в кулаке.

– Ты с ума сошёл?

– Нет. Я просто точно знаю, что ты мне интересна. А интерес – это больше, чем ты думаешь. Иногда лучшее, что может случиться, – встретить достойного врага. А ты – именно такая.

– Мне помощь твоя нужна и очень сильно.

– Интересно.

– Это правда срочно и серьезно. Я бы не просила, если бы…

– Я скоро буду, не ложись спать.

Я отключаюсь первым.

И сижу ещё несколько минут, уставившись в огонь камина.

Гордая. Упрямая. Сломанная – но не сломленная. Она позвонила. Значит – не шутки и что-то стряслось.

– Кто это был? – спрашивает брат, вваливаясь с бутылкой.

– Та, ради которой даже ты бы переехал из своего ринга в мир обычных людей.

– Так чё, жениться собрался?

– Не-а.

– А что тогда?

– Сломаю. Или она – меня. Посмотрим, кто кого первый.

И я, черт побери, даже улыбаюсь.

ГЛАВА 11

Надя

Комната казалась тесной. Не потому что мала. А потому что в ней было слишком много тишины.

Окна открыты настежь, а ночь за стеклом такая густая, будто её можно зачерпнуть ложкой. Воздух вязкий, липнет к коже. Мне душно – не от жары, от мыслей.

Второй час ночи. Я всё ещё не сплю.

На экране телефона – тишина.

Он не перезвонил. И, наверное, не приедет.

Сама не понимаю, зачем я это сделала. Набрала номер. Услышала его голос, там на фоне музыка, смех – явно не в библиотеке он сидел. И не в одиночестве.

Поговорили, а потом связь прервалась. Или он отключил.

Скорее – второе.

Час прошёл. Второй.

Я уткнулась лбом в подоконник. Может, я сошла с ума? Обращаться к нему за помощью – это всё равно что просить у хищника защиты от других волков. Но другого выхода нет. Не после того, что сказала мама. Не после того звонка. «Вы же знаете, как легко сломать шею в вашем положении.»

Я знаю. Очень хорошо знаю. Потому и жду.

Но с каждой минутой всё отчётливее понимаю: он не приедет.

Он не тот, кто бросает весёлую вечеринку, чтобы ехать к поломанной женщине, которая вчера ещё грызлась с ним о суде.

Он слишком гордый. Слишком хищный.

И как только я мысленно поставила точку – он появился.

Щелчок замка.

Я развернулась. Колени дрожат, руки соскальзывают с колёс кресла.

– Вот и дождалась, дикарка.

Голос, как всегда – с насмешкой, ленцой, и с той самой нотой, от которой всё внутри горит и бесится одновременно.

Он вошёл без стука, как к себе домой. В тёмных джинсах, с закатанными рукавами рубашки, чуть вспотевший. От машины, наверное.

И пахнет… не как обычно. Не деловым парфюмом, а чем-то резким, живым, почти звериным.

– Где твой бодрый вид, Зотова? Сдулась?

– Чего ты приехал?

– Сказала же: поговорить. Я вежливый – приехал. Или ты думала, я – как все?

Он усмехается, присаживается на край подоконника. Смотрит на меня, будто разгадывает. Или охотится.

Молчание.

– Мне нужна помощь, – выдыхаю я.

Слова даются тяжело, как будто я проглатываю собственное горло.

Он не двигается. Просто смотрит. И молчит. Вот зараза.

– Я...уже говорила и все серьёзно, – я сглатываю. – Я готова отозвать иск.

Пауза.

– Даже так? – в голосе что-то меняется, но не становится мягче – становится острее.

– Да.

– И почему такая щедрость?

– Потому что... – я вздыхаю. – Потому что ты уже и так помогаешь. Клиника. Врачи. Адвокат. Я знаю, что это не Дима. Это всё – ты. – Ну ни хрена себе, наконец-то дошло, что твой бывший на такие щедрости не способен и он дно, – усмехается он.

– Но я прошу ещё.

Он подаётся вперёд.

– Вываливай всё сразу.

– Мою мать запугали. Мне угрожают. Я боюсь.

Молчание.

– Ты хочешь, чтобы я за тебя вписался?

– Против тестя бывшего мужа. Он опасен. И думаю, что ты сам знаешь, что такие, как он, не остановятся.

– А ты сама не остановишься, если тебе дать оружие в руки. Это мне и нравится.

– Алексей...

– Не трать слёзы, Надя. Они тебе понадобятся потом.

Я смотрю на него, глаза сверкают.

– Я не прошу из жалости. Я предлагаю сделку.

– Серьёзно? Ты мне сейчас сказку про бартер начнёшь петь?

– Нет.

Мои пальцы белеют от напряжения на колёсах кресла.

– Ты не ангел. Я это поняла. Но ты – сильный. Такой, кто не отводит взгляд.

Я поднимаю на него глаза.

– Если ты поможешь… я закрою дело. Официально.

Он поднимается с подоконника. Медленно подходит.

В его лице – ни капли удивления. Только азарт. Только огонь.

– А ты, чёрт возьми, начинаешь мне нравиться всё сильнее, – шепчет он, наклоняясь ко мне.

– Не начинай.

– А я уже.

– Алексей…

– Шшш. Сделка? Тогда я в игре.

И в этот момент я понимаю: если он – дьявол, то я уже давно подписала контракт.

* * *

Я смотрю на неё.

На эту упёртую, острую, злющую дикарку – с глазами, будто она меня сейчас ножницами по горлу.

И от этого мне не хочется уйти – хочется остаться.

– Так ты, значит, решила играть по-взрослому, Надежда? – говорю спокойно, с тем ленивым тоном, который всегда выводит женщин из себя.

Именно он. Потому что в нём и усмешка, и вызов, и скрытая угроза.

Мне не надо кричать.

Я умею в тишине поставить на колени.

– Ты мне, – продолжаю, – предлагаешь сделку. Защита в обмен на… юридическое спокойствие.

– Защита в обмен на безопасность.

Она смотрит в упор. Вот так, без истерик, без бегающих глаз. Женщина, у которой не работают ноги, но не хребет.

Уважаю.

– Ладно, дикарка. Игру начали.

Прохожу по комнате. Медленно, вразвалочку. Как по рингу. Да, я не молодой щенок. Мне не надо подпрыгивать, суетиться. Я захожу – и место чувствует меня.

Сажусь в кресло напротив. Разворачиваюсь к ней.

– Ты даже не представляешь, куда вляпалась.

– Представляю, – отвечает тихо, но жёстко.

– Да ты ж, мать твою, в инвалидном кресле, Надя. Тебе вообще-то не так давно под себя приходилось…

– Хватит, – бросает.

И вот тут я впервые за вечер почти улыбаюсь. О, так у нас вспыхнуло?

– Хорошо. Не буду.

Вытаскиваю сигарету, кручу в пальцах, не зажигая.

Я курить бросил, но держать между пальцами иногда помогает думать.

– Скажи мне, зачем ты на самом деле ко мне обратилась в итоге?

– Я сказала.

– Не.

Наклоняюсь ближе.

– Ты могла бы послать. Скатиться в жалость, попросить у судьи мягкости.

– Я хочу жить. Не выживать. Не ползать. Жить.

– И решила для этого взывать к дьяволу?

Она смотрит на меня так, будто сейчас плеснёт в лицо кислотой.

И что?

Мне это чертовски нравится.

– Ты не Дима, Алексей.

– М-м. Слава Богу. А то бы повесился, – откидываюсь в кресле, закидываю ногу на ногу.

– Но ты тоже не белый рыцарь.

– А это ты выяснила, когда я заплатил за твою палату или когда привёз реабилитолога?

Молчит. Вот она. Сломанная, но гордая. Злая, но не сгоревшая. И я знаю, что внутри неё всё орёт, всё боится, всё дрожит. Но она держится. И именно поэтому я здесь.

– Хорошо. С этого момента ты под моей защитой.

– Это значит…

– Это значит, – перебиваю, – что ни один ублюдок к тебе не приблизится. Ни твой бывший, ни его тесть, ни кто бы там ни был. Пока ты моя – ты неприкасаемая. Как и твоя семья в лице матери.

Она вздрагивает.

– Я не…

– Спокойно, Надежда. Не обязательно трахаться, чтобы быть "моей". Хотя, – и тут я чуть улыбаюсь, – ты меня этим давно интригуешь.

Громов, держи себя в руках.

– Но есть одно «но».

– Конечно, – выдыхает. – Я ждала.

– С этого момента ты перестаёшь быть жертвой. Ни жалоб, ни нытья, ни соплей. Ты будешь вставать, даже если тошнит. Будешь драться, даже если страшно. Иначе – я умываю руки.

Она молчит. А потом кивает. Вот и всё. Мы договорились.

Я встаю. Подхожу ближе. Она откидывается назад, в кресле, но не отворачивается.

– Мы начали, Надя.

– И как думаешь, кто выиграет?

– Пока ты злишься на меня – у тебя есть шанс выжить.

– А если перестану

Я улыбаюсь. Медленно, криво.

– Тогда мы оба пропали.

И знаете что? Я хочу, чтоб она перестала.